Deals With Devils

На девяносто седьмой странице учебника Жана по истории искусств есть картина маслом, изображающая Сизифа. Она была написана в 1548 году венецианским мастером Тицианом, и ее можно найти в Музее Прадо в Мадриде. Жан прочитал все о художественных достоинствах картины и более широком значении произведения, о жизни художника и о коллекции других работ, частью которых является картина, но ни одна из этих вещей не является причиной того, что Жан обнаруживает, что смотрит на девяносто седьмую страницу своего учебника слишком часто, чем оно того требует. Именно миф — или, скорее, его родство с человеком из этого мифа — привлекает Жана. Это осязаемая трагедия человека, который изо дня в день должен поднимать один и тот же камень на крутой холм только для того, чтобы наблюдать, как он снова скатывается вниз, так и не достигнув вершины. В начале девяносто седьмой страницы есть вопрос, который гласит: Что на самом деле значит быть Сизифом? И Жан считает, что ответ на этот вопрос заключается в понимании того, что делает особую версию вечного наказания этого человека в подземном мире такой уникальной. На странице девяносто восемь есть еще одна картина — «Прометей в оковах» Питера Пауля Рубенса из Антверпена. В нем рассказывается похожая история о вечных мучениях, в которой человек, привязанный к валуну, должен жариться на солнце, а орел каждое утро выклевывает и съедает его печень, только для того, чтобы этот проклятый человек вырастил ее за ночь, чтобы ее можно было снова сожрать на рассвете. Легко услышать эту историю, увидеть эту картину и сопереживать судьбе Прометея. Нескончаемая пытка быть разорванным на части день за днем, должно быть, относится к числу самых неприятных способов бессмертия. Беспомощность от того, что тебя связывают против твоей воли и ты не можешь защитить себя или убежать. Но в «Мучениях Прометея» есть возможность проявить хоть какое-то милосердие, которого не хватает Сизифу. Казалось, никто, кроме него, не замечал, когда на одной из его лекций возникали картины этих мифов. Жан не может удержаться и смотрит на картину, видит, как орел, как всегда, пикирует над ним, и задается вопросом, полюбил ли в какой-то момент Прометей свою маленькую падаль. Это все, что он знал; на протяжении многих лет, десятилетий, столетий, эонов, даже в неумолимой изоляции подземного мира, единственной душой, с которой Прометей когда-либо вступал в контакт, с того момента, как он был связан, и до скончания веков, была эта птица. Несмотря на то, что человек пойман в ловушку бесконечного цикла, орел тоже в ловушке, и поэтому ни один из них по-настоящему не одинок. В этом есть утешение. В осознании того, что вы оба попали в ловушку бесконечного порочного круга, есть что-то дружеское и благородное. Жан воображает, что со временем у него даже может развиться странная, извращенная благодарность, которая, будучи поглощенной одним и тем же способом снова и снова, может стать чем-то вроде рутины между ним и его мучителем. Что он каждое утро взмывает в небеса только для того, чтобы приземлиться рядом с ним и предпочесть его тело всем остальным… что после того, как его съедают снова и снова, без потери аппетита или ненасытности, наслаждаясь теми же вкусами и текстурой мяса своего постояльца, он, возможно, обрадуется знать, что его все еще считают достойным блюдом. Он воображает, что в его положении Жан мог бы полюбить орла; что он мог бы научиться ценить боль; потому что, по крайней мере, у Прометея есть постоянный спутник, тот, кто приходит к нему снова и снова, чтобы совершить ритуал его поглощения. Он воображает, что если однажды орел перестанет прилетать, разодрав ему бок клювом, то Прометей, возможно, будет скучать по своему единственному другу и задаваться вопросом, что же он такого сделал, что его больше не считают достойным своего времени… Возможно, Жан тоже может представить себя Прометеем слишком отчетливо… Но отсутствие компаньона, с которым можно было бы разделить его муки, было не единственным фактором, который делал пытки Сизифа уникальными, и, конечно же, это был не тот фактор, который больше всего напоминал Жану его собственный. Конечно, герои этих мифов на страницах девяносто семь и восемь не одиноки в своем постоянном состоянии повторяющихся травм. Подземный мир полон таких людей, как Прометей и Сизиф, или даже тот самый Тантал, который остается так близко и в то же время так далек от всего, чего он жаждет. Но что делает Сизифа таким неотразимым, что делает его судьбу такой трагичной, так это то, что это единственная пытка, которая по своей природе должна быть причинена самому себе, чтобы по-прежнему оказывать хоть какое-то действие. Прометей не привязывал себя к скале и не призывал орла спуститься и сожрать его. Тантал не выбирал привязывать себя так близко и в то же время так далеко от фруктов наверху или реки у своих ног. Боги выбрали за них их положение и не дали им ни единого шанса на спасение; окружение ада и существа, предназначенные для поддержания их страданий, были созданы для того, чтобы приносить им нескончаемую боль. Отсутствие у них возможности попытаться уменьшить собственную боль — это часть того, что делает их такими симпатичными для среднестатистического зрителя. Но для того, чтобы судьба Сизифа свершилась, чтобы боги позаботились о том, чтобы его страдания были равны страданиям от его предполагаемых преступлений, он должен быть свободен в выборе решения невыполнимой задачи — поднять этот тяжелый камень на холм; и он должен выбирать это каждый раз, невзирая на все доказательства того, что это бесполезная