Deals With Devils

Кейли принудительно останавливалась на обочине шоссе уже в третий раз за последний час. Минувшая встреча оказалась одним из самых пугающих и зловещих испытаний в ее жизни — при том, что в детстве ей довелось воочию наблюдать, как Мясник расчленял человека тесаком. Вкус желчи и приступы головокружения были ей хорошо знакомы, однако окружающий пейзаж и гул ветра от проносящихся мимо автомобилей вызывали иные ассоциации. Это напоминало об аварии. Напоминало об Эндрю. Сколько раз Ники вынуждал их останавливаться по пути в Колумбию после матчей, когда его лихорадило от синдрома отмены из-за отсутствия таблеток? И сколь мало сочувствия они тогда к нему проявили? Смахнув тыльной стороной ладони следы недавнего недомогания, Кейли заставила себя выпрямиться. Она глубоко вдохнула, вернулась в салон и закрыла за собой дверь, тут же столкнувшись с нетерпеливым и полным скрытого пренебрежения взглядом Мариссы. — Тебе требуется медицинская помощь? — осведомилась та с тенью усмешки, которую лишь формально пыталась выдать за улыбку. Кейли продолжала прерывисто дышать через нос. Прежде чем ответить, она сделала несколько глотков воды, чтобы избавиться от неприятного привкуса. — Нет, я в порядке. — Теперь ты говоришь как Джостен. Кейли издала безрадостный смешок и пристегнула ремень безопасности, пока Марисса возвращала автомобиль в дорожный поток. Спустя пятнадцать минут, в течение которых Кейли все еще пыталась нормализовать сердечный ритм, Марисса вновь нарушила молчание: — У тебя слишком измученный вид для того, кто только что получил все желаемое. — Не все. — Твое новое имя и гендерный статус официально утверждены, и тебе фактически велели строить отношения с теми, кого ты любишь. К чему еще можно стремиться? — Я не хочу обременять их собой. — Кого именно? Кейт и Аарона? — Марисса вопросительно вскинула бровь. — Полагаю, они не будут возражать. — Сейчас — возможно. Но со временем это изменится. Если все это затянется, то любые их будущие дети окажутся вовлечены… И даже если у нас не будет биологических детей, меня вынудят «усыновить» кого-то, как когда-то это произошло со мной. Я не могу так поступить с ними. — Ты имеешь в виду Кейт и Аарона или твоих гипотетических детей? — Всех? — Кейли сама не поняла, почему ее ответ прозвучал неуверенно, хотя истина казалась неоспоримой. — По-моему, ты слишком торопишь события. У тебя впереди годы, чтобы разобраться в ситуации. Кто знает, как изменятся обстоятельства за это время. — Если что-то и изменится, то лишь степень нашей несвободы. Нил фактически распорядился и нашими пенсионными годами. Я никогда не получу подлинную независимость. — Независимость от возможности быть собой и заниматься тем, что ты и так планировала? — О чем ты? — Посмотри мне в глаза и скажи честно: разве ты собиралась когда-либо оставить экси? Скажи, что твои будущие дети в любом случае не стали бы звездами этого спорта. Я жду ответа. — Это иная ситуация. — В чем же разница? — Это… — Кейли замешкалась, тщетно пытаясь сформулировать то, что казалось ей очевидным. — Экси должен быть тихой гаванью, а не клеткой. Я хотела, чтобы мои дети играли потому, что им нравится, а не из-за того, что у них нет иного пути. — О, поняла. Ты всерьез полагаешь, что у кого-то есть право выбора в своих поступках? Брось, я считала тебя более проницательной. — Разве нет? Разве у обычных людей нет выбора? — Обычные люди лишь тешат себя этой иллюзией. Оказавшись на перепутье, они мучаются сомнениями, выбирая между левым и правым поворотом; они изнуряют себя раздумьями о последствиях каждого шага. Им кажется, что будущее зависит от их сиюминутного решения. Но не они прокладывали эти дороги. Все ключевые решения были приняты задолго до того, как они достигли этого перекрестка; все возможные маршруты уже определены. Считать иначе — значит приписывать индивиду гораздо большее влияние, чем он заслуживает на самом деле. — Значит, это все? Мне следует перестать тревожиться о будущем близких, поскольку наша участь предрешена? — Нет, следует продолжать движение в том направлении, которое причиняет наименьший вред. Я лишь к тому, что не стоит, находясь посреди океана, сокрушаться о том, что ты родилась в автомобиле, а не на судне. Кейли ненадолго задумалась, прежде чем спросить: — Поэтому ты сохраняешь такое спокойствие? — А какой смысл в