Deals With Devils

Он пробыл там гораздо дольше, чем следовало, внутренне удивляясь тому, как легко пришел сон к его хронической бессоннице, когда Жан Моро обхватил его тело (и собственные глаза Эндрю смотрели в его глаза, когда они медленно закрывались). В большинстве случаев Джостену требовалось не менее сорока минут ворочания с боку на бок, прежде чем он наконец засыпал, но в ту ночь казалось, что в тот момент, когда в разговоре наступало затишье продолжительностью более пятнадцати секунд, он просто… вырубался. В мире не осталось ни единой тревоги. Было ли это на самом деле так просто, когда его «партнер» вернулся к нему в постель? Или сказалось переутомление за последние несколько недель? Или даже просто «несправедливо удобная» постель Эндрю, от которой его кролик постоянно в восторге? Какое-то сочетание всего этого? Что бы это ни было, на Моро это, похоже, не произвело такого же эффекта (который, казалось, был более склонен относиться к своей должности так, словно это была карьера, к которой он готовился всю свою жизнь). Вместо этого он лежал на боку, одной рукой подперев голову, чтобы было удобнее наблюдать за лицом Нила (и за ровным подъемом и падением его дыхания), а другой продолжал обнимать Джостена за талию, прижимая его к себе, как будто иначе его унесло бы в море. Вдобавок к этому, их ноги переплелись, как неправильно расставленные ложки в захламленном ящике для столовых приборов, и между ними не оставалось ничего, кроме малейшего просвета. Как будто им нужно было больше точек соприкосновения. Как будто они никогда не смогут быть достаточно близки, если только не сольются телами друг с другом и не станут единым целым. На самом деле, единственной частью Нила, которую Жан не подпускал к себе в качестве защитника и собственника, была рука, которая вместо этого потянулась через матрас к Эндрю. Эндрю, всегда отличавшийся противоречивостью, вообще не вступал с Нилом в физический контакт. Просто пересчитывал едва заметные шрамы на костяшках пальцев или веснушки на щеках, глядя на своего кролика и гадая, действительно ли тот уже спит или только притворяется. — Ты уверен, что это нормально? — Жан прошептал это так нежно, что Эндрю не сразу понял, что слова были обращены к нему. — Что "нормально"? — Спросил Эндрю в ответ. — Это… Мы делим пространство на двоих… Ты не останешься с ним на ночь… Я чувствую себя эгоистом, крадущим у тебя и твою постель, и твоего партнера по постели. — …ты можешь разбудить его и отправить в какую-нибудь другую кровать в этом доме, если это тебя беспокоит. — Я сказал, что это было бы эгоистично с моей стороны, а не то, что меня это беспокоит, — сказал Жан с оттенком веселья и вызова, когда его глаза, наконец, оторвались от лица Нила и посмотрели в его сторону. — Я с радостью приму все, что вы двое готовы мне дать. Особенно, если это будет означать, что Нил должен хорошо выспаться ночью. Ему это необходимо после последних нескольких недель. — Как и тебе. — Заметил Эндрю, приметив темные круги под глазами Жана. — С тех пор, как ты появился, он уже успел вздремнуть как минимум три раза. Я не видел, чтобы ты медленно моргал хоть раз. — Я ничего не хотел пропустить из этого, — ответил Жан с намеком на влюбленную улыбку. Эндрю закатил глаза и притворился, что его тошнит от приторной сладости всего этого, на самом деле даже не думая о том, чтобы фильтровать свои слова, когда он задавал вопрос: — Даже когда «это» было просто твоей ревнивой тоской по кому-то, кто, как ты думал, был неравнодушен только ко мне? Это то, от чего ты не мог отвести взгляд? Улыбка Жана лишь слегка дрогнула, прежде чем вернуться в два раза более уверенной. — У тебя никогда раньше не возникало соблазна прикоснуться к лаве? Или посмотреть прямо на солнце? Просто потому, что ты знаешь, что что-то причинит тебе большой вред, это не значит, что оно все еще не имеет определенной привлекательности. Я знал, что эти выходные будут посвящены не мне, знал, что придется забыть о своем горе, чтобы помочь Нилу, но все равно заплатил за это. Больше времени проводить с ним — даже когда я думал, что это просто напомнит мне о том факте, что ты был единственным, кому было позволено быть к нему так близко, как я всегда мечтал — всегда будет тем, чего мне никогда не будет достаточно. — Хм. Допустим. Я думал, что одержимость Нила и Кевина экси — это уже достаточно плохо, но ты становишься наркоманом до другого человека, и это вдвойне невыносимо. Жан тихонько рассмеялся, отвечая: — Если ты еще не безнадежно пристрастился ко всему, что связано с Нилом, то, должно быть, ты неправильно с ним целуешься. Эндрю не хотел оправдывать это ответом, отчасти потому, что не чувствовал необходимости оправдываться за свое мастерство в поцелуях, а отчасти потому, что не хотел признавать, что был так же зависим от него, как и Жан, поэтому вместо этого он снова закатил глаза и заставил себя вернуться в вертикальное положение. Он и так пробыл здесь дольше, чем следовало, он не мог рисковать и заснуть здесь, не под тяжестью двух других тел на матрасе, которые могли бы активировать его борьбу или бегство ночью, поэтому он, не говоря ни слова, поднялся на ноги и обошел вокруг кровати, чтобы включить лампу. Жан наблюдал за ним со смесью усталого любопытства и сожаления, пока Эндрю не включил верхний свет. — Я буду дальше по коридору. — Эндрю, на его взгляд, сказал это слишком мягко, поэтому он добавил что-то более грубое. — Если тебе нужен чертов стакан воды или что-то еще, возьми сам. В тусклом свете лампы он скорее услышал, чем увидел ухмылку на лице Жана, когда тот ответил, пробормотав что-то по-французски, звучащее самодовольно. — Fais de beaux rêves Andrew. — Gesundheit, — ответил Эндрю ровным тоном, как бы протестуя и мстя за использование языка, который, как знал Жан, он не поймет, мысленно проклиная себя за то, как эффектно это обернулось против него, потому что это заставило Жана рассмеяться таким искренне веселым и глубоко резонирующим тоном, что это вызвало непроизвольный румянец на щеках Эндрю. Жан перестал смеяться над шуткой, что даже было не шуткой, чтобы казаться еще более искренним, и повторил свои слова по-английски. — Сладких снов, Эндрю. — …спокойной ночи, — вырвалось из внезапно сдавленного горла, когда Эндрю быстро вышел из комнаты и раздраженно захлопнул за собой дверь.