задача. Рядом с ним нет никого, кто мог бы отвезти его на гору. За ним не гонятся монстры, и рушащиеся фундаменты не настигают его, чтобы сделать его усилия необходимыми. И если бы только страх перед возмездием богов заставлял его пытаться снова и снова, то… конечно, после стольких неудачных попыток он начал бы задумываться, может ли наказание за отказ быть намного хуже. Значит, он поступает так с собой не потому, что должен. И если бы он толкал этот валун не по своей воле, если бы он был просто безмозглым зомби, которого заставляли выполнять эту задачу без каких-либо собственных размышлений или усилий, тогда его задача не была бы такой мучительной; он мог бы просто позволить тому духу, который овладел им, полностью захватить его и стать более внимательным наблюдателем за своей собственной судьбой. Чтобы Сизиф действительно страдал, как и было задумано богами, у него должен быть свой собственный набор причин, свое собственное внутреннее безумие, заставляющее его так сильно желать, чтобы этот валун достиг вершины горы с помощью одних его рук. Его наказание должно быть таким, которому он добровольно подвергает себя снова и снова — задачей, с которой он каждый раз борется одинаково, несмотря на то, что знает, что это не сработает. Потому что не работа сама по себе является его мучением, не предсказуемое разочарование от того, что он никогда не достигнет вершины, а выбор — надежда и безумие, которые заставляют его делать это с самим собой, делают его страдания настоящими. Вот что значит быть Сизифом. Совершать одну и ту же ошибку — выбирать одну и ту же невыполнимую задачу — снова и снова. Быть творцом своих собственных страданий и никогда по-настоящему не рассматривать возможность того, чтобы позволить себе (или камню) просто отдохнуть у подножия этого холма. Так сильно хотеть достичь вершины со своим бременем на плечах, что не имеет значения, сколько раз ты потерпишь неудачу. Ты делаешь это снова. Выбираешь тот же путь. Снова терпишь. И снова. И снова… Жан иногда ощущает себя в малой доле Сизифом (или его гораздо менее могущественной и гораздо более смертной версией). Тот, кто не только должен толкать валун и смотреть, как он скатывается обратно, но и кого этот валун давит и сбивает с ног каждый раз, когда ему не удается перевалить его через этот непреодолимый холм. У него нет силы богов, которая подпитывала бы его самонаказания. Его печень не восстановится после потери. Повреждения, которые он получает, остаются и усугубляются, становясь новыми препятствиями на его пути. И поэтому каждый раз, когда валун прокатывается по его ноге, или раздробляет руку, или врезается в спину, его тело становится немного слабее, разум — менее уверенным, а его способность по-прежнему толкать этот валун вверх по склону становится немного менее вероятной, чем в предыдущей попытке… Он знает, что однажды уже не сможет встать на ноги. Он знает, что однажды будет невозможно даже стоять, не говоря уже о том, чтобы найти в себе силы взяться за невыполнимую задачу, поставленную перед ним. И в этом смысле его судьба едва ли не милосерднее, чем у настоящего Сизифа; хотя в данный момент ему может казаться, что он находится в бесконечном аду, он знает, что его страдания конечны, и что, следовательно, так или иначе, они когда-нибудь закончатся… И все же именно осознание того, что он может вынести лишь ограниченное количество, усугубляет его собственную форму постоянной пытки. Он не какое-то мифическое существо, у которого впереди вечность, чтобы все исправить. Он просто человек. Обычный мужчина из плоти и крови. У него нет богов или королей, которые могли бы приговорить его к такой судьбе. И он все равно выбирает ее. Никто не просит его пытаться снова и снова делать невозможное, и неважно, сколько раз эти усилия будут вознаграждаться только новой болью. Но он это делает. Он решил — исключительно по своей собственной воле, без каких-либо реальных подсказок или обещаний из внешнего источника — продолжать толкать этот камень вверх по пресловутому склону. Он один выбрал эту судьбу. Он один решил даже попытаться затащить тот же тяжелый валун на этот же крутой холм. Он один решил катить его в гору, а не вниз. Позволить ему раздавить себя. Раздавить снова. Не дать себе возможности отдохнуть или залечить раны, полученные после последней попытки. Снова страдать. Снова настаивать на своем. Страдать еще сильнее. Повторять одно и то же. И снова. И снова… И на каком-то уровне он понимает, что это безумие. Он знает, что это может закончиться только еще большей болью. Он знает, что никогда не достигнет вершины горы, сохранив в целости себя и свой камень. И все же… И все же Жан Моро постоянно обманывает себя, заставляя верить, что на этот раз он может быть любим. Верить, что он достоин этого. Верить, что кто-то будет хотеть его так же сильно, как он хочет их. Верить, что «долго и счастливо» можно достичь, преследуя кого-то, кто просто никогда не будет чувствовать то же самое. Верить, что на этот раз все будет по-другому. Верить, что на его пути больше нет препятствий. Верить, что его страдания можно преодолеть, если на этот раз он просто продвинется немного дальше. Верить, что у него все еще остались силы для еще одного восхождения на холм. Верить, что на этот раз он доберется до вершины. Верить, что на этот раз валун не прокатиться по его и без того избитому телу. Верить, что на этот раз ему не будет больно…

***

Но это и есть то, что на самом деле значит быть Сизифом. Значит, что независимо от того, что он делает, все всегда вернется на круги своя. Значит, что с каждым разом будет хуже.