беспокойстве? Не пойми меня превратно, я люблю Кейт, но меня мало заботит, какими внеклассными занятиями будут обременены ее гипотетические дети через двадцать лет. — А как же твои собственные? В домике ты призналась, что никогда не целовалась с мужчиной, а теперь ты обручена с Ичиро Мориямой. — Моя помолвка с Ичиро — это как раз гарантия того, что мне никогда не придется этого делать. — Я… не понимаю. — Тебе знаком термин «лавандовый брак», Кей? Кейли на мгновение нахмурилась, пытаясь вспомнить, почему эта фраза кажется ей знакомой, но Марисса избавила ее от лишних усилий, решив объясниться сама. — Это старая голливудская практика. Женщины-лесбиянки вступали в публичные отношения с геями. Они устраивали целые представления: ходили на свидания, венчались, заводили нескольких детей — и все ради того, чтобы внешний мир и цензоры считали их гетеросексуальными. Но за кулисами они не слишком скрытно встречались со своими партнерами того же пола, ведя вполне вольный образ жизни. — И кто же вы тогда? Прикрытие друг для друга? — Скорее деловые партнеры. Ему нужен был кто-то из другого «семейного бизнеса», чтобы расширить империю и произвести на свет наследника. Мне же требовалась защита семьи Морияма, а не их вражда. Его публичный имидж инвестора и менеджера талантов в экси идеально сочетается с моей будущей карьерой ведущего спортивного журналиста. Это рационально. К тому же жена Мориямы получает в свое распоряжение отдельное крыло в огромном особняке, и ей достаточно появляться на публике с супругом около четырех раз в год для соблюдения приличий. Я дорожу своим личным пространством. И я более чем готова закрывать глаза на мужчин, с которыми он проводит «частные встречи» в своей спальне в нерабочее время. Это взаимовыгодная сделка. — И тебя нисколько не беспокоит перспектива оказаться в ловушке брака без любви с мужчиной-геем? — С баснословно богатым мужчиной-геем, который позволит мне следовать за мечтой и гарантирует, что моя семья никогда ни в чем не будет нуждаться? Да, меня это вполне устраивает. — Ты описываешь это так, будто все пройдет гладко. Но тебе все равно придется согласовывать с ними каждую статью и каждое появление на публике. Тебе все равно придется… Тот факт, что он гей, не означает, что ты сможешь вечно уклоняться от «долга по продолжению рода». — Пипетка для искусственного оплодотворения вполне справляется с этой задачей. — Если ты думаешь, что он позволит тебе так легко отделаться, ты заблуждаешься. — Неужели? Я почти уверена, что он будет слишком занят интрижками с дядей Нила, чтобы досаждать меня прикосновениями. При этом намеке в сознании Кейли будто лопнула натянутая струна. — Д-дядя Нила? Стюарт Хэтфорд? Вот с кем он встречается на самом деле? — На данный момент — да… Не знаю, правда, как долго это продлится. Старина Стю вполне может со временем выйти из себя, зная, что его любовник предпочел бы спать с его собственным племянником… Но, возможно, ревность лишь добавляет остроты их отношениям. Кто я такая, чтобы судить? — Это безумие. — Это реальность. Мир элитарной квир-преступности весьма тесен. И каждое новое имя в этом кругу — это риск для жизни и благополучия всех остальных. Ты думаешь, кто-то вроде Ичиро или Стюарта может позволить себе вступать в связи с кем попало? Тебе нужен кто-то, кто тоже «в деле», кто понимает риски, но при этом находится на идеальной дистанции: не слишком далеко, но и не слишком близко к твоему окружению, чтобы избежать кровавой бойни в случае разрыва… Выбор ограничен, а у мужчины есть потребности. — И ты готова мириться с тем, что он удовлетворяет свои потребности с человеком, который просто «выжидает время», прежде чем посягнуть на твоего собственного племянника? — Ты путаешь Ичиро с его братом, если думаешь, что он способен на такое. Он примет чье-то тело, если его предложат в качестве залога или разменной монеты, но он никогда не выставит это как единственный вариант и никогда не возьмет силой того, кто не предложил себя добровольно. — То есть, по-твоему, принуждение того, кому больше нечего предложить, — это оправданно? — Ты только осваиваешься в роли женщины, поэтому я не жду от тебя понимания, но ты удивишься, как ничтожно мало мужчин соответствуют даже такой низкой планке. Каждая женщина в тот или иной момент жизни использовала свое тело как залог, признает она это или нет. Нас с