***

На следующее утро Нил проснулся первым и уже приготовил полную сковороду омлета с ветчиной и кофейник кофе, прежде чем Эндрю успел проснуться и напомнить себе, что смена обстановки произошла всего лишь в комнате Аарона, а не в его собственной. Когда Жан проснулся и присоединился к ним на кухне, он стоял в той же позе осторожного оленя, размышляющего, безопасно ли переходить дорогу; на его лице ясно читались неуверенность и плохо скрываемая нервозность, как будто он убедил себя, что все, что произошло накануне, было всего лишь сном; но как только Нил приподнялся на носочки и притянул его к себе за воротник для поцелуя, он вздохнул с облегчением, почти подтвердив теорию Эндрю о том, откуда берется тревожность. — Итак, мы действительно будем вырезать эти тыквы или с самого начала просто оставим все притворства и превратим их в пирог? — Спросил Эндрю поверх своей кружки, просто чтобы на секунду отвлечь внимание Нила и Жана друг от друга. — Тебе для этого нужны все три тыквы? Или лучше использовать соотношение тыкв и пирогов один к одному? — С любопытством спросил Нил, выключая конфорку и выкладывая остатки ветчины и яиц. — Зависит от пирога и тыквы. — Эндрю ответил уклончиво, просматривая несколько рецептов в своем телефоне. Жан переводил взгляд с одного на другого, прежде чем предложить: — Не будет ли это пустой тратой тыкв или нашего времени, если каждый из нас вырежет по одной, и тот, у кого получится лучше всех, получит львиную долю десерта, который сможем приготовить сразу после этого? — Ха, так ты вырезаешь их, чтобы удовлетворить свою потребность постоянно соревноваться за что-то, а затем превращаешь в еду еще до того, как их увидят любители сладостей? — Эндрю вопросительно приподнял бровь. — В любом случае, мы все равно не придем сюда сегодня вечером, чтобы посмотреть, как дети рассматривают наши тыквы, — заметил Нил. — мы отправимся в «Сумерки», как только он откроется, ведь так? И к тому времени, когда мы вернемся домой, будет уже слишком поздно для «сладость или гадость». — Достаточно справедливо. — Эндрю пожал плечами, прежде чем отнести свою пустую тарелку в раковину, а затем вытащил ножи из кобуры, пристально глядя в глаза Жана, и развернул тот, который принадлежал ему «всякий раз, когда он приходил сюда», так, чтобы рукоятка была обращена к нему, чтобы он мог безопасно его взять. Жан колебался всего полсекунды, прежде чем спокойно, но осторожно взять предложенный нож и кивнуть, а Нил наблюдал за их безмолвным разговором через стол с намеком на улыбку, которую он мудро скрыл за глотком своей мерзкой «почти черной» гадости. Только увидев реакцию Нила, он в полной мере осознал значение всего этого. О том, что он не только вооружил Жана (и почти заставил его начать устанавливать и укреплять свои собственные границы), но и о том, что он выделил этот нож из множества других, которые он часто носил при себе или держал про запас. Он мог бы подарить ему старый складной нож или нож поменьше, который он часто прятал в ботинке, но он этого не сделал, он подарил ему этот нож. Тот, который все еще согревался теплом его собственного тела. Тот самый, который входил в незаменимый набор из двух предметов, первоначально подаренных ему Рене Уокер. Может быть, Эндрю следовало спросить Рене, прежде чем передать один из ножей, которые она подарила ему, ведь в них столько смысла. (Или, может быть, ему следовало предупредить Жана, что однажды женщина, с которой он никогда не встречался, использовала их, чтобы убить человека, которого он никогда бы не убил). Но ему просто казалось уместным, чтобы у Жана был такой же — хотя бы символически — по крайней мере, здесь, с Эндрю, где и клинок, и его временный владелец были в безопасности. Он проклинал себя за свою случайную сентиментальность. «Быть с Нилом», «налаживать отношения» с братом, все эти бессмысленные «маленькие шажки», над которыми он работал по указке Би, делали его мягким. Делали его беспечным. Но он все еще не мог найти в себе сил пожалеть об этом. Может быть, это было глупо — отдавать половину оружия, которое так помогало Эндрю в его личной безопасности последние полтора года (даже если оно было выдано взаймы только на следующие 48 часов или около того, прежде чем служба безопасности аэропорта заставит Жана вернуть его). Но, услышав, что отдал Жан, чтобы приехать сюда на эти выходные, он просто… Он хотел дать ему это взамен. Он хотел дать ему возможность убедиться, что подобное никогда не повторится. Ему было ненавистно осознавать, что это, скорее всего, не более чем пустой жест. Ему было ненавистно осознавать, что Жан, скорее всего, никогда не сможет использовать свой нож для самообороны против чего-то более опасного, чем тыква. Но, несмотря на то, что он понимал, что у него нет абсолютно никакой возможности на самом деле понять значение этих конкретных лезвий, у него возникло ощущение, что Жан все равно с должным почтением отнесся к этому обмену. Каждый из них готовил свои тыквенные фонари в относительной тишине, Эндрю безуспешно пытался сдержать ухмылку всякий раз, когда, подняв глаза, видел, что Нил и Жан так сосредоточились на задаче, демонстрируя такое очевидное преимущество, что можно было подумать, будто они ставят на кон деньги, а не результаты, или что-то в этом роде; и к тому времени, когда все они развернули свои тыквы, чтобы продемонстрировать свои «шедевры», ему стало ясно, что, хотя ни Нил, ни Жан особенно не любили ножи, они оба довольно ловко управлялись с ними. Вместо лица Нил вырезал на боку тыквы наполовину убедительные силуэты ворона и лисы, а Жан, похоже, принял близко к сердцу замечание Эндрю «изобрази широкую счастливую улыбку» и обработал мякоть тыквы на разных уровнях, как дерево или мрамор, чтобы создать каждый отдельный трехмерный зуб в улыбке настолько реалистичный, что он почему-то был в миллион раз страшнее любого другого существа — особенность фантастического слэшера, который, несомненно, показывали по телевизору в тот вечер. И тут Эндрю подумал, что поступил умно, небрежно вырезав математический символ числа пи в качестве своего рода предупредительного знака о возможной судьбе тыквы. Жан победил в их конкурсе; он, безусловно, заслужил это, и Эндрю, вероятно, в любом случае проголосовал бы за него, просто чтобы убедиться, что несчастный француз получит как можно больше сахара и вкусовых ощущений, прежде чем его снова заставят питаться только курицей и рисом, и бог знает на сколько времени. Он пообещал ему подарочную корзину с запрещенным сыром к следующему визиту, но у него не было времени ее собрать. Так что пока придется довольствоваться пирогами и другими вкусными блюдами. Если Эндрю также поискал рецепт «наветтов» и убедился, что все ингредиенты были подготовлены на кухне до того, как пара вернулась со своего «ярмарочного свидания» накануне вечером, то это было сделано исключительно для того, чтобы удовлетворить собственное пристрастие Эндрю к сладкому и желание узнать, оправдало ли оно ожидания. Это определенно