***

Все заканчивается. А Жан начинает. И все заканчивается.

***

И в последствии он становится еще более избитым и разбитым. И он вкладывает еще немного сил в новые попытки. А в результате он теряет еще одну маленькую часть себя.

***

Все заканчивается. А Жан начинает.

***

И все заканчивается. И он выбирает снова пройти этот путь.

***

И снова. И снова.

***

И это безумие — абсолютное мазохистское безумие — просто не отойти от валуна, пока у него еще есть ноги, не остаться у подножия этого холма и не прислониться к валуну там, где он лежит естественным образом. Но он все повторяет. Было бы безумием полагать, что он когда-нибудь добьется успеха в более слабом состоянии, где раньше терпел неудачу в более сильном. Но он делает это снова. Это безумие — верить, что валун станет хоть немного легче, а холм — менее крутым; и все же он повторяет попытку с той же бредовой надеждой, с какой делал последние миллион и один раз. Это безумие, и он это знает, но все равно его к нему неминуемо тянет.

***

Все начинается с поцелуя. С надеждой, что они действительно так думают… И заканчивается осознанием того, что это ничего не значило…

***

Он пытается снова.

***

Все начинается с объявления. Нил подходит к нему и говорит, что любит его. Тяжелым камнем его возлюбленный заползает к нему на колени, и целует его в лицо, умоляет его сказать «да» этому. Сказать «да» им. С истинным желанием смотрит ему в глаза и говорит, что он хочет — хочет, чтобы он был его — что он хочет быть с ним, потому что он знает, что они будут нежны друг с другом — потому что он знает, что они бы никогда не причинили друг другу боль, как и многие другие, что делали это с ними, а после… И заканчивается это тем, что на его бедре вырезано имя его партнера, а под ним — метка для подсчета очков. Его лучший друг был настолько травмирован и предан им, что покинул свое тело, чтобы не страдать от воспоминаний об их первом совместном разе. С предательством от осознания того, что они причинили друг другу гораздо большую боль, чем кто-либо другой до них…

***

Он пытается вновь.

***

Все начинается с заверений, что он не шутил. Что, хотя Нил лгал об обстоятельствах, которые привели к их взаимному насилию, он не лгал о том, что хотел его другими — менее физическими — способами. Нил произносит это снова, произносит по-другому, придает слову новое значение — или его отсутствие, — чтобы они могли сказать это друг другу так, чтобы это имело значение только для них. Следующие три месяца он проводит, веря, что они перешли на другую сторону партнерства и теперь преданы друг другу больше, чем когда-либо прежде; что то, что у них есть, может быть, не то, что другие люди воспринимают как отношения (потому что они не целуются, не занимаются любовью и не говорят о своих истинных чувствах вслух…) но это они, и он не променял бы это ни на что на свете. Потому что только им решать, что они значат друг для друга. Только им решать, что означает их набор тире и точек… Но спустя месяцы все заканчивается осознанием того, что для Нила это никогда не означало того же самого. То, что Жан считал вершиной холма, на самом деле было всего лишь небольшим выступом, который прогибался у него под ногами. С ним, притворяющимся, что он не был раздавлен сильнее, чем когда-либо прежде, этим последним падением камня. С ним, избавляющим этот камень от чувства вины за то, что он узнал, что Жан поверил, что это он подтолкнул его к вершине холма…

***

Он пытается вновь.

***

Все начинается с обещания. С его партнером, который клянется однажды вернуться за ним, чтобы они могли сбежать вместе — чтобы они действительно могли быть вместе, как им и было суждено всегда. С Нилом, который говорит ему, что они действительно хотят одного и того же, и что, когда они оба будут свободны, они, наконец, смогут это заполучить. Жан ждет, и ждет, и он обменивается ежедневными напоминаниями о своих молитвах. Они сигнализируют друг другу о своем намерении однажды снова быть вместе, чего бы это им ни стоило. И ему одиноко в этой темноте без своей тени, но он знает, что ожидание того стоит, когда его вторая половинка наконец вернется, чтобы вывести их обоих на свет… И все заканчивается неожиданно, несколько месяцев спустя, когда Жан вместе со всем остальным миром узнает, что его маленький ворон даже не собирается возвращаться. Что теперь он лис. Что при дневном свете он счастливее, чем когда-либо был с ним в тени…

***

Он пытается снова.