детства приучают верить, что «долго и счастливо» — предел мечтаний. Что счастье и успех — это найти «прекрасного принца», который о тебе позаботится. Но к моменту полового созревания, когда мужчины на улицах или — черт возьми — даже в твоей собственной семье начинают относиться к тебе иначе, ты понимаешь: «прекрасный принц» чаще всего оказывается обыкновенным кобелем. От тебя ждут близости в награду за сносное свидание, а мужчина считается джентльменом и святым, если готов подождать хотя бы до третьей встречи, прежде чем предъявить свои права… Ты знаешь статистику изнасилований на свиданиях? Знаешь, как быстро мужчина бросит тебя, если ты слишком часто будешь отказывать в сексе из-за болей или чего-то подобного? В этом мире, если хочешь, чтобы твой парень не ушел и не изменил тебе, приходится время от времени покупать новое белье и имитировать оргазм-другой для поддержания его интереса. И это — лучший сценарий для большинства из нас. — Это чушь собачья. — Это жизнь. Изучи статистику, учти, какой огромный пласт насилия остается латентным, а затем подумай, как удручающе редко встречается мужчина, обладающий всей полнотой власти, чтобы брать все, что захочет, без всяких последствий, но имеющий при этом выдержку спать только с теми, кто сам предлагает себя, вместо того чтобы просто изнасиловать человека, которого его мировоззрение и так уже определило как личную собственность. — Значит, он «хороший человек» только потому, что не приставляет пистолет к голове, чтобы затащить кого-то в постель? — Я не говорила, что он «хороший». Я сказала, что он — мужчина. Одни используют омаров на ужин и иллюзию любви, чтобы заставить женщину лечь с ними. Другие используют куда более весомые ставки и свою исключительную власть, чтобы помочь тебе этих ставок избежать. Если провести честный опрос среди сотни парней, тебе повезет найти хотя бы одного, кто ни разу не прибегал к манипуляциям в духе «сегодня же день Валентина, ты меня не любишь?» или «я купил тебе билеты на концерт, разве я не заслужил награду?», чтобы склонить партнершу к оральному сексу. По крайней мере, плата за сон с ним куда существеннее. И он, по крайней мере, честен в своих намерениях, а не лжет о несуществующих чувствах. — Это все равно не делает ситуацию правильной. — Я и не утверждала обратного. Но он мог взять Нила силой в тот же миг, как увидел его. Вместо этого он довольствуется добровольным участием дяди или отчаянием партнеров, которые сами бросаются к его ногам, принимая при этом иные — менее физические — условия сделок, которые предлагает ему Нил. Он не святой, но он далеко не так порочен, как мог бы быть — и как следовало бы ожидать от человека с его возможностями подкупать полицию в случае любых жалоб. В конечном счете, это делает его куда более великодушным, чем добрая половина парней, с которыми я училась в старшей школе. — …Отчаянием партнеров? — переспросила Кейли, вновь ощущая подступающую тошноту, хотя уже прекрасно понимала, о ком именно идет речь. — Как я уже сказала: то, что я закрываю на это глаза, не означает, что я слепа. Как, по-твоему, Моро умудрялся пропускать игры, чтобы по первому зову Нила приехать вырезать тыквы? — Останови машину. Марисса вздохнула и закатила глаза, но все же выполнила просьбу, чтобы Кейли могла выйти и опорожнить желудок в кустах. Когда организм окончательно признал поражение (поскольку в желудке попросту ничего не осталось), она прополоскала рот остатками воды, сплюнула и, пошатываясь от головокружения, вернулась на свое место. — …Драматическое представление окончено? — Тебе кажется, что я вызываю у себя рвоту по собственному желанию? — Тебя вывернуло четыре раза меньше чем за час. Ты галлюцинируешь, переводя ментальные и эмоциональные проблемы в физические симптомы. — Хочешь сказать, ты никогда не была настолько расстроена чем-то, чтобы это вызвало физическое недомогание? — Скажу больше: я никогда не болею. Это вопрос превосходства разума над материей. Если чувствуешь позыв — просто не поддавайся ему, все предельно просто. — Ты ебанная врушка. — За последние тринадцать часов нашей маловероятной дружбы я призналась тебе в вещах куда более скверных. Зачем мне лгать об этом? — С тобой фундаментально что-то не так, — произнесла Кейли, качая головой. — В начале семестра я получила по почте палец собственного дяди; за пару месяцев до этого, когда