было сделано не для того, чтобы Жан мог отведать свое «любимое» блюдо, а Эндрю мог попытаться понять, каким образом оно должно напоминать другому мужчине о Ниле. Они были приличными. На его вкус, они были недостаточно сладкими, но, по крайней мере, в палитре Жана не было такого недостатка сахара, как у Нила. Может быть, он смог бы преодолеть разрыв между ними и сделать будущие пикники или совместные ужины более сбалансированными? Когда с выпечкой и уборкой было покончено, они в самый последний момент отправились за костюмами для Хэллоуина. Эндрю обычно не откладывал это так надолго, особенно потому, что это был любимый праздник Аарона и Ники, но в этом году все как-то… слегка прошло мимо него… К тому времени, как они добрались до маленькой палатки, в ней почти не осталось костюмов, но отсутствие выбора было той ценой, которую они заплатили за то, что буквально отложили до последнего момента, чтобы вообще выбрать костюмы. Но это было прекрасно. Он уже знал, какими хотел бы видеть костюмы для себя и Нила еще с конца лета. И, как ни странно, Эндрю, без долгих поисков, нашел в магазине два последних пиратских костюма, которые подошли ему и Нилу по размеру. Он представил свою находку, приподняв бровь и насмешливо сказав: — Не пора ли нам подготовиться к одному из наших «переговоров», как думаешь? Нил с улыбкой принял костюм и идею, а Жан, после короткого взгляда на сумки, на мгновение исчез за углом, чтобы затем вернуться с палитрой для грима, пачкой разноцветных перьев и клеем. Для Нила это, видимо, значило больше, чем для Эндрю, потому что он с ещё более широкой улыбкой посмотрел на эту странную коллекцию вещей и сказал: — Вообще-то, это гениально — тут есть те же цвета, что и у твоих синяков. — В точку. И каждый уважающий себя пират должен иметь попугая, — ответил он. Эндрю лишь закатил глаза, повел всех к кассе и не позволил ни Нилу, ни Жану заплатить за свои покупки. Все и так было со скидкой, и разделять чеки было бы долго и муторно. К тому же Эндрю сам выбрал костюм для Нила, а отсутствие полноценного костюма у Жана стоило меньше пяти баксов, так что он решил, что справится. Когда они вернулись домой, до заката оставалось ещё несколько часов. Эндрю включил по телевизору марафон фильмов ужасов и поставил перед входом большую миску конфет с табличкой «Берите по одной, варвары», надеясь, что это убережет их дом от яиц. Примерно за час до выхода Жан заперся в гостевой ванной и вернулся всего за несколько минут до назначенного времени в чем-то, что, по-видимому, должно было быть костюмом попугая. Теперь он понял, что имел в виду Нил про синяки: вместо того чтобы их скрыть, Жан использовал грим и перья, чтобы подчеркнуть красные, синие и зелёные оттенки и смешать птичьи и человеческие черты лица. Одна из редких красных футболок, с которой Жан приехал, явно должна была изображать тело птицы, но вряд ли кто-то обратит внимание на скромный наряд, когда столько усилий было вложено в грим. Особенно с учетом перьев в волосах и носом, раскрашенного под клюв, что придавало образу авангардный вид. Эндрю никогда не видел смысла в искусстве как в карьере или учебе, но даже он признавал, что Жан был довольно талантлив от природы, судя по его навыкам рисования на лице и вырезания тыкв. Нил и Жан сделали пару обязательных селфи (похоже, постоянные обновления в соцсетях в эти выходные тоже были «частью сделки»), но когда Жан попросил сфотографироваться с ним, Эндрю просто сказал «нет», развернулся и пошел к двери. Жан не стал настаивать, но тень разочарования на его лице заставила Эндрю пожалеть, что он не согласился. Он бы не стал говорить, что передумал, но, возможно, сказал бы «да», если бы Жан действительно этого захотел… Но Жан больше не спрашивал. Как и Эндрю. И их маленькое пиратское трио в последний момент подъехало к парковке «Сумерек» всего через пятнадцать минут после открытия. Вечер обещал быть увлекательным и познавательным для всех. Эндрю просто нужно было выполнить свою часть, и он был уверен, что успеет достичь своих личных целей до конца вечера.

***

К тому времени, как они прибыли, "Сумерки" был уже переполнен, обещание напитков со скидкой для всех, кто был в костюме, было сигналом сирены для клиентов, которые, казалось, использовали любой повод, чтобы нажраться, и Жан мгновенно почувствовал себя ошарашенным во всей этой среде. Ему было знакомо отсутствие естественного освещения, гнетущая жара тесных помещений или незнакомых тел, прижатых к его собственному, но это место несло в себе энергию, которая была ему совершенно чужда. От грохочущих басов у него пробирало до костей, а огни и дым, плясавшие в воздухе, мешали по-настоящему разглядеть, что происходит вокруг. Они пробыли в здании меньше пятнадцати минут, а уже три женщины и двое мужчин пытались уговорить его потанцевать с ними; на самом деле они не столько спрашивали, сколько просто занимали его место и почти приказывали ему двигаться вместе с ними с помощью искусства тяжелых взглядов и не слишком утонченных потираний. Нил оттащил его от троих, а Эндрю чуть не затеял драку с двумя другими. Только потому, что у них было задание, которое они должны были выполнить в тот вечер (и потому, что Эндрю, казалось, заслужил расположение остального персонала), их еще не выпроводили и не попросили уйти по собственному желанию. Но у Жана была оставшаяся часть сделки с Ичиро и пари с Эндрю, которые требовали, чтобы они были здесь сегодня вечером, так что ему оставалось только улыбаться и терпеть, пока они не добьются всего, ради чего сюда пришли. Жан никогда не думал о том, что страдает клаустрофобией, пока не оказался в местах, подобных этому, и тогда его тело вспомнило то, что разум так старательно пытался забыть. Например, как его заперли в ящике на несколько дней после первой попытки; Жестокий способ Рико «отпугнуть его» от идеи повторить попытку, «показав ему, каково это — быть преждевременно похороненным в гробу». Или похоже на ощущение, когда ты связан, кляп у тебя во рту, а убежать ты не можешь. Или даже… Примеров было слишком много, чтобы перечислить их все. И все они всплывали на поверхность его подсознания в такие моменты, как этот, и напоминали ему, что, возможно, это было «к лучшему», что ему никогда раньше не разрешали участвовать в таких мероприятиях, как вечеринки или клубы… К счастью для него, ни Нил, ни Эндрю, казалось, тоже не были заинтересованы в том, чтобы быть «частью толпы», и не успел он опомниться, как они уже пересекли танцпол с другой стороны, и их повели вверх по сетчатой металлической лестнице индустриального вида в гораздо менее людный лофт (с всего лишь слегка липкими на вид кабинками), из которых открывался вид на все это. Жан сделал свой первый полный вдох с тех пор, как они вошли в парадную дверь, когда он осознал, что, если захочет, может раскинуть руки в стороны от себя, не задевая никого. И ему стало еще легче, когда они заняли отдельную кабинку, и рука Нила нашла его руку под столом и отстучала знакомый ритм на его ладони. Все