***

Все начинается с напоминания. Набор фотографий, которых не должно было быть, которые свидетельствуют о том, что он никогда по-настоящему не был забыт, что человек, который однажды поцеловал его в день рождения, все еще думает о нем. И это доказательство того, что когда-то они были вместе, и, возможно, однажды они все еще смогут быть вместе. И в тот день, когда он, наконец, увидит его воочию, он увидит еще больше фотографий. Его партнер бросается к нему в объятия со слезами на глазах, говорит «хорошо» и говорит, что никогда не хотел его бросать. С новым осознанием того, что он на самом деле боролся сильнее, чем когда-либо, пытаясь спасти его от ужасов этого места. С пониманием того, что их ожидание будет более долгим и сложным, но что их конечная цель — воссоединиться когда-нибудь — осталась прежней… И все заканчивается тем, что они придумывают сюжет, чтобы «изобразить ложь» для прессы. Общественность объявляет их «Ромео и Джульеттой» из экси. Рико напоминает, что их история была трагедией, которая закончилась их ранней кончиной. С напоминанием о том, что они никогда не смогли бы открыто любить друг друга, пока были заперты в своей позолоченной клетке…

***

Он пытается снова.

***

Все начинается с искры ревности. При виде Нила в костюме, проявившего инстинкт защитника и собственника, когда он увел его с банкета. С заботой и благодарностью, которые он проявил за последний шрам, который Жан заработал на его имя. С доказательством того, что для него было важно, был ли Жан с кем-то еще. Со своим партнером, который упрекает его за то, что он не раскрыл природу своего прежнего «увлечения» Кевином Дэем. Жан заверяет его, что они расстались, как только стало ясно, что есть возможность. С Нилом, который схватил его за руку перед тем, как они вернулись на корт, и сказал, что все еще любит его, в своей обычной молчаливой манере. С подтверждением того, что они по-прежнему принадлежат друг другу и всегда будут принадлежать… И все заканчивается звонком от человека, у которого не должно было быть его номера, и сообщением, что Нил уже ушел к другому. И осознанием того, что он испытывает к этому новому партнеру чувства, которых никогда не испытывал к нему. И оскорблением от того, что ему сказали об этом постфактум. Словно кинжал вонзился ему в спину, когда Эндрю Миньярд попросил у него совета, как заставить Нила обрести освобождение, которого он никогда не хотел от Жана. С сообщением, в котором его обзывают лжецом за то, что он сказал, что с ним все «хорошо», без малейшего намека на лицемерие или раскаяние со стороны человека, который послал своего нового любовника сообщить ему, что его заменяют, вместо того, чтобы сказать ему об этом в лицо…

***

Он пытается снова.

***

Все начинается с жертвы. Жан хотел для Нила самого лучшего, даже если это означало, что он не будет его частью. Он узнал, что роман, который его партнер завел в его отсутствие, был даже не любовью, а просто злополучным проявлением похоти. Жан понял, что Нил заслуживает гораздо большего. Он не только предоставил Эндрю информацию, которую тот просил, но и дал ему совет, который, как он знал, заставит другого мужчину влюбиться в Нила так же, как и он сам. Он предложил им участвовать в гонках, чтобы влюбить его в смех Нила. Или попросить его обнять его сзади, чтобы он увидел, как приятно держать его в своих объятиях. Или рассказать ему о самых привлекательных местах на его шее и плечах, чтобы он мог поддаться тому же зову сирены и стать тем, кто заставит Нила раскрыться от твоего поцелуя. Все началось с того, что Жан потянул за ниточки, которые, как он знал, позволят Нилу и Эндрю найти удовлетворение друг в друге, хотя было ясно, что Жана просто недостаточно, чтобы обеспечить самого Нила. Потому что, насколько он знал, он должен был ненавидеть человека, который украл сердце его партнера прямо у него из-под носа, но он знает, что не может этого сделать, потому что он также тот человек, который помогает сохранить жизнь самым близким ему людям. Потому что он в определенной степени благодарен Эндрю за то, что тот не остановился ни перед чем, чтобы обеспечить безопасность и счастье своего партнера, как он его и просил. Потому что ты не можешь ненавидеть обезьянью лапу за то, что она закрылась, когда ты сам загадал желание… И все закончилось сбивающим с толку отрицанием Нилом того, что это вообще что-то изменило. Когда он сказал, что это «ничто», которое у них с Эндрю началось, не означало, что «когда-нибудь» их отношения должны закончиться, прежде чем они смогут по-настоящему начаться. С заявлением, что он все-таки не передумал. Настаивая на том, что он «никогда» не изменит своего решения о совместном будущем, он просто хотел, чтобы у него было настоящее с кем-то еще, кто помог бы ему выжить. С редким случаем, когда валун, казалось бы, сам катится в гору, но при этом еще больше разбивает ему сердце…

***

И он пытается снова.