ты появилась в городе, я узнала, что вся моя семья погрязла в мафиозных связях, о которых я и не подозревала. А теперь я оказываю услуги тебе и человеку, который перерезал упомянутому дяде горло, возвращаясь в команду неудачников… У меня был всего год, чтобы смириться с вещами, о которых ты знала всю свою жизнь. Считаешь мою реакцию недостаточно острой? Возможно. Но каково твое оправдание тому, что ты до сих пор не взяла себя в руки? — И что я должна понять? Согласно твоей логике, все важные решения уже были приняты за меня. — Вот теперь ты начинаешь соображать. Шум открытой дороги оставался их единственным сопровождением на протяжении полумили, прежде чем Марисса снова заговорила: — Знаешь… для них все будет иначе. — Что именно? Для кого? — Для наших детей, — пояснила Марисса, едва заметно нахмурившись. — Возможно, в детстве у них не будет права выбора, в какую секцию идти. Но это не значит, что им будет так же плохо, как было тебе. Или Нилу и Жану. Главная ветвь семьи более лояльна, когда дело касается воспитания и спорта. И если новый план Нила — сделать вас троих тренерами и методистами — сработает, то тренировать их будет не Тецудзи и даже не Рико. Это будете вы. Они не столкнутся с насилием, если вы сами не станете их истязать. Возможно, вам придется быть с ними строже, возлагать на них большие ожидания, чем на других детей, но чем это отличается от любого «фанатичного папаши», который заставляет сына заниматься бейсболом, пока тот мечтает о карате? — …И как ты планируешь объяснять им, почему их отец живет в другом крыле особняка и едва признает их существование? Как ты объяснишь первенцу, что он не может играть с братьями и сестрами, потому что его готовят к совершенно иному будущему? — Расскажу им правду. О том, что у каждого из нас своя роль, и будущие управленцы так же важны, как нападающие или вратари. Большинство детей в Америке растут с эмоционально отстраненными отцами; я надеюсь, что наличие толпы теток, дядек и кузенов, которые относятся к ним по-человечески, компенсирует этот пробел. — Значит, ты намерена сделать эмоциональную стабильность своего будущего потомства моей проблемой? — И проблемой Нила. В конце концов, он у меня в долгу. — У него не будет детей, — поспешно отрезала Кейли. — Ты полагаешь, что «обязательство по продолжению рода» его не касается? Если для тебя усыновление было вариантом, то оно станет вариантом и для него, и для Жана; в крайнем случае — суррогатное материнство. Между его официальным статусом вундеркинда экси и ночными подработками в роли «Мясника-младшего» у Мориямы вдвое больше причин желать от него потомства. Кровь Веснински и Хэтфордов в сочетании с лицом для обложек журналов? Скорее всего, когда детям исполнится девять, им устроят тест на профпригодность, чтобы понять, к чему они больше склонны — к оружию или к ракетке, и распределят их соответствующим образом. — Боже, тебе почти удалось убедить меня, что будущее может быть светлым, и ты тут же все испортила. — Извини, — Марисса невозмутимо пожала плечами. — Грозовые тучи приходят и уходят. Я не управляю погодой, я лишь сообщаю о ней. — Я начинаю подозревать, что ты — подлинный социопат. — Полагаю, я слишком дорожу своими племянницами для такого диагноза, но я бы не стала полностью его исключать. — …Ты когда-нибудь обсуждала это с Бетси? — Ваймак нанял меня не просто так. И не из-за того дерьма, о котором я осведомлена теперь. Кейли на мгновение задумалась об этом; Марисса, по-видимому, тоже, потому что спустя некоторое время она улыбнулась ей с внезапным озарением: — Знаешь, если вдуматься, вся эта затея с «путешествием по миру, преподаванием экси и опекой над трудными подростками» — для тебя и твоих друзей лишь способ продолжить наследие как твоего отца, так и матери. — …О чем ты говоришь? Никто не знает, кто мой отец. Марисса закатила глаза и снова сосредоточилась на дороге. — Когда-нибудь ты научишься не сомневаться в моей способности добывать информацию, к которой у меня не должно быть доступа. — …останови машину. — Тебя не вырвет в пятый раз. — Останови! — в голосе Кейли зазвучала настойчивость, она прижала ладонь ко рту. — Не-а. Исключено. Превосходство разума над материей. Сегодня мы осваиваем новый навык. Дыши носом вместе со мной, хорошо? Раз… два… три… Она ошибалась. В желудке Кейли все еще оставалось немного желчи.