было в норме. Они в норме. Он здесь, с Нилом, и все будет хорошо. Жан на самом деле не собирался напиваться в этот вечер, и Нил тоже никогда этого не делал, но поскольку они явно пришли не на танцы, то выглядели бы неуместно, если бы вообще ничего не выпили. Вот почему Жан ни в малейшей степени не усомнился в этом, когда Эндрю вернулся к их столику с подносом намешанных напитков, которые они могли бы распить, или когда Миньярд оглядел его с ног до головы, словно пытаясь прочесть его мысли о заказе, прежде чем поставить один бокал на стол перед ним и двигая в его сторону. Но Нил усомнился в этом. Свободная рука Нила опустилась на запястье Эндрю, и он устремил на него тяжелый вопросительный взгляд, в голубых глазах читался невысказанный упрек, а Эндрю глядел на него своими ореховыми глазами со смесью боли и понимания, которое Жан и не надеялся полностью расшифровать самостоятельно. Но какой бы вопрос Нил на самом деле ни задал ему, Эндрю, должно быть, ответил на него таким же молчанием, потому что довольно скоро Нил убрал руку с намеком на извинение на лице и позволил другому мужчине довести напиток в направлении Жана. Это было… странно. Как только они вновь останутся наедине, нужно будет спросить Нила о том, что это было. Тем временем Жан колебался ровно столько, сколько требовалось, чтобы посмотреть в глаза Нилу и Эндрю, прежде чем опрокинуть предложенный напиток. Он не был уверен, что именно в нем было, но что бы это ни было, это был идеальный баланс сладкого и терпкого — что-то свежее и цитрусовое на кончике языка сочеталось с более плотным привкусом специй и копчение в послевкусии. Жан слышал о сомелье, которые могли найти идеальное вино для любого человека и случая, и на мгновение задумался, не упустил ли Эндрю своего призвания, какой бы ни была профессия, в приготовлении подобных коктейлей для танцевальных клубов. Нил пил только воду, но они разместили пару фотографий, на которых он держит в руках то один, то другой напиток, который Эндрю или Жан в итоге выпивают вместо него. В подобных случаях внешний вид имеет большее значение, чем реальность, и люди, без сомнения, усомнились бы в этом, если бы Нил опубликовал пост о том, что он был в подобном месте, и ни капельки ни выпил, да и не танцевал на танцполе. Так что притворство, что он пьет, было просто еще одним элементом его костюма на Хэллоуин. Они сделали еще несколько «временных» фотографий своего столика или вида на танцпол, а затем поняли, что пришло время заняться тем, ради чего они на самом деле пришли сюда сегодня. Эндрю сыграл роль неохотного фотографа, позволив им сделать еще несколько «милых» снимков прямо в кабинке или на фоне кирпичных стен, покрытых граффити; и как только с этим было покончено, они решили сами стать папарацци, чтобы избежать необходимости вызывать настоящих фотографов, чтобы насытить публику. Морияма хочет, чтобы их «видели» и «обсуждали» как пару в эти выходные. План был предельно прост: отойти чуть подальше от Эндрю и «изображать парочку» в таких местах, где он мог бы легко и достаточно убедительно сделать несколько фальшивых снимков в толпе; затем анонимно опубликовать лучшие снимки в сети, выдавая себя за фаната, который «поймал их» в дикой природе; а затем наконец, просто подождать, пока интернет сделает то, что у него получалось лучше всего, и они распространятся как лесной пожар. Люди всегда будут больше интересоваться изображениями, которые, по их мнению, им не полагалось видеть, чем теми, которые Жан или Нил разместили специально, поэтому, если они хотели убедиться, что эта поездка принесла те «цифры» и «вовлеченность», которые желали увидеть Ичиро и отдел маркетинга, им нужно было совсем немного заинтересовать аудиторию «эксклюзивностью». Вот так Жан и Нил оказались прислонившимися к перилам, откуда открывался вид на танцпол (явно кокетничая, несмотря на то, что их разговор был совсем не таким), и все потому, что они знали, что Эндрю (и, возможно, еще несколько настоящих фанатов) наблюдают за происходящим и документируют это. — …и после всего этого ты все еще доверяешь ему? — Взволнованным шепотом спросил Жан по-французски, стараясь придать своему лицу гораздо более спокойное выражение, чем он чувствовал на самом деле. — Именно из-за всего этого я все еще доверяю ему, — оправдывался Нил и объяснял с фальшивой улыбкой, которая больше походила на оскал. — На что он пошел, чтобы защитить Кевина и остальных лисов, когда думал, что я их предаю? Это свидетельствует о том, как далеко он зашел бы ради них сейчас, если бы это стало необходимо. — Это свидетельствует о том, что у него нет проблем с поспешными выводами и подсыпанием чего-то в напитки людей. — Жан приподнял бровь. — Почему ты так уверен, что он не попробует что-то подобное снова, если когда-нибудь решит, что это облегчит ему работу? — Он чуть не убил собственного двоюродного брата, когда подумал, что тот совершил нечто худшее, чем поцелуй со мной. Он знал, что в противном случае отправится в тюрьму на всю жизнь, но даже не колебался. В то время мы даже не были друзьями, на самом деле, мы даже как бы ненавидели друг друга, но он узнал, что его двоюродный брат прикасался ко мне, и единственная причина, по которой Ники все еще жив, это то, что я последовал за ним, когда он убежал, и сказал ему не делать этого. — Судя по слухам, которые я слышал об этой семье, что-то подсказывает мне, что это не было бы такой уж большой жертвой. — С каких это пор ты стал доверять слухам? — Потому что ты практически подтвердил их, сказав, что близнецы накачали тебя наркотиками, а Хэммик приставал к тебе со своим языком. На Нила это не произвело впечатления. Он наклонился ближе, чтобы никто другой не увидел выражения его лица и не догадался, что он расстроен, но Жану было ясно, что он задел за живое, поставив под сомнение честь и нравственность его новой команды. — Ники практически растил их с Аароном последние несколько лет, ему самому едва исполнилось восемнадцать, но он все равно отказался от совершенно беззаботной и счастливой жизни в Германии, чтобы помогать своим младшим кузенам, которых он едва знал. Это было недоразумение, и теперь мы его преодолели. И если ты намекаешь на то, что Эндрю — своего рода бесчувственная машина для убийств, которая могла бы перерезать глотку своему кузену, просто чтобы вернуть мне расположение или развеять собственную скуку, то ты ошибаешься. Возможно, они не всегда ладят или сходятся во взглядах, но я знаю, что Эндрю заботится о нем. Он заботился о нем настолько, что получил условный срок и не те лекарства, защищая его от нескольких ханжей. И он заботился достаточно, чтобы за все это время я мог сказать, что на самом деле он не хотел причинять ему боль. Он никогда не признается в этом, но он очень заботится о своей семье; и все же он почти хладнокровно убил собственного кузена ради меня; и все же оставил два шрама на лице Ники — по одному за каждый нежеланный поцелуй — просто чтобы убедиться, что он никогда не сделает ничего подобного