Deals With Devils

Эндрю не потребовалось много времени, чтобы прийти к выводу, что вся эта ситуация — полный пиздец. Он знал это. Он уже давно это знал. Но было что-то особенно раздражающее в том, что его заставляли вести себя на манер частного детектива, нанятого, чтобы поймать изменяющего супруга «на месте преступления», чтобы сделать несколько «откровенных» снимков, на которых Жан (который активно пытался заставить его ревновать) целуется с Нилом, чтобы позже отправить в папарацци — специально — … и все это для того, чтобы не было необходимости вызывать настоящих журналистов. Потому что настоящие папарацци не постеснялись бы сделать и опубликовать самые непристойные и провоцирующие снимки из всевозможных. Потому что их личная жизнь уже была нарушена самым ужаснейшим образом, который только можно было себе представить. Потому что в новостях пятого канала уже разразилась новая волна «скандала» из-за их маленькой выходки с колесом обозрения. Потому что каким-то образом Нил «я не интересуюсь» Джостен уже приобрел весьма противоречивую репутацию в онлайн-кругах (это было именно то, чего хотели и чего не хотели Мориямы одновременно). Те же самые Мориямы, которые в первую очередь сотворили все это с ними, затем пригрозили убить их за это, затем решили нажиться на этом, а после приняли решение откусить кусочек и для себя, насилуя Жана. Здесь были слои, как в луковице, и это бесило Эндрю все больше и больше по мере того, как он очищал ее от кожуры. Но, по общему признанию, ему было трудно сосредоточиться на этом гневе (или на поставленной задаче), когда его заставляли играть роль вуайериста, что вызывало некоторые… неожиданные побочные эффекты, которые давали о себе знать. Главным образом, чувство, зародившееся глубоко в его животе и на задворках сознания, которое медленно разгоралось, пока все его нервные окончания не вспыхнули, и он не понял, что больше не может отводить взгляд. Чувство, которое, безусловно, не было ревностью, но было столь же нежеланным для него. «Ты бы ничего не почувствовал», — спросил его Жан накануне вечером… Эндрю действительно имел это в виду, когда сказал, что не будет ничего чувствовать, говоря, что «ревность — бессмысленная эмоция», говоря: «с чего бы мне ревновать… когда я смогу сделать то же самое сразу после тебя?» Но в этом-то и заключается проблема. Большая, жирная, сочная, ноющая проблема. Эта философия работает только в том случае, если ты мог бы получить самостоятельно то, о чем в противном случае позавидовал бы. И эта философия действовала только до тех пор, пока Эндрю был сосредоточен на победе в этом маленьком споре. И ситуация была еще более хреновой, чем обычно, потому что Эндрю не мог сосредоточиться. Или, скорее, он быстро сосредоточился на том, чтобы отказаться от всех предыдущих заявлений о миссии в пользу новой цели. Нежеланной. Ненужной. Большой, жирной, сочной, ноющей… Все начиналось достаточно хорошо. Эндрю просто машинально фотографировал с другого конца лофта, пока оба «партнера» флиртовали. Затем все стало немного интереснее, когда Жан реально сделал движение, кладя подбородок на плечо Нила, словно идеальная пародия на костюмы попугая и пирата, в которых они оба были. Эндрю слегка фыркнул про себя, задаваясь вопросом, специально ли мистер «я специализируюсь на истории искусств» поставил их так, или он просто принял позу, которая, по его мнению, нравилась Нилу больше всего. Один из редких советов, которые дал ему Жан, заключался в том, чтобы почаще придерживать своего дергающегося маленького кролика сзади, так что ему имело смысл продемонстрировать технику теперь, когда он пытался что-то прояснить… Эндрю перманентно делал несколько снимков и любовался открывшимся видом. Было достаточно легко представить себя на месте Жана; понаблюдать за выражением лица Нила, уловить каждое легкое движение его рук или тела и представить свои собственные руки и рот на тех местах, побыть марионеткой Жана, что управлял бы всем этим. Видеть, как руки Жана сжимаются на бедрах или распластываются на груди Нила, и вспоминать, каково это, когда он делает то же самое. Наблюдать, как эта рука скользит между пуговицами шелковой рубашки или медленно скользит вниз по его прессу; вниз, вниз, вниз… прежде чем снова скользнуть между пуговицами в гораздо более интимном месте. Наблюдать за тем, как Жан облизывал, посасывал и покрывал поцелуями шею и плечи Нила… Он готов был поспорить, что это было приятно. По-видимому, это и было приятно. По-видимому, это было… очень, очень приятно… И вот тогда Эндрю осознал, чувствуя, как внутри у него разливается жар, а по коже пробегает холодный ужас, что он не уверен, кем бы он предпочел быть в этой ситуации — Жаном или Нилом. На самом деле он никогда не смог бы этого сделать. Примерно по миллиону причин, и только по одной он действительно никогда бы не допустил, чтобы что-то подобное произошло. Но, находясь в уединении, в безопасности своего собственного воображения, Эндрю позволил себе представить это. Представить, как большие мозолистые руки бегают вверх и вниз по его телу. Представить крепкую грудь (и, без сомнения, еще более крепкое тело), так восхитительно прижатую к нему сзади. Представить мягкие бархатистые губы и умелый розовый язычок, пробующий на вкус каждый кусочек кожи, до которого он может дотянуться. Представить, как он шепчет слова вожделения и нежности ему в ухо на языке, который ему не нужно было знать, чтобы все еще понимать их значение. Представить себе, как все это, должно быть, приятно. Представить, что тебя хотят с таким мягким, но в то же время неистовым желанием, которое сквозило в каждом слове и прикосновении. Желают… Какие бы были различия, если бы он был на месте Нила? На месте Жана? Как бы они оба отреагировали на эти различия? Понравилось бы им все так же, если бы это было с ним? В идеальном мире, где никому из них не приходилось бы беспокоиться о различных остановках и триггерах, каково было бы взять управление на себя? Или потерять его? В идеальном мире, что, если бы