***

Все началось с его ухода. С пониманием того, что это «дело», в котором от него ожидали участия, было всего лишь еще одной вещью, которую ему пришлось вытерпеть ради счастья Нила. Что если он хочет достичь обещанной ему «вечности», то однажды ему нужно позволить кому-то другому составить компанию его партнеру на всю ночь, пока он не сможет занять свое законное место рядом с ним. С болью осознания того, что его партнер не «ждет» его, как Жан ждал Нила; но с уверенностью в том, что, несмотря на то, что орел временно клюет его в бок, это всего лишь временно… И все закончилось тем, что их величайший секрет и стыд стали известны всему миру. С напоминанием о том, что у Нила были все основания искать удовольствия у кого-то другого, когда Жан причинил ему непоправимую боль в прошлом. Когда весь мир внезапно узнал, что именно он сделал, чтобы заслужить эти нескончаемые мучения. С грубой и неприкрытой правдой о том, что его одновременно прославляли и порицали за совершение преступления, на которое он никогда бы не решился сам, но все равно совершил. Люди с вожделением наблюдали за его страданиями и снова и снова бросали в него камни, когда он уже был раздавлен тяжестью валуна на спине…

***

Он попытался снова.

***

Все началось с азартной игры. Под голодным взглядом Нила Жан воплотил в жизнь единственный оставшийся у него план, как сохранить им обоим жизнь и быть вместе; с помощью Аве Марии привлечь общественность на свою сторону, сделать их любовь друг к другу достоянием общественности, чтобы им больше не нужно было прятаться за запутанной полуправдой и страхом возмездия со стороны завистливого короля. Все началось с того, что они выложили все свои карты на стол. Когда они честно рассказали о «почти» — «не совсем» — «одном дне» их отношений и поверили, что вместе они либо утонут, либо выплывут, когда, взявшись за руки, прыгнули с того обрыва. С той трагической ностальгией, с какой они вдвоем, будучи в жалких сантиметрах от могилы, все еще отпускали шуточки, расположились в крошечной ванной, пока Жан стриг его волосы. Все началось с того, что он наконец-то смог рассказать миру самые счастливые моменты своей истории любви, с того, что посмотрел ему в глаза, когда он, наконец, озвучил то, чего так долго ждал, чтобы сказать вслух. Рассказав Нилу, как долго он толкал этот валун вверх по склону, но заявив, что оно того стоило, потому что теперь они наконец-то были на вершине. С признанием в вечной любви к нему на весь мир, потому что он больше не боялся того, что произойдет, если он скажет богам, что победил их. Он ждал, что услышит, как ему это повторят в ответ, ждал, что у камня вырастут собственные ноги и он возьмет его за руку, чтобы они могли вместе спуститься с другой стороны. С ожиданием ответа на вопрос ведущей и, наконец, с уверенностью зная, в какой момент его «невыполнимая задача» все-таки станет «возможной». Ожидая подтверждения того, что его безумие с самого начала было всего лишь проявлением многострадального гения «истинных художников», и что его любовь к Нилу станет результатом его величайшего шедевра в истории… И все закончилось осознанием того, что он действительно сошел с ума. Осознанием того, что это была заведомо проигрышная игра. Ошеломляющим открытием, что он снова все это выдумал. От унижения видеть, как Нил смотрит на него в абсолютной панике и ужасе, прежде чем сбежать с места преступления. От осознания того, что он сделал это с ним. От осознания того, что он сделал это с самим собой. От осознания того, что он снова сделал это с ними обоими…

***

Он не может повторить попытку.