вновь с кем-то еще… Ты думаешь, для него это было «легко»? Жан обдумал это, отложив в сторону, как еще один фрагмент головоломки, которая представляла собой сложный и запутанный набор моральных принципов и пристрастий Эндрю. Внутренне удивляясь, как это согласуется со всем остальным, что, как ему казалось, он знал. — Он также убил свою собственную мать. — Продолжил Жан после минутной паузы. — Возможно, он просто из тех, для кого смерть естественна. — Он не причинил бы вреда тому, кто этого не заслужил. — Опроверг тут же Нил, покачав головой. — Почему ты так уверен? — Потому что я провел достаточно времени в присутствии людей, которые могли бы это сделать. — Жан сглотнул слюну и на мгновение отвернулся, почувствовав явный вызов во взгляде Нила задолго до того, как слова слетели с ухмыляющихся губ его партнера. — Ты тоже это знаешь. У тебя чутье разбираться в людях даже лучше, чем у меня. Можешь ли ты посмотреть мне в глаза и сказать, что считаешь Эндрю опасным? Можешь ли ты посмотреть мне в глаза и сказать, что не доверяешь ему так же сильно, как я? Жан посмотрел ему в глаза и почти пожалел, что не может с ним поспорить… но вместо этого частичка его собственной ревнивой неуверенности еще немного приоткрылась из-за завесы его души, когда он проигнорировал вопросы Нила в пользу своих собственных. — Значит, это все? В этом разница между нами? Вот почему тебя так быстро потянуло к нему? Потому что он может отомстить и защитить тебя? «Он может отомстить и защитить тебя так, как я никогда не смог бы» осталось невысказанным, но Нил все равно услышал это громко и ясно, когда в его взгляде появилась мягкость, и он потянулся, чтобы снова переплести их руки. — Как и ты, — заверил его Нил. Жан наклонился, приподняв бровь и покачав головой, что, как он надеялся, на расстоянии можно было расценить как более игривый флирт, затем издал самоуничижительный смешок и сказал: — У тебя много шрамов, доказывающих, что это неправда. Свободной рукой Нил обхватил его лицо со слишком большой искренностью и серьезностью, чтобы можно было даже усомниться в этом, когда он посмотрел ему в глаза и сказал: — И у тебя есть столько же доказательств того, что это так. Теперь их лица были достаточно близко, чтобы он мог просто наклониться и поцеловать его, что он и сделал, отчасти чтобы доказать себе, что он все еще может (что теперь это разрешено), а отчасти чтобы поблагодарить своего партнера за то, что он сказал что-то такое приятное, просто чтобы облегчить его чувство вины. Оторвавшись от поцелуя, они прижались лбами друг к другу, руки Нила все еще сжимали его, как будто он был чем-то драгоценным, пока он продолжал объясняться шепотом по-французски. — Дело не в этом… Или, по крайней мере, это не единственное… Я не могу сказать, что именно в Эндрю привлекло мое внимание. Я влюбился в него так же, как и в тебя, словно омар в медленно кипящей кастрюле, который даже не осознает, что происходит до тех пор, пока уже не станет поздно… Он наклонился, чтобы поцеловать меня, и только в этот самый момент я понял, что на самом деле тоже хочу его. — …я тоже целовал тебя, но ты так и не понял… Должна же быть какая-то причина, по которой он смог… пробудить в тебе что-то, чего не смог я. — Есть. Он спросил меня. Жан отвел взгляд, его захлестнула новая волна стыда и ненависти к себе за прошлые ошибки, но Нил, должно быть, точно знал, куда ушли его мысли и как неправильно были истолкованы его собственные слова, когда он повернул лицо Жана к себе и попытался снова. — Я не то имел в виду. Я не виню тебя за то, что произошло в прошлом году, и ты это знаешь. Я был тем, кто поставил нас в такую ситуацию, даже если ты отказываешься позволить мне взять вину на себя, которую я определенно заслужил. Жан открыл было рот, чтобы возразить, но его заставил замолчать еще один поцелуй, за которым немедленно последовали более поспешные объяснения. — Я говорил о том, что он буквально просто спросил, прямо сказал мне, чего он хочет, а затем дал мне выбор, спросив «да» или «нет». И он до сих пор продолжает спрашивать на каждом шагу. Это всегда было «я хочу поцеловать тебя, да или нет», «я хочу рассказать тебе о своих фантазиях, да или нет», а потом «я хочу отсосать твой…» — Я понял, — оборвал его Жан, не желая вдаваться в подробности того, что он упускал из виду. Взгляд Нила снова смягчился, прежде чем он продолжил: — Я понял, что хочу все это, потому что меня впервые спросили, хочу ли я этого. Потому что я понял, что у меня есть возможность сказать «да»… Это не было каким-то требованием или жертвой, которые я должен был вынести, это был вопрос, на который мне было позволено ответить так, как мне хотелось. Вопрос, на который только я мог дать ответ… В этом и была разница. — …то есть ты хочешь сказать, что если бы я просто нашел слова, чтобы попроще попросить тебя тогда быть со мной, ты бы согласился? Нил открыл рот, а затем закрыл его, подыскивая честный ответ на этот вопрос, прежде чем дать его самому себе. — Не знаю. Может быть? Мне хотелось бы думать, что я… Но, честно говоря, я не думаю, что понял бы вопрос, независимо от того, как бы ты его задал, если бы задал его еще в гнезде. Это приводит к искажению смысла, стоящего за всем. Получается, что вещи не могут иметь никакого реального значения, если это каким-то образом не соответствует желаниям и нуждам тех, кто за это отвечает… В конце концов, мне кажется, что это и есть самая большая разница. Что я встретил его здесь, так что мне было легче увидеть эти простые истины такими, какие они есть, не искажая их и не усложняя всей этой мрачностью… Даже если бы ты сказал то же самое слово в слово… Не думаю, что я позволил бы себе услышать это так же. Это все равно было бы больше похоже на требование, чем на вопрос, просто потому, что слова, кажется, имеют разное значение в зависимости от того, произносятся ли они впервые при свете дня или в темноте. Жан тоже подумал об этом, когда поднес их соединенные руки к своим губам для простого поцелуя. — Значит, я ничего не мог сделать? — Спросил он, глядя Нилу в глаза. — Мы всегда были бы обречены не понимать друг друга, несмотря ни на что, пока ты не сбежал? — Возможно, — признал Нил, пожав плечами. — Может быть, ты бы нашел способ в конце концов донести до меня свои намерения. Или, может быть, я бы просто проснулся однажды и внезапно до меня снизошло бы. Думаю, нет реального способа узнать наверняка. Но я знаю, что проблема никогда не была в тебе. Тебя никогда не было недостаточно, или ты не делал что-то не то, или… Это был просто я. Просто гнездо. Вот что постоянно стояло у нас на пути. Он не мог удержаться и не спросить. Он просто должен был знать. — …а если бы Эндрю был тем, кого ты встретил бы в «гнезде»? — Что? — Ну… чисто гипотетически… В альтернативной вселенной, где ты встретил бы Эндрю в гнезде, и он защищал бы тебя и был твоим партнером там… все было бы по-прежнему так же? Ты бы по-прежнему скрывал от себя свои чувства, пока не сбежал? Нил дважды открыл и закрыл рот, обдумывая