ему не пришлось выбирать между тем, быть одним из них в этом сценарии или в другом? Что, если бы он мог быть и тем, и другим? Что, если бы у него было и то, и другое? Он заставил себя выйти из этой галлюцинации и снова вернуться к реальности как раз в тот момент, когда Жан Моро встретился с ним взглядом, а его мизинец скользнул под пояс Нила. Жан наблюдал за ним уже некоторое время (в те редкие моменты, когда он мог оторвать взгляд от Нила). Как будто хотел убедиться, что Эндрю все еще здесь. Продолжал фотографировать. Продолжал наблюдать. Он все это время наблюдал, и Жан выглядел все более довольным этим фактом каждый раз, когда их взгляды встречались. То он приподнимал бровь, то понимающе смотрел на него. В его взгляде были вызов, дерзость и искушение… И теперь, когда кончики боязливых пальцев касались соблазнительного завитка волос ниже пупка Нила, этот ублюдок ухмылялся ему. Как будто он точно знал, о чем только что думал Эндрю. Как будто он знал, что, несмотря ни на что, он победил. Ситуация была хреновой. Эндрю наебали. Впервые за долгое время Эндрю захотелось, чтобы его выебали. Но по миллиону и одной единственной причине это было для него просто нереальным вариантом. По миллиону и одной единственной причине Эндрю все еще не мог смириться с тем, что трахнут только одного из них. К тому же, проблема заключалась в том, что либидо Нила все еще было закрыто за стеной травм, которые им нужно было преодолеть. И проблема в том, что Жан был точно так же травмирован (но, казалось бы, с противоположными последствиями для его сексуального влечения). Не говоря уже о том, что, пытаясь что-либо сделать с Жаном, он сначала должен был согласовать это с Нилом и получить «да» от Моро. И учитывая, насколько они оба были бестолковы в том, что касалось их собственного дерьма, вероятно, потребуется вдвое больше времени и ебанных усилий, прежде чем до кого-нибудь из них допрет, что делать дальше… Было много причин (и множество препятствий), мешавших Эндрю просто подойти к ним и спросить, кто из них хочет, чтобы ему отсосали первым. Но первым шагом к преодолению всего этого было заставить себя отвести взгляд. Полностью отстраниться от ситуации, чтобы немного остыть и подумать, стоило ли вообще пытаться, или Эндрю просто сперма в голову ударила из-за достаточно долгого отсутствия оргазма. Вполне возможно, что, как говорят поэты, на его суждения повлияло отсутствие «ясности после помешательства». Он был близок к достижению своих целей за день до того, как Нил потерял сознание (и с тех пор не видел никаких реальных действий). Наступил Хэллоуин, и были все шансы закончить то, что они начали на днях, но с возможным дополнительным удовольствием сделать это дважды, если он правильно разыграет свои карты… Но Эндрю ни черта не мог с этим поделать здесь и сейчас. (И он все еще не был уверен, была ли это лучшая или худшая идея, которая когда-либо приходила ему в голову.) Он почти дошел до бара, намереваясь освежить голову несколькими порциями синего, когда заметил Роланда на его обычном месте и понял, что на самом деле он мог бы потратить свое время на что-то более продуктивное, чем просто выпивка. Роланд нисколько не удивился, когда Эндрю попросил его отойти на некоторое время. Не удивился, когда тот сказал ему, что ему придется официально расторгнуть их маленькую сделку «без обязательств». Даже не удивился, когда Эндрю спросил, может ли он забрать свои вещи обратно. На самом деле, у этого ублюдка было слишком самодовольное и понимающее выражение лица, когда он вручил ему наручники и сказал, что уже обработал их и отложил в сторону. Очевидно, он предвидел, что все это произойдет, как только Эндрю не удалось отсосать ему в том переулке некоторое время назад… Его почти подмывало сказать что-нибудь глупое и чересчур сентиментальное, вроде «спасибо», или «приятно провели время», или даже «извини, я больше не могу тебе отсасывать», но прежде чем Эндрю успел решить, какие из этих слов будут наименее болезненными и заставляющими съежиться, Роланд заговорил что-то бесконечно более постыдное, что заставило бы его прервать разговор. — Итак, когда вы с рыжеволосым малышом поженитесь, могу я произнести речь на свадьбе о том, как я для тебя подмешивал ему в напиток, изображая из себя веселенького симпатягу, который рад встрече? Эндрю не удостоил это ответом, разве что отшвырнул Роланда, когда выходил из комнаты, но он все еще слышал, как этот придурок смеялся над своей собственной безумно несмешной шуткой проходя весь путь по коридору. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти своих идиотов там, где он их оставил (но все вместе они направились к чему-то другому). Лодыжки Нила были сцеплены за поясницей Жана, когда он бросил вызов гравитации, отклоняясь через край перил до того как Жан смог бы притянуть его обратно с другого края; его голова запрокинулась, а ресницы затрепетали над покрасневшими щеками, как будто он рисковал потерять сознание от удовольствия, несмотря на тот факт, что Жан даже не прикасался к нему ни одним из тех способов, которые должны были бы иметь значение для подобного… Но он был таким. О, он был таким. Теперь Эндрю это увидел. Жан, может, и держал свои руки при себе, но к Нилу они все равно прикасались. На самом деле это было почти незаметно, если не обращать на это особого внимания, но если обратить, то становилось очевидным, что здесь происходит на самом деле. И Эндрю теперь мог это увидеть. Увидел медленные, едва уловимые движения бедер Нила, когда он перекатывался и прижимался пахом к телу Жана (не совсем быстрые и не настолько глубокие, чтобы их можно было назвать настоящими толчками, но и слишком намеренные, чтобы быть простым ерзаньем). Видел, как медленно закипающая нужда перерастает в легчайшие трения там, где оно было желанным больше всего. Видел признаки почти болезненного напряжения, проявляющегося в каждом сгибании и разгибании рук Жана, когда он боролся с желанием двигаться навстречу; углубить движения, или ускорить их, или перенаправить