***

Не может. Он разрушался снова и снова, и каждый раз это наносило еще больший ущерб его психике, из-за чего встать на ноги было гораздо труднее, чем в прошлый раз. В груди у него ноет, а на плечах лежит тяжесть, из-за которой каждый вдох кажется большим усилием, чем он того стоит. И это причиняет боль, Боже, как это больно, но, несмотря на то, в каком состоянии он находится, несмотря на то, что он знает, что не переживет еще одного раунда своего сизифова ада, он знает, что боль — не настоящая причина, по которой он не может пройти через все это снова. Настоящая причина в том, что это означало бы сделать то же самое с Нилом. Настоящая причина в том, что он знает, в какое положение он только что поставил своего партнера. Настоящая причина в том, что их выживание зависит от того, удастся ли им опровергнуть эту лживую историю, где он был достаточно близорук, чтобы считать правдой. Настоящая причина заключается в том, что теперь он знает, что идея, где Нил «влюблен в него», никогда не была для него ничем иным, как игрой; но теперь Нил знает, что единственным «действием» для Жана было притворяться, что это не так. Настоящая причина в том, что занавес над ними обоими был опущен. Настоящая причина в том, что он знает: Нил теперь видит камень, он видит холм, он видит, как Жан медленно подводит себя все ближе и ближе к могиле в своих попытках быть ближе к нему… И он знает, что Нил, самоотверженный и упрямый до невозможности Нил, в конце концов убедит себя, что любит его. Он будет лгать Жану, себе, всему миру и говорить, что любит его, потому что не хочет причинять ему еще больше боли. Он пожертвует своим счастьем с Эндрю, чтобы быть с ним, потому что, по его мнению, этого хочет от него Жан. Он скажет, что хочет быть с ним, хотя на самом деле это не так, потому что он думает, что это избавит Жана от участи снова страдать из-за этого «одностороннего» стремления. Он скажет, что «влюблен в него», когда не сможет избавить его от неловкости из-за того, что он был единственным, кто сказал такое в прямом эфире. Но это будет неправдой. Это никогда не будет правдой. Так же, как поцелуй на его день рождения. Или когда он впервые сказал, что любит его. Или обещание, что он вернется. Или сотни маленьких заверений и напоминаний, которые они посылали друг другу каждый вечер. Или все, что он говорил во время того интервью. Ничего из этого не было реальным. Жан был безумцем. Он был психом, который создал целую вселенную, в которой Нил мог чувствовать то же самое; и он цеплялся за нее изо дня в день, несмотря на неопровержимые доказательства того, что это всего лишь фантазия. Он сам стал мстительным Богом и наказал себя за то, что влюбился в того, в кого не должен был, заставив себя страдать во имя этой совершенно недостижимой цели, и теперь он стал еще и злодеем в истории Нила. Он загнал их обоих в ловушку, и единственным выходом для них было продолжать притворяться, что его фантазии реальны. Каждый день, начиная с этого момента и до конца их карьеры — до конца их жизни — им нужно было продолжать разыгрывать фарс о том, что они оба влюблены и между ними все в порядке. Но это, как и все остальное, было ненастоящим. Теперь уже слишком поздно что-либо менять. Теперь они вместе в ловушке. И у них остается только два варианта развития событий. Либо Жан становится орлом на стороне Прометея. Он позволит Нилу лгать ему и самому себе и говорить, что любит его в ответ. Он заставит своего лучшего друга страдать из-за того, что тот позволил Жану съесть его заживо своими нежелательными ухаживаниями, и надеется, что со временем он научится любить своего орла так же, как, по его мнению, чувствовал бы себя на месте Прометея… Или Жан в последний раз запустит в себя валун. Он позволит ему размельчить себе кости так, чтобы повторная попытка стала невозможной. Он оставит этот тяжелый камень, который никогда не просил, чтобы его несли, лежать у подножия холма, а сам останется на вершине в полном одиночестве, поддерживая небо и надеясь, что однажды эти раны в его теле заживут. Надеясь, что они все же смогут каким-то образом повернуть камеры и выстроить повествование таким образом, чтобы создать иллюзию того, что они оба находятся вместе на этом холме. И если это не удастся, если Жан не сможет сыграть достаточно убедительно для них обоих, тогда он будет тем, кто вырвет себе печень в качестве последнего акта раскаяния перед богами… В конце концов, это вообще не выбор. В конце концов Жан позволит валуну задавить его раз и навсегда и останется лежать на земле, где ему и положено быть. В конце концов Жан прижмет его к себе в последний раз, чтобы попрощаться, а затем он будет бороться за то, чтобы сдержать свое обещание Кевину Дэю единственным доступным ему способом: избавляя себя от бесконечного искушения еще раз попытаться взобраться на эту гору или позволить себе стать орлом, и вместо этого хоронить себя глубоко под землей. В конце концов Жан возвращается в гнездо и вырывает девяносто седьмую страницу из учебника по истории искусств, чтобы его космическое отражение больше не могло издеваться над ним. Затем он вырывает и девяносто восьмую. И девяносто девятую. И сотую. Он разрывает все их на части, потому что больше не заслуживает того, чтобы смотреть на такие прекрасные вещи. В конце концов, он зарывается лицом в подушку, которая несколько месяцев назад перестала пахнуть его партнером, и принимает тот факт, что больше никогда и не будет. Он начинает кропотливый процесс, пытаясь снова собраться с силами, чтобы хотя бы стать похожим на мужчину. Он скорбит, скрываясь за похоронной маской улыбки, и надеется, что никому не будет дела до того, чтобы уличить его в блефе. Он разбивает себе сердце, не отвечая ни на одно из коротких сообщений Нила с «хорошо», потому что он знает, что на самом деле для них это разные вещи, (и потому что в обоих случаях это будет ложью и притворство не даст ни одному из них шанса оправиться от этого). В конце концов он получает еще одно сообщение от Эндрю Миньярда, которое еще больше обостряет ситуацию. Он снова смиряется с судьбой помогать кому-то другому добиться расположения Нила, потому что его бывший партнер заслуживает того, чтобы ему ответили той же любовью, даже если это будет кто-то другой, а не Жан. В конце концов, он принимает тот факт, что лучшее, что он может сделать для своего бывшего партнера, его маленького ворона, превратившегося в лиса, его орла-падальщика, — это освободить его. Он признает, что если валун когда-нибудь доберется до вершины холма, то это только потому, что Жан помог другому мужчине, более достойному, доставить его туда, прежде чем уйти, чтобы они могли насладиться пребыванием на вершине без того, чтобы он испортил им настроение. В конце концов, он пускает корни и становится плодоносящим деревом, потому что что еще он может сделать, когда знает, что все остальные попытки были бы бесполезны? Когда все, чего он на самом деле хотел, — это чтобы Нил был счастлив? Когда он знает, что искушения змеи на его дереве приведут только к дальнейшему безумию? Когда он знает, что если поверит лжи Эндрю о том, что еще есть надежда, что это только заставит их троих скатиться с этого холма? В конце концов… Он пытается снова. В конце концов, он ничего не может с собой поделать. В конце концов, это печальная и неизбежная судьба таких идиотов, как он и Сизиф, — всегда пытаться снова. В конце концов, он знает, что этот камень снова покатится вниз по склону. И в конце концов он понимает, что это будет последний раз, прежде чем он действительно убьет его. Но в конце концов он слышит, как его зовут по имени, и все равно бежит. Потому что, в конце концов, нет предела страданиям, которые он готов вынести ради Нила Джостена; нет предела безумию, которое является его надеждой на настоящую и взаимную любовь; нет предела его бесконечной преданности задаче проходить через это снова и снова, и снова… Потому что, в конце концов… …вот что на самом деле значит быть Жаном Моро.