это, прежде чем снова заговорить с ним начистоту. — Нет, не стал бы. — Потому что он бы лучше защитил тебя. — Потому что из-за него мы бы оба погибли. — Нил ответил без тени колебания или неуверенности. Жан был слишком ошеломлен этим, чтобы ответить, поэтому это сделал Нил. — Эндрю хорош в своем деле, я верю, что он защитит меня, Кевина и всех остальных здесь. Но Эндрю не выжил бы в таком месте, как гнездо. Не в одиночку. И уж точно не со мной в качестве партнера. Мы бы оба провоцировали драки и сопротивление и в итоге совершили бы какую-нибудь глупость, из-за которой нас обоих убили бы. Мы даже так долго бы не продержались. В самый первый раз, когда Рико попытался… Мы были бы мертвы. Так или иначе, мы бы померли, даже не успев подумать о чем-то подобном тому, что у нас есть сейчас… Я точно знаю, что единственная причина… по которой я выжил в том месте, это то, что у меня был ты. Если бы я был партнером с кем-нибудь еще… включая и Особенно с Эндрю… Ни за что. Я бы сгорел в огне или попал под нож Мясника еще до истечения первого года обучения. И это только в том случае, если бы я не умер от потери крови или заражения в первый месяц без тебя, который мог бы подлатать меня и прикрыть мне спину. У меня бы никогда не было времени подавить или неправильно растолковать свои чувства к Эндрю, потому что я бы просто умер или меня бы подстрелили еще до того, как я узнал его имя. — …я уверен, что он смог бы помочь тебе с ранами. — Отрицал Жан, обдумывая такие возможности. — Я бы ему не позволил. — Нил ни на секунду не задумался над ответом. — В ту первую ночь он бы спросил меня «да или нет», а я бы ему отказал. Потому что я бы не доверился такому человеку, как он, в подобном месте. Не тогда… Единственная причина, по которой я открыл дверь и признался, что нуждаюсь в твоей помощи, заключалась в том, что это была твоя помощь. Я не могу это объяснить, но я знаю, что это правда… В этом разница, Жан. Я доверяю Эндрю здесь и сейчас, потому что я встретил его здесь и сейчас. И я доверял тебе тогда и там, потому что именно там я встретила тебя. Но если бы все было наоборот — в альтернативном мире, где вы поменялись ролями и временем в моей жизни, я бы… — …ты же не думаешь, что все равно влюбился бы в меня, если бы встретил за пределами гнезда? — Предположил Жан, слегка надув губы. — Без гнезда ты бы не встретился со мной. Жан тоже на мгновение обратил на это внимание. Абсолютная невероятность того, что кто-то из них встретился бы, если бы их обоих не продали Морияме, или явные различия в том, кем бы они стали без этого влияния. Был бы Нил по-прежнему Веснински? Хэтфордом? Одним из десятков псевдонимов, которые он использовал, когда был в бегах? А еще лучше, кем бы был Жан, если бы он все еще был Жан-Ив? Если бы вместо этого он прошел подготовку, чтобы возглавить семейное предприятие своих родителей вместе со своей сестрой. Влюбилась бы та его версия в ту версию Нила? Прожил бы кто-нибудь из них так долго? — Тогда, наверное, я должен быть благодарен за это, — сказал Жан после минутного раздумья. — За все это… Если это единственный мир и единственное стечение обстоятельств, которые приводят к тому, что я сейчас с тобой… тогда это единственное, за что я могу быть благодарен. Это единственное, из-за чего все это того стоит. — Ты всегда будешь того стоить. — Согласился Нил и тут же возразил. — Даже если бы я так и не смог взять себя в руки и понять, что мы созданы друг для друга. Даже если бы мы с тобой были всего лишь друзьями, а потом ты встретил кого-то другого, кто заслуживает тебя больше. И все равно, это стоило бы того, чтобы просто познакомиться с тобой. Знакомство с тобой, в любом форме, значительно улучшило бы мою жизнь. Возможность поцеловать тебя сейчас — это просто глазурь на торте. Жан улыбнулся нежности его слов и наклонился для еще одного поцелуя и нежного поддразнивания, на этот раз по-английски, поскольку более щекотливые темы остались позади. — Тебе глазурь на торте даже не нравится. — Может, и нет, — признался Нил со своей собственной влюбленной улыбкой. — Но ты мне правда нравишься. Желая немного сменить тему, Жан позволил ухмылке расплыться на его лице, когда он снова схватил Нила за руку и поднял ее так, что она ухватилась за перила. Нил удивленно приподнял бровь, но не попытался отстраниться или как-то выказать сомнение в том, что он задумал, поэтому Жан наклонился, чтобы поцеловать его в щеку, прежде чем оттолкнуться от перил и медленно обойти Нила сзади, обхватывая его со спины. — Ох? Я «нравлюсь» тебе, да? — Поддразнивающе зашептал Жан на ухо Нилу, проводя обеими руками по всей длине его плеч, а затем переплел их пальцы на перилах над ладонями Нила. Нил позволил всему этому случиться с озорной ухмылкой на лице, слегка склонив голову набок, чтобы предоставить Жану лучший доступ к его лицу и шее, и еще сильнее прижался спиной к груди Жана с мурлыканьем. — Я думал, мы уже решили этот вопрос. — Нил успокаивал и бросал вызов одновременно. — Я думал, ты уже знаешь, что я чувствую к тебе. — Возможно. — Жан игриво ущипнул Нила за ушко, после чего быстро перешел к серии чувственных поцелуев по шее, прежде чем, наконец, ненадолго зарыться носом в его кудри; его губы коснулись точки пульса Нила, когда он с вызовом ответил: — Возможно, я хочу знать еще немного о том, что ты чувствуешь ко мне… Возможно, я хочу узнать больше о том, какие чувства вызываю у тебя. Например, может… Жан снова провел ладонями по рукам Нила, наслаждаясь мурашками, которые пробежали под его пальцами, или легкой дрожью, пробежавшей по спине Нила, когда Жан оставил вторую дорожку поцелуев на его шее и коже плеч со спины. — Может, я хочу узнать, каково это. — Почти прошептал Жан, медленно оттягивая ворот свободной пиратской рубашки Нила в сторону, чтобы оставить небольшой засос на его плече. — Или вот это… — Жан, — Нил произнес его имя так, словно это было вовсе не имя, а молитва, почтительная и преисполненная благоговения и поклонения, что у него приятно заныло в животе и раздуло эго, которое, как он думал, давным-давно безвозвратно сдулось; но у Жана было не так много времени, чтобы слишком сильно увлекаться этим звуком перед тем, как огни над головой вспыхнули перед глазами, напоминая ему, что Эндрю все еще где-то там. Говорящая картинка. Наблюдающая. Он вспомнил их вчерашнее пари, о заявлениях Эндрю о том, что он невосприимчив к ревности, и о собственном обещании Жана попытаться доказать, что он ошибается на этот счет, и внезапно его природный дух соперничества добавил остроты, подливая масла в огонь его и без того бушующего внутреннего пламени. Теперь дело было не только в желании доставить удовольствие Нилу или в желании насладиться тем фактом, что ему позволили это сделать, но и в том, чтобы убедиться, что Эндрю видит каждую секунду. Речь шла о том, чтобы убедиться, что он точно знает, чего лишен (и доказать, что, в конце концов, он способен на ревность; какая-то маленькая уцелевшая искорка гордости, за которую цеплялся