их в более продуктивное для него место. Ему было бы так легко наклонить бедра Нила так, чтобы они могли как следует прижаться друг к другу, вместо того чтобы просто позволять Нилу использовать его пресс в качестве своего рода тактильно-сенсорной доски; но вместо этого он оставался твердым и неподвижным, несмотря на блуждающие руки и губы; позволял Нилу идти в своем темпе и напоре, в которых он нуждался, было также мучительно, как, должно быть, было для них обоих эти едва заметные медленные движения. На самом деле это было почти впечатляюще. Но если это и была пытка, то Нил, похоже, не возражал против нее (несмотря на то, что применял ее на самом себе). На самом деле, это было похоже на то, что он даже не осознавал то, что делает. Просто естественный и неизбежный побочный эффект от того, что Жан сейчас проделывал с ним своим языком. Как рефлекс. Как танец. Как смутный сон, от которого он не хотел просыпаться. Он знал, что его кролик был отзывчивым малым, но это разные вещи — знать (и чувствовать) и засвидетельствовать это все собственными глазами. Его лицо обычно было спрятано в других местах, когда Нил был в таком состоянии (если он вообще был в таком состоянии, когда был с ним…), так что у него никогда не было возможности просто… понаблюдать за ним. Чтобы увидеть, каким красивым, податливым, бесценным он был на самом деле, и без тени сомнения понять, насколько хорошо ему сейчас… Где-то в глубине души он понимал, что должен был бы разозлиться из-за этого; из-за того, что Жан Моро нагрянул на одни выходные и сумел продвинуть Нила дальше, чем он сам, потратив на это больше месяца. Но он не разозлился. Он ничуть не разозлился. На самом деле, наблюдая за ними в таком состоянии, он понял, что ему это… нравится? Может, чутка слишком нравится? По крайней мере, достаточно, чтобы на мгновение задуматься, примет ли Жан запросы о том, что делать с Нилом дальше, чтобы Эндрю мог опосредованно воплотить в жизнь некоторые фантазии, в которых его собственные ограничения и травмы в реальности не позволили бы ему принять участие. Это показалось ему достаточно дипломатичным решением… Но потом Эндрю вспомнил, что Жан трахнулся с Нилом по чьей-то указке, в то время как другие люди наблюдали и кайфовали от этого, что было чем-то вроде одной из самых серьезных общих травм, от которых они оба уже пытались излечиться и были довольны; поэтому он физически отбросил эту мысль из головы, которая была словно кислотный дождь, и он отчаянно нуждался, чтобы тот обмыл его чувствительную кожу, до того как она начала бы гореть. Это было так хуево. Эндрю был таким хуевым. И если бы он в ближайшее время не предпринял что-нибудь, чтобы вмешаться, была отличная от нуля вероятность того, что кого-то еще вот-вот трахнут прямо здесь, в открытую, что… на самом деле было бы еще хуже. Они заслуживали лучшего первого раза, чем этот. Они оба заслуживали лучшего возмещения того, что у них отняли, чем немного одностороннего фроттажа в переполненном дерьмовом клубе. Так что, каким бы виноватым (и опрометчивым) ни было удовольствие просто сидеть сложа руки и наблюдать, он понимал, что должен что-то сказать, прежде чем возбужденная дымка вынудит Нила (и/или Жана) сделать то, о чем они позже пожалеют. — Эй! — Эндрю сказал это с достаточной силой и громкостью, чтобы его было слышно сквозь громкую музыку и еще более громких алкашей; но они, должно быть, были действительно поглощены тем, что делали, потому что обычно сверхбдительная пара подпрыгнула бы на полфута в воздух, а здесь как будто на секунду совершенно забыли о существовании других людей. Нилу удалось не упасть на нижний танцпол только потому, что он был крепко зажат в объятиях Жана, а его собственные ноги все еще были обернуты вокруг его спины, как ремень безопасности. Эндрю приподнял бровь, глядя на них, и постарался не выглядеть слишком самодовольным из-за выражения шока на их лицах, когда он сказал: — Не то, чтобы это было мое дело, но если вы планируете потрахаться, то, возможно, захотите, по крайней мере, найти кабинку в туалете или что-то в этом роде, чтобы уединиться во избежание риска быть обвиненным в непристойном поведении на публике. Смесь раздражения и злобы (в сочетании с недовольной гримасой, которая не должна была быть такой милой, какой она была на самом деле) мгновенно сменила прежний шок на лице Нила, когда он плюнул в ответ. — Да, ну, ты бы все об этом знал, не так ли? Ты же «эксперт» по таким вещам. — По крайней мере, достаточно опытен, чтобы никогда не попасться, — пошутил Эндрю в ответ, фыркнув и закатив глаза (он не уверен, почему смех Нила прозвучал более горьким, чем все остальное), и добавив: — Хотя, серьезно… тебе, возможно, стоит немного остыть или спрятаться, я здесь не единственный, у кого есть камера в телефоне. Нил смерил его ядовитым взглядом, выглядя так, словно у него было около миллиона слов, которые он хотел бы ему высказать, и ни от одного из них не веяло добром; и Эндрю с каждой секундой становился все более смущенным и позабавленным тем, как неожиданно разозлил Нила тот факт, что его задрали. Эндрю уже собирался сделать что-нибудь опрометчивое и подразнить его за это еще больше, но тут Жан снова вмешался и прошептал что-то на ухо Нилу, отчего тот снова принял более нейтральное (если не сказать более мягкое) выражение лица. Нил кивнул (не ему, а Жану) и спрыгнул с перил; но как только он это сделал, у него подогнулись колени, и Жан с Эндрю схватились за бицепсы, чтобы удержать его, прежде чем кто-либо успел моргнуть. — Ты… — Я в порядке. — Нил прервал беспокойство Жана новой волной горького раздражения, прежде чем высвободиться из их объятий и немного неуклюже зашагать в направлении мужского туалета. (Будь то плеснуть немного воды в лицо и подумать о бейсболе или подойти к делу более прямолинейно… Он не был уверен, какой из этих вариантов будет признаком прогресса или регресса.) Эндрю наклонил голову в сторону удаляющейся фигуры Нила, повернулся к Жану и спросил: — Ты не собираешься пойти за ним? — Нет. Вместо