***

Нил медленно приходит в себя, его конечности отяжелели, а разум затуманился. Он смутно ощущает тепло рядом и под собой, знакомый и успокаивающий запах в воздухе… Бальзам-ополаскиватель с лавандой и скраб для тела с морской солью, свежемолотые зерна эспрессо и мякоть цитрусовых, аромат розмарина и стирального порошка для белья. Запах летнего утра на побережье Средиземного моря. Запах… — Жан. — Нил скорее чувствует, чем слышит, как у него вырывается вздох, когда он с облегчением прижимается к партнеру еще сильнее. Тяжелые руки слепо тянутся к какому-то маленькому кусочку ткани и нащупывают знакомые шрамы, скрытые под ней. Он прижимается щекой к его бедру, кладет голову ему на колени, а мозолистые пальцы Жана пропускают волоски на его голове… Но то, как рука его партнера замирает при движениях Нила и как он зовет его по имени, напоминает ему о том, почему его пребывание здесь невозможно. Воспоминания о последних двух неделях, а на самом деле о последних трех с половиной месяцах, разом нахлынули на него, и он вспомнил, что он больше не в гнезде… Но это должен быть Жан. А это значит… Нил как следует открывает глаза, щурится от яркого света над головой и отстраняется, чтобы разглядеть человека для которого ему не нужно зрение, чтобы видеть. И, конечно же, каким-то образом Жан Моро смотрит на него в ответ, выглядя таким же удивленным, увидев его здесь, как и он сам. — Жан… — повторяет Нил с еще большим замешательством. — Что…? Несмотря на то, что он уже прикасается к нему, уже приходит в себя после того, как, по-видимому, задремал, положив голову на колени Жана, Нил также проводит пальцами по все еще заживающим синякам на его лице, просто чтобы убедиться, и громко спрашивает: — Я сплю? Жан хватает его за руку и отводит ее, отвечая на вопрос. — Удивительно, но нет… Я ожидал, что ты не проснешься еще, как минимум, несколько часов, но у тебя есть привычка вести себя совсем не так, как я ожидаю. Нил оглядел комнату и понял, что они лежат на диване в кабинете Эбби. Он увидел позаимствованную стойку для капельниц и кое-какие принадлежности, расставленные в углу комнаты, и теперь, прислушиваясь, слышал, как Эндрю спорит с Эбби и своим братом о том, что они не могут лечить Нила без его на то разрешения… Все еще пытаясь собраться с мыслями и вспомнить, как именно он сюда попал, Нил повернул голову к Жану, чтобы задать ему вопрос. — Как я…? Как ты…? — Эндрю позвонил мне после того, как ты упал в обморок, — объяснил Жан. — Насколько я могу судить, он отнес тебя сюда, пока я готовился к посадке на самолет. При напоминании о его обмороке, а затем и унизительном напоминании о том, когда именно и где он потерял сознание (и что они делали), Нил поймал себя на том, что спрашивает: — Это… С Эндрю все в порядке? Я не… Жан слегка сжал челюсти и, оглядев книги на полке в другом конце комнаты, заверил: — С ним все в порядке, ты на него не наступил или что-то в этом роде… Его самолюбие, возможно, немного пострадало, а яйца зазвенели, но физически он по-прежнему невредим. Нил почувствовал, как его лицо вспыхнуло, а кровь застыла в жилах при мысли о том, что Эндрю рассказал ему и об этой части его краха, но самозащита имела гораздо меньшее значение, когда Нил осознал вторую половину этого уравнения. — Как ты добрался сюда так быстро? Ты сказал, что сел на самолет, но почему Рико позволил тебе это? Разве у тебя нет игры в эти выходные? У Жана было такое выражение лица, какое появлялось у него только тогда, когда он пытался придумать, как солгать, не наврав с три короба, но все еще не глядя Нилу в глаза, пока объяснял: — Воронам я не нужен, чтобы как обычно обыграть Беркетсов. И я не дал Рико шанса сказать мне «нет». Я пошел к тому, кто на голову выше… — …Ичиро. — Нил понял единственное, что это могло означать. — Ты заключил сделку с Ичиро, ты… Жан, что ты сделал? Жан проглотил остатки слюны и убрал еще один локон с лица Нила, не глядя на него, когда ответил: — Ничего такого, что нельзя было бы исправить, если ты беспокоишься об этом. Сейчас я здесь, и это главное. — Но Жан… — В конце концов, не потребовалось много усилий, чтобы убедить его. Фанаты с энтузиазмом настаивали на том, чтобы мы «переделали» наши планы на годовщину. Они ждали, когда мы проведем выходные вместе, чтобы компенсировать то, как катастрофически закончились предыдущие… Интернет, похоже, тоже считает Хэллоуин «самым веселым праздником», так что многие фанаты уже подозревали, что довольно скоро мы опубликуем наши совместные «осенние