Жан, хотела оправдать его собственную затянувшуюся неуверенность (а также продемонстрировать свое мастерство и опыт в этой конкретной области одновременно) заставляли его выступать чуть более активно, чем он мог бы, если бы Эндрю не было в толпе. Потому что как мог кто-то другой, увидев, что Нил откликается на каждый тихий шепот, поцелуй и прикосновение, не позеленеть от зависти, что не он делает это с ним? Как кто-то мог, увидев Нила, сразу не влюбиться и не захотеть сделать все, что в их силах, чтобы доставить ему удовольствие? Как кто-то может быть настолько благодушным или достаточно безучастным, чтобы поделиться? Жану нужно было знать. Ему нужно было, чтобы Эндрю знал, на что он на самом деле соглашается и к чему просит Жана присоединиться. Ему нужно было, чтобы Нил знал, что за пределами ментально и эмоционально подавляющей среды гнезда Жан все еще может представлять для него какую-то ценность как партнер. Ему нужно было доказать всем вовлеченным сторонам, что эта рутинная работа посредника, который просит его передать свои знания кому-то другому, чтобы тот сделал это за него, не была необходимой, когда он был рядом и мог сделать это сам. И, может быть, только может быть, ему нужно было мысленно убедить себя, что только потому, что ему потребовалось больше времени, усилий и жертв, чтобы попасть сюда, это не значит, что он был просто дублером или дополнением к чьим-то отношениям, что он не был просто запасным игроком, заменяющим уставший стартовый состав, он был самым ценным игроком, и он, блять, докажет это. Жан еще немного подался вперед, его руки скользнули к бедрам Нила, мягко подталкивая его колени своими, чтобы поднять ноги партнера на нижнюю перекладину перил, еще немного уменьшая разницу в росте, и располагая лицо и тело Нила именно так, как он хочет. Теперь Жану было намного легче прикасаться зубами, губами и языком ко всем наиболее чувствительным участкам шеи и плеч Нила, позволяя ему откинуться на него так, что это вознаграждало Жана за его успех всякий раз, когда колени его партнера немного слабели или он ерзал под пристальным вниманием. Его глаза осматривали толпу в те редкие моменты, когда он мог отвлечь свое внимание от пьянящего вида Нила, прижавшегося к нему вот так, ему потребовалось гораздо больше времени из-за раздвоения приоритетов, чтобы найти того, кого искал, но он действительно не возражал против предлога продлить все настолько, насколько это возможно. Как раз в тот момент, когда он начал думать, что Эндрю отказался от их сделки (а также от их пари), он обнаружил его, скрестившего руки на груди и прислонившего каблук одного ботинка к кирпичной стене у лестницы; достаточно далеко, чтобы случайный наблюдатель не понял, что он был с ними, но при этом прекрасно просматривалось все, что он должен был документировать, — все, что, как понимал Жан, он хотел показать Эндрю (и только Эндрю). Эндрю встретился с ним взглядом и приподнял бровь, как бы подзадоривая его продолжать. Как бы безмолвно спрашивая: «И это все, на что ты способен?» И Жан быстро встрепенулся, чтобы ответить на этот невысказанный вызов. Ему нужно было убедиться, что фотографии, которые они отправляли для анонимной публикации, были более «невинными» или, по крайней мере, на них было немного больше видно Нила, чтобы максимально защитить его имидж и частную жизнь. Его больше не волновало, увидит ли мир его похотливое выражение лица и тому подобное, его репутацию уже нельзя было восстановить (и она никогда не была для него такой уж ценной), но Нил никогда по-настоящему не соглашался на роли, которые Рико хотел, чтобы они играли; его скромность все еще стоила защиты и он эгоистично хотел, чтобы доступ к такому его виду был у как можно меньше людей. Они не могли вернуться в прошлое и предотвратить выход этого видео, но они могли, как минимум, отобрать фотографии с сегодняшнего вечера, которые могла увидеть широкая публика, по сравнению с тем, копии чего были только у Жана и Эндрю. И, похоже, Эндрю был того же мнения, оттолкнувшись от стены, чтобы занять место у перил напротив них в этом лофте, и убедившись, что любому, кто попытается задокументировать это из толпы, придется бороться со слепящим светом от кружащихся огней и тумана, теперь, когда единственный беспрепятственный обзор остался позади. Нил был заблокирован либо телом Эндрю спереди, либо телом Жаном сзади. Хорошо. Это, по крайней мере, немного ослабило его тревогу и позволило ему больше сосредоточиться на поцелуе с Нилом, вместо того чтобы беспокоиться о том, насколько непристойными могут оказаться заголовки новостей на следующее утро. Жан оставил еще две отметины на сладкой, но в то же время солоноватой коже: одну чуть ниже воротника на противоположном плече и одну между лопатками, там, где спина переходит в шею, и каштановые локоны чуть не защекотали лоб Жана, пока он его оставлял. Он был уверен, что разноцветные синтетические перья, которые он приклеил к своему лицу и вплел в волосы, щекотали Нила в ответ, когда они соприкасались висками, но его партнер, казалось, не слишком возражал против этого ощущения. На самом деле Жану пришла в голову идея, когда одно из голубых перьев в его волосах выпало и опустилось на впадинку между ключицами Нила. Все еще держа одну руку на бедре Нила, другая медленно скользнула вверх по передней части его тела, чтобы зажать перо между большим и указательным пальцами, прежде чем слегка покрутить его в экспериментальном порядке, а затем оставить еще более экспериментальный след (буквально) мягких прикосновений к любому месту на руках или торсе Нила, до которого Жан мог дотянуться. — Жан, — наполовину умолял, наполовину восхвалял Нил, когда на открытых участках кожи, которые дразнило перо, появились мурашки. — Слишком много? — Жан одновременно догадался и удивился. — Недостаточно. — Нил решительно сверкнул глазами и покачал головой, отчего кровь в жилах Жана превратилась в расплавленную лаву. — Оно слишком мягкое, мне нужно… Жан бросил перо еще до того, как Нил успел закончить предложение, применив более агрессивную тактику и напористую хватку, чтобы дать Нилу то более стойкое и всеобъемлющее ощущение, в котором он нуждался именно тогда. — Вот это? — Спросил Жан, и в его ушах послышался рокот, когда рука, лежавшая на его бедре, вместо этого легла на живот Нила, кончики пальцев заскользили по плотной ткани, а его рука еще сильнее обхватила Нила спереди и прижала его к груди, пока он не убедился, что его партнер чувствует, как его собственное сердцебиение опережает такт музыки, от которой металлические перила вибрировали, а у Нила уже побелели костяшки пальцев. — Да, — ответил Нил, затаив дыхание и откидывая голову назад, кладя ее на плечо Жана. Ободренный ответом, Жан позволил своим рукам продолжить блуждать, убедившись, что его хватка на Ниле была достаточно крепкой и настойчивой, чтобы обеспечить ему дополнительную безопасность, в которой он нуждался, пока руки скользили по вершинам и впадинам каждой мышцы, шрама и кости, которые он