этого мне нужно поговорить с тобой. — Ха. Я уже говорил тебе, ты не должен сдерживаться ради меня. Если ты… — Не буду. — Жан оборвал его. — Если я что-то утаиваю, не обольщайся, думая, что это делается ради тебя. Вау. Ладно. Тогда, значит, он тоже был зол. Эндрю слегка прищурился от неожиданной враждебности, прежде чем кивнуть и кивком головы указать на их стандартную кабинку. На самом деле ему не нужно было просить Жана следовать за ним, так как он шел впереди, засунув руки в карманы, но этот невыносимо высокий французский ублюдок все равно последовал за ним; и затем они с хмурым видом расселись по разным концам кабинки, пока Эндрю устраивался во все более явное ощущение, что он здесь что-то упустил. Что-то важное. — …все нормально? — Наконец спросил Эндрю. — С нами? Да. Все замечательно, — раздраженно фыркнул Жан. — Ладно, так… что за херня происходит? Нил реально так разозлился, что я сказал вам, парни, остыть? — Думаю, он расстроен не из-за того, что мы остановились. Я уверен, что это больше связано с тем, что ты этого не сделал. — Не сделал что? — Прекрати. Эндрю почувствовал, как его сердце остановилось, а кровь застыла в жилах, когда он попытался вспомнить тот момент, когда он мог проигнорировать «нет» или зайти слишком далеко. Перебирая в памяти каждое, даже слегка напряженное общение, которое у них когда-либо было, и пытаясь найти какие-либо намеки на огорчение или неуверенность. Но прежде чем он успел мысленно уловить оскорбительный момент, Жан снова заговорил и предложил ему то ли больше, то ли меньше информации одновременно. — Мы видели тебя. С ним. С кем? С Рико? Когда, блять, они успели за ними проследить? Как они вообще могли…? — Это тот самый бармен, который помогал тебе подмешивать что-то в его напитки? — Внезапно спросил Жан с ноткой гнева в голосе. — Я… Ты имеешь в виду Роланда? — Эндрю ответил немного рассеянно, продолжая рыться в памяти в поисках того, что он мог сделать не так. — Так его зовут? Бармена, с которым ты изменил Нилу? Это было похоже на запись. Все его мысли на полсекунды остановились, а затем обрушились на него снова, разом, в два раза громче и быстрее, чем раньше, как шум автобуса. — Я ему не изменял. — Первым заговорил Эндрю. — Во-первых, ты не можешь изменять тому, с кем даже формально не встречаешься, а во-вторых, я вообще ничего с ним не делал. Во всяком случае, не сегодня. Уже как… несколько месяцев. Жан был не впечатлен и не убежден, он скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула и спросил: — Так что же вы только что делали с ним в задней комнате? — Разговаривали? — Эндрю ответил с некоторой иронией и раздражением, что его вообще допрашивают из-за этого. — Подумал, что, наверное, мне стоит сообщить чуваку, что наша маленькая договоренность расторгнута, чтобы он перестал присылать мне смс с призывами к сексу, и я мог бы вернуть свое дерьмо. — И ты это сделал? — Что? Сказал ему или забрал свое дерьмо обратно? — И то, и другое. Движения Эндрю были быстрыми и решительными, когда он сунул руку в карман и вытащил наручники, бросив их на стол в качестве вещественного доказательства, одновременно ответив на оба вопроса одним раздраженным: — Да. Жан некоторое время смотрел на наручники, осознавая это, но достаточно быстро пришел в себя, чтобы придать своему голосу фальшивую властность, когда он сказал: — Ты не можешь использовать их на нем. Эндрю и сам на секунду замолчал, уже зная ответ, но все равно задавая этот вопрос с комком в горле, когда он убрал наручники со стола обратно в карман. — Почему нет? — Он сам себе навредит. — Жан сказал это без тени сомнения или запинки. — Он так и не научился прекращать бороться с ними; независимо от того, как сильно он страдал из-за этого в прошлый раз, в следующий он тянет так же сильно, и из-за этого всегда истекает кровью, а иногда даже получает переломы костей. Взгляд Эндрю скользнул вниз, туда, где Жан рассеянно потирал свои собственные поблекшие шрамы. — Так вот почему ты перестал бороться? Потому что становится не так больно, если ты говоришь себе, что тебя это не волнует? Жан не ответил на это вслух, но что-то в его глазах подсказало, что Эндрю не ошибся. — Ты не можешь использовать их против него. — Повторил Жан серьезным предупреждающим тоном, как будто он был тем, кто мог бы что-то предпринять, если бы Эндрю попытался… Это было интересно. Он бы не стал бороться за себя, но вот за Нила… Эндрю отложил это в сторону, чтобы потом разобраться с информацией. — Я и не планировал… — честно признался ему Эндрю. — Ты также не можешь использовать их на каком-то другом случайном человеке, — добавил Жан. — Несмотря на то, что ты утверждаешь, что «формально» не встречаешься с ним, ты не можешь быть с Нилом и продолжать встречаться с другими людьми, когда чувствуешь, что твои собственные потребности не удовлетворяются должным образом. Это только подтолкнет его к попыткам и он убедится что всегда был таким, независимо от того, что он на самом деле чувствует. Он будет игнорировать свои собственные границы, чтобы убедиться, что ты не чувствуешь необходимости нарушить их, и результаты будут не менее болезненными, чем если бы ты приковал его наручниками к спинке кровати. Эндрю слегка сжал челюсти, услышав такое замечание, прежде чем сказать: — Этого я тоже не планировал. Он уже сказал мне, что больше не хочет, чтобы я встречался с кем попало, и я согласился именно по этой причине. Вопреки твоему мнению обо мне, я не такой уж большой мудак, и я определенно не использую тактику манипулирования, чтобы попытаться заставить Нила делать то, чего он на самом деле не хочет. — Так зачем же тогда идти к Роланду? Если твоей целью не было переспать с ним или заставить Нила почувствовать себя ревнивым и неадекватным, тогда зачем вообще разговаривать с ним лично, когда было бы достаточно простого текстового сообщения? Зачем забирать наручники, если ты утверждаешь, что они тебе больше не нужны? — Не знаю, потому что я все равно уже был здесь? Потому что вы двое были заняты