прогулки». Я сказал ему, что для нашей маркетинговой стратегии было бы лучше дать фанатам то, чего они хотят, и показать тем, кто все еще выступает против нас, что мы их не боимся… Он согласился. — Но не за просто так. — Заключил Нил. — Если бы речь шла только о рекламе, он бы подписал с нами контракт на большее количество интервью и фотосессий. Если он позволил тебе пропустить игру в последнюю минуту только для того, чтобы опубликовать несколько фотографий в наших аккаунтах, ты должен был дать ему дополнительный стимул. — Это не имеет значения, Нил. Дело сделано. Все, что мы можем сейчас сделать, это обеспечить своевременную оплату остальной части… Это означает, что тебе, — сказал Жан, бросив на него короткий взгляд, который все еще не достиг зрительного контакта, — нужно будет дать свое согласие медсестре и другому медицинскому персоналу на твое лечение. Эндрю не подпускал их к тебе без этого, но если мы собираемся в эти выходные заняться вырезанием тыкв и дешевым пойлом, тебе нужно быть в лучшей форме для этого. Нил подавил чувство вины и стыда и кивнул в знак согласия. — Ладно… скажи им, что они могут сделать все, что им нужно. Жан кивнул и отправил кому-то сообщение, прежде чем сообщить ему. — Сейчас тебе нужно отдохнуть. Ты уже несколько недель не высыпался. — Ты тоже. — Нил догадался и обвинил его одновременно, заметив темные круги под глазами Жана, которые появились еще до игры. Жан не подтвердил и не опроверг очевидное, просто заключил сделку, с которой у Нила не было возможности не согласиться. — Сначала ты, маленький лис, кто-то должен присмотреть за тобой, пока медики делают свою работу… Я лягу спать, когда тебе станет лучше. Нил был слишком измучен, чтобы сказать «нет», и он рассудил сам с собой, что, какое бы лекарство они ни ввели в капельницу, оно все равно приведет его в упадок сил, так что ему придется смириться с этим, независимо от того, будет ли Жану оно нужнее или нет. Но ему это не нравилось. Ему никогда не нравилось, когда Жан еще больше страдал из-за него… С этого ракурса Нил мог по-настоящему оценить длину и густоту ресниц Жана. Резкость его подбородка. Ямочки на щеках и маленькие морщинки в уголках глаз, когда он щурился. Слегка изогнутый нос, видимо, из-за того, что его часто ломали. То, как свет играет в его серых глазах, превращая их в серебро. Все эти привлекательные черты, которые он никогда раньше не позволял себе в полной мере оценить в своем партнере. — Я так и не придумал для тебя подходящего ласкательного прозвища… — С улыбкой заметил Нил, когда ему в голову пришла новая идея. — Murène? Жан фыркнул на него с отвисшей от обиды челюстью: — Угорь? Ты хочешь называть меня своим угрем? — Ну, тебе не понравилась идея быть форелью. — Нил продолжил дразнить. — И поэтому ты решил, что мурена — это более романтичное блюдо? — А что в этом плохого? Есть известная итальянская песня о любви к угрям, которую ты знаешь. — Какая песня? — О, ты знаешь. — Ухмыльнулся Нил, на этот раз протягивая руку, чтобы убрать прядь волос с лица Жана, и тихо напевая им обоим, глядя в эти широко раскрытые серебристые глаза. — Когда луна поражает твой взор так же, как огромная пицца… это и есть мурена. Жан рассмеялся, закатив глаза, и снова оттолкнул руку Нила, но на этот раз удержал ее, все еще посмеиваясь про себя, поправляя: — Это и есть любовь, Нил. Amore. Это и есть любовь. — Ага, — сказал Нил с трепетом в груди, когда произнес это. — Это… Улыбка медленно сползла с лица Жана, когда он понял, на что намекал Нил, он снова опустил руку и, отвернувшись от него, проговорил сквозь стиснутые зубы: — Не надо… Я знаю, что ты пытаешься сделать, и я не могу тебе позволить. Это не… Ты не обязан делать это для меня, Нил… На самом деле, я бы предпочел, чтобы ты этого не делал. Просто это вдвойне больнее. Нил открыл рот, чтобы возразить, но потом увидел, с каким трудом Жан сдерживает слезы, и решил, что ему лучше просто держать рот на замке. Он извиняющимся кивком выразил согласие со своим партнером и постарался выглядеть не слишком подавленным, когда остальные вернулись в комнату, чтобы дать ему лекарство и обозвать его тупицей за то, что он настолько все запустил. С этого он тоже не стал возражать. Он реально идиот. И это было вдвойне больно — быть так близко к тому, чего он хотел, и в то же время так далеко. Но не было предела тому, что он был готов вытерпеть ради Жана Моро. Он всегда делал все возможное, чтобы избавить своего партнера от дальнейшей боли. Вот что значит быть Нилом Джостеном.