мог почувствовать сквозь теперь уже основательно помятый и пропитанный потом костюм. Он передумал насчет того, что ему не очень нравится это место, танцпол был кошмаром во многих отношениях, но здесь, над всем этим, с Нилом в объятиях и его вкусом на губах, это была нирвана. Его пальцы задели кусочек кожи, средний палец случайно скользнул между двумя пуговицами посередине рубашки Нила, отчего у того перехватило дыхание. Второе прикосновение вовсе не было случайным, он отстранился от своей текущей точки соприкосновения только для того, чтобы скользнуть еще ниже и снова вернуться, его первые три пальца играли с едва заметной дорожкой волос, которая начиналась чуть ниже пупка Нила, а кончик мизинца следовал за ней вниз, слегка многозначительно касаясь пояса брюк Нила. И если Жан получил дополнительный прилив гордости, удовольствия и адреналина, установив зрительный контакт с Эндрю через дымчатую завесу переполненного зала и увидев, как непроизвольно сжались его челюсти и глаза затуманились от плохо скрываемого вожделения, то это был всего лишь его собственный маленький секретный приз, который он отложит на черный день. Нил вернул себе все внимание Жана и отомстил за это вызывающее действие, прижавшись бедрами к бедрам Жана таким образом, который был одновременно слишком соблазнительным и слишком знакомым для него, чтобы быть случайным. Оборвав это прежде, чем оно могло создать еще большую проблему, чем уже, Жан притянул его вплотную к себе и удерживал неподвижно, положив руку ему на живот и бедро, одновременно отчитывая и подыгрывая ему еще немного, повторяя: — Ты играешь нечестно, Mon Amor. — Я и не пытался, — ответил Нил с уверенной ухмылкой, потому что уже знал свои реплики и тот эффект, который они произведут на него. — Я пытаюсь выиграть. Жан снова встретился взглядом с Эндрю через всю комнату, и на его лице расплылась широкая ухмылка, его победа была почти обеспечена, когда он заметил, что Эндрю слишком крепко держится за перила, а его взгляд слишком напряжен, чтобы когда-либо быть правдоподобным проявлением бесстрастия. Прежде чем кто-либо из них успел задуматься о том, сколько веры они вкладывают в дрянные перила или в свой собственный комбинированный захват и умение сохранять равновесие, Жан развернул Нила так, чтобы тот оказался лицом к нему, а затем приподнял его за талию так, что теперь он сидел на перекладинах, встав между раздвинутых ног и позволив саму себе крепко сжать подтянутые бедра, прежде чем обнять Нила за спину для большей безопасности. — Я тоже, — с вызовом ответил Жан, прежде чем всерьез начать целоваться с Нилом, получая, пожалуй, слишком большое удовольствие от ощущения, как икры и лодыжки обхватывают его поясницу, а скрюченные пальцы перебирают его волосы и массируют кожу головы. Он не уверен, как долго они продолжали в том же духе, становясь все более отчаянными и в то же время уверенными в себе с каждым движением губ и языка, бросая вызов таким вещам, как гравитация, потребность в кислороде или публичный позор, чтобы замедлить их, но к тому времени, когда он заставил немного отстраниться и открыть глаза, то сразу заметил, что Эндрю исчез. Он старался не выглядеть слишком взволнованным или очевидным по этому поводу, когда использовал поцелуи в щеку и шею Нила как предлог, чтобы еще раз оглядеть толпу в поисках их взбешенного блондина; не сумев подавить победоносный вздох и улыбку, когда он, наконец, заметил его перегнувшегося через стойку бара, чтобы прошептать что-то на ухо одному из барменов. Он велел Эндрю наблюдать за ними весь вечер, а потом посмотреть ему в глаза и сказать, что он по-прежнему не ревнует, а он ушел, чтобы утопить свою ревность в алкоголе, прежде чем сделать что-то слишком откровенное. — Что? — Спросил Нил с веселым смешком, обернувшись, чтобы посмотреть через плечо, на что отвлекся Жан, но когда его взгляд упал на Эндрю, улыбка, вызванная поцелуем, медленно сползла с его лица. Они оба наблюдали, как бармен кивнул в ответ на все, о чем его попросил Эндрю, а затем подозвал одного из своих коллег, чтобы тот заменил его, и вместе с Эндрю, отставшим всего на два шага, направился куда-то за тяжелые двери с надписью «только для персонала» в задней части заведения. Жан почувствовал, как он нахмурился в легком замешательстве и беспокойстве, он знал, что у Эндрю есть какие-то сведения о многих здешних сотрудниках, но, конечно, какие бы привилегии «уважаемого клиента» он ни имел, они не распространялись на то, что можно было найти в подсобных помещениях. Это замешательство длилось недолго, потому что, как только Жан снова посмотрел на Нила, он точно понял, свидетелями чего они оба только что стали; и заявления Эндрю о том, что он избегает ревности, просто требуя тех же удовольствий для себя, внезапно обрели гораздо больший и в то же время гораздо меньший смысл. — Нил? — Позвал Жан, легонько подтолкнув его локтем и обхватив рукой его щеку, чтобы заставить его снова посмотреть на себя. Смесь горя, предательства и ярости была плохо скрыта за ледяным взглядом и дрожащими губами, которые становились стальными, когда он стискивал челюсти. Жан проглотил лишнюю слюну и смягчил выражение своего лица, изобразив на нем намек на вину за то, что, возможно, он был тому причиной, прикасаясь подушечкой большого пальца к подбородку Нила, когда тот задал вопрос, на который у него уже был ответ. — Что не так? Взгляд Нила на мгновение стал еще суровее, прежде чем сменился на что-то более озорное и оправдывающее, когда он сказал: — Ничего. Все так, пока ты продолжаешь меня целовать. Может быть, ему следовало отказаться от этого, может быть, ему следовало отступить и затащить Нила в их кабинку, чтобы немного остыть и все обсудить, или даже просто погнаться за Эндрю прямо туда, чтобы положить всему конец, пока сердце Нила не было разбито еще сильнее. Но у Жана всегда лучше получалось сплачивать ряды и добиваться чувства мести и контроля с помощью более изощренных актов неповиновения и самоудовлетворения, чем при более прямой конфронтации или позволении себе погрузиться в гнев и отчаяние, в которых его хозяева так явно хотели, чтобы он утонул; всегда считал, что лучше просто не бороться с этим и притворяться, что его ничего не беспокоит, чтобы они потеряли интерес, каким бы ни был новейший метод контроля над ним; так что, если Нил хотел использовать его как отвлекающий маневр, чтобы ему не приходилось думать о том, что его партнер может быть с кем-то другим… если он хотел подчеркнуть свою точку зрения, позволив отношениям между ними еще больше накалиться, вместо того чтобы позволить трюку Эндрю застопорить их на месте… то так тому и быть. Они все еще могли бы «выиграть» сегодня вечером, просто отказавшись проигрывать. — Хорошо. — Ответил Жан, снова сжимая бедро Нила, а другой рукой запустил пальцы в кудри на затылке и потянул, уже снова чувствуя себя победителем из-за того, что у Нила перехватило дыхание, и из-под полуприкрытых век исходил жар от его взгляда. — Думаю, это можно устроить.