тем, что сосались, а мне нечем было заняться, кроме как найти время для короткого разговора? — Значит, тебе было скучно? — Жан с легким смешком спросил и обвинил одновременно. — Скука — это та эмоция, которая заставляла тебя сжимать челюсти или хвататься за перила так, словно ты хотел меня задушить? Это была не Ревность, о которой я тебя предупреждал, — ты утверждал, что не почувствуешь ее, — но ты убежал, чтобы больше не смотреть, так это было безразличие? — Я не ревновал. — Эндрю отрицал, раздраженно фыркнув и закатив глаза. — О? — Жан насмешливо наклонил голову и обвиняюще улыбнулся. — Я не ревновал. — Эндрю подтвердил. — Ха, ну, тебе, конечно, также было не скучно, — уверенно сказал Жан, прежде чем немного аналитически оглядеть его с головы до ног, когда он озвучивал свои теории вслух по мере того, как они приходили ему в голову. — …или безразличным. А каким ты был?.. Нет, ты выглядел… Ах, значит, так? — спросил Жан с ухмылкой, когда эта идея укоренилась в его голове. — Вот в чем секрет твоего предполагаемого отсутствия ревности, когда ты видишь его со мной. Тебе нравится наблюдать за нами. Дело не в предполагаемой уверенности в том, что «ты можешь делать то же самое сразу после меня», а в том, что ты представляешь, что уже делаешь это в данный момент, без необходимости выполнять какую-либо работу самостоятельно… Теперь все это имеет смысл. Вот почему ты предложил Нилу гнаться за мной, когда узнал, что он заинтересован, потому, что тебе это нравится. Эндрю не подтвердил, но и не опроверг это, отметив: — Я предложил, потому что это было то, чего он хотел. Потому что я знал, что ему будет чертовски не хватать тебя. Я тут ни при чем. — О, но это имеет непосредственное отношение к тебе, — обвинил Жан с самодовольным смешком детектива, который только что раскрыл дело. — Если это действительно так, и твои собственные предпочтения даже не принимались во внимание, это означает, что ты принял решение разделить его с кем-то другим чисто ради увеличения его счастья и удовольствия, с твоим непосредственным участием или без него. Ты хотел его видеть более удовлетворенным в своих стремлениях, чтобы ты мог позаботиться о своих собственных. И это было бы мило, если бы не тот факт, что твои предыдущие попытки добиться от него «удовлетворения» были связаны с тем, что ты вел психологическую войну против меня, спрашивая моего совета, как избавиться от этого. Так что это не проявление бескорыстия с твоей стороны, иначе ты бы беспокоился о том, как это повлияет на меня, если ты попросишь об этом. Нет, это эгоистичная потребность увидеть, как конкретно он получит то, что хочет, любой ценой. Это сочетается с тем фактом, что, несмотря на все подробности твоих действий по отношению к Нилу, которые ты мне описал, ты ни разу не упомянул о том, что он сделал что-то в ответ, что говорит мне о том, что твои интересы, как правило, направлены в первую очередь именно на это. Ты совершаешь эти действия — или, по крайней мере, пытаешься это сделать — а потом просто… что, зовешь меня на фестивали, прежде чем искать свое собственное освобождение? Или самого по себе действия достаточно, чтобы… О… О… Я понял… Я был неправ… На таких людей, как Роланд, надевают наручники не для того, чтобы взять у них то, что ты хочешь, а для того, чтобы вместо этого это дать. Жан наклонился через стол; обвинение, веселье и, прежде всего, любопытство светились в его серебристых глазах и легкой улыбке, когда он продолжал высказывать свои выводы вслух быстрее, чем Эндрю мог даже подумать, чтобы опровергнуть их. — Думаю, теперь я понимаю. Ты хочешь иметь возможность полностью контролировать ситуацию, буквально лишив их возможности отвечать взаимностью или требовать чего-либо от тебя. Ты не доверяешь им, поэтому следишь за тем, чтобы они ничего не могли у тебя отнять, пока ты скомпрометирован, и при этом ты все равно даешь им именно то, что они хотят, не так ли? Не потому, что они этого хотят, а потому, что ты хочешь сам решать, когда и как ты это им дашь. Тебе нравится раздавать им эти вещи точно так же, как нравится дарить подарки, например, одежду для Нила или мои любимые блюда… Тебе нравится заботиться о людях. Защищать их. Обеспечивать их безопасность, счастье и довольство… И ты не ревнуешь, когда видишь Нила со мной, потому что знаешь, что со мной он будет воплощать в себе все эти три качества. Это не вуайеризм, тебе бы это не понравилось, если бы кто-то другой делал с ним такие вещи, это нормально только потому, что это я, и ты знаешь, что он этого хочет. Верно? Я имею в виду, что ты отказался смотреть видео, хотя оно и рассказало бы тебе все, что ты хотел знать, потому что это не какая-то странная близость между нами как парой. В этом разница между тем временем и настоящим. Почему тебя так отталкивало простое предположение о том, что произошло тогда, но ты был так… взволнован, увидев нас вместе сейчас. Для тебя важно, что мы оба этого хотим. И для тебя важно, что мы знаем, что ты наблюдаешь за нами, и хотим, чтобы ты это видел. Это ключ к разгадке. Ты хочешь, чтобы мы наслаждались всем этим — чтобы Нил наслаждался этим — потому что это твоя единственная реальная цель — обеспечить его удовлетворение; но тебя даже не волнует, что ты не тот, кто делает это с ним, потому что достаточно просто наблюдения… А это значит, что отсутствие у тебя заботы или такта, когда ты обратился ко мне за советом, было не для того, чтобы ткнуть меня носом в то, чего у меня не могло быть, а для того, чтобы убедиться, что Нил получил все, что хотел, несмотря ни на что. И как только ты понял, что «то, чего он хотел», включало и меня, ты сменил тактику, чтобы убедиться, что он и это понял. Ты… ты… Чем дольше он говорил, тем более удивленным становилось выражение лица Жана, пока, в конце концов, слова не покинули его, и он просто уставился на Эндрю с отвисшей челюстью. Это последнее предложение могло закончиться миллионом разных слов: Жалкий. Отвратительный. Конченный… Но Эндрю мог сказать, что это и близко не походило на то, что собирался сказать Жан. Этот взгляд в его глазах… раскрывает интригу. Интерес. Поэтому Эндрю тоже наклонился, его лицо оказалось достаточно близко к лицу Жана, чтобы быть уверенным, что тот услышит, как он шепчет, и подстрекал его продолжать на одном дыхании. — Что?.. Какой я, Жан? Продолжай. Скажи это. Взгляд Жана скользнул вверх и вниз по его лицу, задержавшись на губах всего на секунду, прежде чем снова подняться и посмотреть ему в глаза. — Интересный… Ты интересный человек, Эндрю Миньярд. Эндрю почувствовал легкий толчок в груди, когда его сердце пропустило удар при таком выборе слова. Он пришел к такому же выводу о Жане, когда они впервые встретились. И о Ниле. И посмотрите, к чему это привело… — Да? — Голос Эндрю слегка охрип, когда он наклонился еще немного вперед, горло сжалось от сдерживаемых эмоций и желания. — А какой еще? Жан покачал головой, вместо того, чтобы сказать что-то еще, поэтому Эндрю продолжил настаивать с оттенком вызова в голосе. — Да ладно, не сдерживайся, Жан. Ты уже провел мой психоанализ и рассказал все, что, как тебе кажется, ты знаешь о моей ориентации и предпочтениях… В ходе одной небольшой беседы ты обвинил меня в измене, и, по сути, назвал подчиняющимся домом. Я уверен, что у тебя было множество других интересных теорий и выводов обо мне. Итак, давай их выслушаем. Скажи, что ты на самом деле думаешь обо мне. Я могу это вынести. — …я не могу. — Почему нет? — Потому что на самом деле тебе не нужно мое мнение, тебе просто нужен повод сказать мне, что я в чем-то не прав, но ты еще не услышал ничего, что можно было бы опровергнуть, вот ты и ловишь на живца. — Ха! — Эндрю не мог удержаться от смеха, и в то же время ему хотелось влепить ему пощечину, но он подавил второй порыв в пользу первого, прежде чем надавить еще сильнее, прикусывая язык: — Так ли это? Кривая улыбка Жана была убийственной. Ямочки на его щеках становились все глубже по мере того, как он чувствовал, что побеждает, а его акцент становился все увереннее. Он был самодовольным, самоуверенным и таким охуеть каким горячим, и Эндрю просто хотелось стереть эту сексуальную ухмылочку с его лица и высосать из него весь английский язык, просто чтобы заткнуть его нахуй. Моро оглядел его с ног до головы, прежде чем отметить: — Это все равно ничего не отрицает. — А должно? — Спросил Эндрю с равной долей уверенности и любопытства. — Разве это будет так уж плохо, если я скажу, что ты прав? — Нет. — Жан фыркнул и пожал плечами. — Я хочу быть прав в этом вопросе. — О как? — Спросил Эндрю, приподняв бровь. — Если я прав, это значит, что с тобой Нил в надежных руках. Он доверяет тебе, несмотря на то, что ты с ним сделал, и даже благодарен этому, потому что верит, что ты сделаешь все возможное, чтобы обезопасить дорогих тебе людей. Я уважаю это… И если мы оба правы насчет тебя, это означает, что он не только включен в этот список, но и вполне может оказаться на его вершине, потому что у тебя есть дополнительный стимул получать удовольствие от гарантирования его безопасности и счастья. — И это хорошо? — Поддразнил его Эндрю. — Ты хочешь этого, даже если это означает знать, что по крайней мере 1% моих мотиваций не совсем «чисты сердцем»? Даже зная, что, когда тебя не будет рядом, я буду воссоздавать те вещи, за которыми наблюдал, как ты это делаешь? — Ничьи мотивы не бывают полностью чистыми. Теперь, когда я знаю, в чем заключается твоя безнравственность… Да, я могу это стерпеть. Очевидно, что у меня есть свой личный интерес в счастье Нила, и теперь, когда я знаю, что наши цели совпадают, мне не придется так сильно беспокоиться о твоих намерениях в отношении него. Я бы, конечно, предпочел сам касаться его, но я… Теперь я более отчетливо вижу странную мудрость в твоем подходе к тому, как избежать ревности. Я пока не уверен, что смогу в совершенстве овладеть ею, но я могу понять, в чем заключается твоя привлекательность. Если позволить тебе делать это — та цена, которую я должен заплатить, чтобы знать, что Нил все еще наслаждается жизнью в мое отсутствие, то… это немного смягчает удар… Зная, что о нем хорошо заботятся… Зная, что это ты… Эндрю постарался не углубляться в последнюю фразу и вместо этого сосредоточился на слове «пока». На «понимании привлекательности». На намеке на то, что Жан, возможно, начинает относиться ко всему этому более спокойно. На мысль о том, что однажды он, возможно, смирится с этим и будет получать такое же удовольствие и интерес от просмотра действий Эндрю с Нилом, как Эндрю наблюдал за Нилом и Жаном. — Мне кажется, что твои собственные приоритеты здесь искажены… Может быть, ты поспешил обвинить меня в том, что мне это нравится, потому что у тебя есть свои «кинки на подчинении», с которыми нужно бороться. — Хм. А что, если я соглашусь? — Жан поспешил ответить ему тем же. Эндрю моргнул. Немного удивленный и обрадованный в равной степени тем, что его хватание за соломинку нашло потенциальную поддержку. — А ты согласишься? — Эндрю попросил подтверждения. — Ты правда хочешь знать? — Спросил Жан с легким смешком. — Это единственное, в чем ты до сих пор ошибался. Предполагая, что я не хочу знать все, о чем ты думаешь. Настала очередь Жана моргать. Удивление сменилось какой-то другой странной смесью эмоций и реакций, которую Эндрю пока не мог полностью расшифровать. — Ах… тогда это тоже часть этого… — Сказал Жан таким тоном, что было непонятно, рад он или расстроен этой идеей. — Это часть того контроля, который тебе нужен над ситуацией… Ты хочешь знать все, о чем думают люди вокруг тебя, что им нравится, в чем они нуждаются или чего они хотят, чтобы ты мог решить, собираешься ли ты дать им это. — Возможно. — Эндрю пожал плечами, немного неуверенный в том, на чем они остановились и каких заверений или подтверждений ждал Жан. — Это проблема? — Не всегда. Просто удивлен, что я включен в список «тех, кто тебя окружает», кто может тебя заинтересовать. Я не думал, что мои желания будут иметь для тебя значение. — Конечно, имеют. — Первым делом сказал Эндрю, а затем быстро добавил: — Ты важен для Нила. И для Кевина. Если я собираюсь делать свою работу и выполнять данные им обещания, то мне нужно убедиться, что с тобой тоже все хорошо. — Понятно… — Сказал Жан, слегка прищурившись, как будто не совсем поверил ему. — В этом нет ничего особенного, Жан. Это не обязательно должно что-то значить. — Ха, — произнес Жан с легкой самоуничижительной улыбкой, — конечно, нет. Но твой интерес ко мне вызван не только Нилом и Кевином, не так ли? — О чем ты? — О том, что именно тогда, когда ты наблюдал за нами… когда тебе это понравилось… Ты просто представлял, как доставляешь удовольствие Нилу, как это делал я, или тебе было интересно, каково это — быть со мной? Вместо ответа на этот вопрос Эндрю задал свой собственный. — Ты сказал, что тебе нравится знать, что я наблюдаю за тобой. Что для тебя было некоторым утешением знать, что если кто-то и будет с Нилом, то это буду я. И ты обвинил меня в том, что я хочу быть полезным другим, а потом признался, что тебе нравится то же самое… Так ты спрашиваешь меня об этом сейчас… потому что сам это представлял? Жан молчал, и они смотрели друг другу в глаза, пытаясь понять, что же скрывается за этим молчанием и что оно может означать для каждого из них, если ответом будет «да» или «нет». Но через некоторое время Эндрю нарушил молчание, еще раз подтвердив свои слова. — Ты собираешься ответить на вопрос, Жан? — Я мог бы. — Жан ответил с легким подозрением и игривостью, вновь появившимися на его лице, как будто он не был уверен, что все еще «выигрывает» в этом разговоре или нет. — Зависит от того, что еще ты хочешь узнать, что еще тебе может понадобиться от меня. — Я уже говорил. Я хочу знать все. Но что ты готов мне дать? Что ты хочешь, чтобы я знал? — …так вот как ты убеждаешь людей передать тебе бразды правления? Ты берешь все под свой контроль, убеждая их, что они по-прежнему обладают всей полнотой власти? — Я их ни в чем не «убеждаю». Я ничего не получаю от этого, если это не то, чего они на самом деле хотят. Они должны добровольно предоставить мне эту власть и доверие, иначе я не хочу этого. Это равноценный обмен, так и должно быть… Ты это знаешь. — …что заставляет тебя так говорить? — С подозрением спросил Жан. — Считай это догадкой. — Эндрю пожал плечами. — Не думаю, что «подчинение» — это единственное, что нас объединяет, считаю, тебе также нравится все контролировать. — Хм… Может, мне нравится и то, и другое, — Жан вызывающе ухмыльнулся. — Может быть, иногда я хочу быть тем, кто командует, а может быть, иногда мне просто нужно отключить свой мозг. Это было сформулировано достаточно амбициозно, чтобы вызвать тревогу в голове Эндрю, поэтому ему нужно было знать. — «Отключиться», как это делает Нил? Например, «не бороться» с этими ограничениями, чтобы не было больно? — Нет, — подтвердил за него Жан. — Не так… Есть разница между тем, чтобы быть беспомощным, и тем, чтобы быть… — Сабмиссивом? — Эндрю догадался. — Иногда… С нужным человеком… Правильным образом… Но на самом деле я смотрю на это иначе. Я не могу… Ты прав, когда говоришь, что мне нужно хотя бы немного контролировать ситуацию, чтобы по-прежнему чувствовать себя в безопасности… Но, возможно, отчасти контролировать себя означает иметь возможность отдавать и забирать обратно, когда захочу. — Хм. А ты? — Спросил Эндрю, снова на полсекунды опустив глаза, чтобы увидеть, что они с Жаном стали еще ближе друг другу. Молчание между ними было напряженным и жарким от предвкушения. Слова, которые ни один из них не произнес вслух. Обещание того, что любой из них сделает или не сделает со всей этой информацией. — Ты даешь и берешь, когда захочешь? — Снова спросил Эндрю, когда Жан не ответил ему ничем, кроме пристального взгляда из-под тяжелых век. — Хочешь ли? — …от тебя? — Неуверенно спросил Жан, затаив дыхание. — Да. — Ответил Эндрю на свой вопрос сам. — Прямо сейчас? — Спросил Жан с чуть большей настойчивостью в глазах. — …да. — Повторил Эндрю. Жан перегнулся через стол так сильно, что задел локтем один из оставленных ими стаканов, и Эндрю почувствовал запах алкоголя в его дыхании и вспомнил, что они оба выпили больше, чем по нескольку рюмок и смешанных напитков. Это было далеко не так много, как он привык пить, когда приезжал сюда, но это было больше, чем он пил за последнее время, и более чем достаточно, чтобы его лекарства оказали неблагоприятное воздействие. Так все это было? Эндрю испытывал вожделение к Жану, потому что был возбужден и под кайфом? Пьяный травмированный француз флиртовал в ответ, потому что «было не так больно», если он убеждал себя, что это то, чего он хочет? Сдерживаемая похоть и адреналин от того, что Эндрю почти достиг одной из своих целей с Нилом несколько ночей назад (а Жан пятнадцать минут назад обвинил его в неверности?) Может быть, они просто перекладывали свои отношения с Нилом друг на друга, надеясь ощутить его послевкусие на языке друг друга? Неужели он реально был настолько ослеплен действием нескольких напитков, побочными эффектами своих лекарств и объективной привлекательностью Жана Моро, что считал все это хорошей идеей для всех заинтересованных сторон? Жан опустил взгляд, чтобы дважды взглянуть на губы Эндрю, прежде чем его собственные, наконец, приоткрылись, чтобы ответить ему — сказать долгожданное «да»; но прежде чем он успел это сделать, Эндрю прижал указательный палец к его губам, заставив его замолчать. — Не отвечай на это, — сказал Эндрю, прокручивая в голове весь разговор. — Не сегодня… Жан достаточно четко следовал инструкциям, чтобы не проронить ни единого слова… Но он также достаточно хорошо справился с ними, ответив сразу на оба предыдущих вопроса Эндрю, поддерживая вызывающий зрительный контакт с ним, когда медленно приоткрыл рот, касаясь мягкими губами его кожи. У Эндрю не было времени спросить, что он делает, прежде чем он провел кончиком языка вверх по пальцу Эндрю, взял подушечку пальца в рот, немного пососал и еще раз покрутил языком, а затем вытащил его обратно, обдав его прохладным воздухом. Он даже не моргнул, когда проделывал это. Серые глаза и красноречивый язык говорили ему, что он хотел. Эндрю почувствовал, как холодок пробежал у него по спине, а жар опустился еще ниже, и он был серьезно, опасно близок к тому, чтобы пренебречь собственным советом и броситься вперед, чтобы сократить расстояние между ними… Но краем глаза он заметил, что Нил снова направляется в их сторону, и сразу вспомнил, с чего вообще начался этот очень поучительный разговор с Жаном. Очевидно, его маленький кролик, превратившийся в лиса, думал, что он тут крутит шашни у него за спиной, и Эндрю не собирался доказывать ему (или Жану Моро), что он прав. Поэтому вместо того, чтобы встать на колени под столом (перед богом Рене и всеми остальными), он встал из-за стола жесткими механическими движениями и встретил Нила на полпути. Бледно-голубые глаза смотрели на него со смесью боли, смущения и неуверенности; и какое-то мгновение Эндрю только и делал, что смотрел в ответ; но затем, примерно через пятнадцать секунд, Эндрю нарушил молчание, спросив его: — Да или нет? Нил нахмурился, его взгляд с опаской и любопытством скользнул ко рту Эндрю, словно он задавался вопросом, сможет ли он по-прежнему ощущать вкус Роланда на его языке, если скажет «да»… Поэтому Эндрю глубоко вздохнул и на мгновение сжал кулаки, а затем, согнув указательный палец, повернул лицо Нила к себе лицом. — Сначала ты думаешь, что я мог подсыпать наркотики Жану в напиток, а теперь считаешь, что я перепихнулся с Роландом, после того как ты попросил меня не делать этого?.. Что, блять, я такого сделал, что снова потерял твое доверие? Нил выглядел одновременно обрадованным и немного виноватым, услышав уверения в том, что Эндрю ничего подобного не делал. — Ничего. — Нил только пожал плечами, вместо того чтобы предложить какие-либо реальные объяснения или извинения за ложные убеждения. — Ничего, да? — Эндрю вопросительно приподнял бровь, прежде чем провести между ними все еще слегка влажным от слюны пальцем. — Как будто это — ничто? Нил слегка закатил глаза, и на его лице появилась легкая улыбка. — Нет, я на самом деле и имел ввиду ничего. Ты не сделал ничего плохого, я просто… Подозрительность глубоко укоренилась во мне, Эндрю. Нужно всегда быть осторожным и готовым к неожиданностям… В последнее время у меня все шло хорошо, и я просто… Когда все идет хорошо, я начинаю нервничать из-за того, что упускаю какую-то очевидную угрозу. — И то верно. — Эндрю огляделся по сторонам, прежде чем слегка наклониться и спросить: — И буквально все в этой ситуации — и в наших жизнях в целом — не является для тебя достаточно очевидной угрозой или проблемой? — Что ты имеешь в виду? — Ха. Серьезно, Нил? Возможность поцеловаться со мной и Жаном в одно и то же время сводит на нет все эти разговоры о том, что «якудза/культ экси/выход вас обоих на публику/неспособность играть (будь то на корте или как пара) может привести к тому, что тебя и всех, кто тебе дорог, убьют? Твой мозг классифицирует все это как «все идет хорошо», и поэтому ты должен представлять, что я проебался из-за какого-то придурка, чтобы уравновесить чашу весов? Нил открыл и закрыл рот раз или два, пока маленькое хомячье колесико в его мозгу работало в два раза быстрее, чтобы понять его точку зрения. — Ну… когда ты так ставишь вопрос. — Угу. — Эндрю скорчил гримасу и кивнул. — Когда я указываю на ясную и очевидную истину, которую ты имеешь в виду? — В свою защиту скажу, что, по-моему, ты недооцениваешь тот позитив, который привносит в мою жизнь общение с вами. Тебе стоит как-нибудь попробовать. Это действительно открывает перед тобой новые возможности. — Не соблазняй меня развлечениями, Джостен, но, чисто… гипотетически, — Эндрю посмотрел на свою руку, а затем на кабинку, где Жан ждал их обоих, все еще с самодовольным выражением на своем глупом красивом лице с ямочками… И он не мог спросить. Потому что он не знал, было ли это тем, чего он действительно хотел, или просто побочным эффектом от смешивания алкоголя с наркотиками. Потому что он не знал, было ли это тем, чего на самом деле хотел Жан, или он просто пытался пойти на компромисс с самим собой, чтобы сделать дерьмовую ситуацию более приятной. Потому что он не знал, согласится ли Нил, просто потому, что думал, что это то, что он должен был сказать, — потому что он хотел «удовлетворить его, чтобы у него не возникло соблазна отстраниться», как предложил Жан; (и потому, что глупый мученик подумал бы, что это «нечестно» сказать «нет», когда Эндрю уже дал ему разрешение.) Поэтому вместо этого он сказал: — Гипотетически, если бы я хотел сегодня вечером чего-то большего, чем просто провести с тобой время, что бы ты на это сказал? — О… Эм… В таком случае… Я хотел бы сказать «да», но… — Нил оглядел пьяных посетителей бара в костюмах, затем перевел взгляд на Жана, прежде чем, наконец, снова посмотрел на Эндрю, пожав плечами с извиняющимся видом. Ему не нужно было высказывать свои чувства вслух. Это было не то, о чем они могли бы продолжать говорить здесь и сейчас. Эндрю даже не должен был быть замечен за флиртом с кем-либо из них на публике, не говоря уже о том, чтобы его застукали, когда он пробирался с ним в мужской туалет. Эндрю и так это знал. Но события сегодняшнего вечера настолько выбили его из колеи, что на мгновение он забыл, что вся их ситуация была дерьмовой. — А, тогда ладно. — Эндрю тоже пожал плечами, засунул руки в карманы и нащупал спрятанные там наручники; (краем глаза заметив, что лицо Нила исказилось чем-то средним между отвращением и гримасой, когда он полез в свой карман, как будто то, что он там нащупал, было так же неприятно и слегка огорчительно для него, как холодный металл, прижатый к ладони Эндрю.) — Давай… поедем домой. — Предложил Нил. — У нас есть фото, ради которых мы сюда пришли, и вы с Жаном уже более чем достаточно выпили, так что нам пора заканчивать. Эндрю издал негромкий смешок над собой и несколько раз прищелкнул языком, прежде чем кивнуть и сказать: — Да, поехали домой.