***

Аарону нужно было уйти. Аарон не мог пошевелиться. В последнее время для него и Эндрю стало рутиной по очереди нести вахту у постели Ники; ждать его пробуждения, зная, что, скорее всего, этого не произойдет. Иногда они сидели вдвоем в относительном молчании, просто ожидая… ожидая… ожидая… Это сводило его с ума. Он не знал, сколько еще сможет это выносить. Смотреть на еще окровавленные следы от проколов в черепе кузена, зная, что сам их там оставил. Часами наблюдать за неизменными показателями жизнедеятельности, не зная, в какой момент они могут внезапно упасть. Готовиться к моменту, когда люди перестанут хвалить его за «спасение Ники» и начнут винить в том, что тот не приходит в сознание. Он репетировал речи для тети и дяди на случай, если они соизволят перезвонить; для Эрика — на случай, если его жених так и не станет его мужем по вине Аарона… Какая-то его часть понимала, что это лишь проявления тревоги, что врачи единодушны в оптимистичных прогнозах и шансы на полное выздоровление велики. Но никто не готов был дать гарантий; все сводилось к «надеемся», «потенциально», «возможно» — и никакого «он поправится». Неизвестность была едва ли не хуже прямого известия о том, что кузен никогда не придет в себя. По крайней мере, тогда существовал бы четкий протокол действий. По крайней мере, тогда он не сидел бы здесь, пытаясь взглядом проникнуть в душу кузена сквозь дыры в его черепе, синхронизируя моргание с каждым пятым звуковым сигналом ЭКГ, словно он мог заставить Ники открыть глаза, поймав нужный ритм. Он был истощен. Он чувствовал, как его психика с каждым часом дает все новые трещины, и знал: срыв — лишь вопрос времени. Ему нужно было вернуться домой, поесть, принять душ, поспать — попытаться ненадолго притвориться человеком, а не просто пустой оболочкой, охваченной ожиданием. Ему необходимо уйти. Он не в силах сдвинуться с места. Эндрю пребывал в не лучшем состоянии. Он тяжело переживал случившееся, и дело было не только в Ники. Нил все еще числился пропавшим. О нем не было вестей уже несколько дней. Эндрю тратил каждую секунду, когда не ухаживал за Ники (и сам не находился в забытьи), на поиски всеми доступными способами. Их Мазерати не подлежала восстановлению — вторая дорогостоящая машина, потерянная за несколько месяцев. Страховая компания предоставила им в аренду нечто гораздо менее статусное, на чем Эндрю уже дважды съездил в Колумбию и обратно. Он наматывал мили, бесцельно колеся по городу глубокой ночью, словно Джостен мог просто задержаться на необычайно долгой пробежке. Но его нигде не было. За последние дни он совершил больше звонков, чем, возможно, за всю свою жизнь; даже связался со свиньей Хиггинсом, который оказался предсказуемо бесполезен в подобной ситуации. Жан Моро также не отвечал на звонки и сообщения; о нем ничего не было слышно ровно столько же времени — с тех пор, как его телохранитель попал в подозрительно своевременную аварию, после чего «Идеальный корт» полностью прекратил активность в социальных сетях. Отсутствие информации о Жане лишь подталкивало Эндрю к пропасти. Он перестал искать их физически и с головой ушел в цифровое пространство. Он настроил оповещения о новостях об обнаружении тел или сводки таблоидов, которые могли бы запечатлеть их в нелепой маскировке в какой-нибудь чужой стране. Он изучал социальные сети на предмет обновлений или теорий, после чего в ярости закрывал вкладки, чтобы переключиться на полицейские сканеры или обзванивать больницы в поисках неопознанных пациентов. Все происходило с точностью часового механизма. Сидя у постели Ники, Аарон знал, куда будет устремлен взгляд брата в следующую секунду, так же точно, как контролировал собственное моргание. Пять сигналов монитора — лихорадочный скроллинг ленты. Пять сигналов — созерцание жизненных показателей Ники. Пять сигналов — черновики новых писем или поисковые запросы. Пять сигналов — взгляд на лицо или руку Ники в ожидании малейшего движения. Чаще всего единственным, кто дергался, был сам Эндрю. Кутикулы вокруг его ногтей были изгрызены до крови; лак, который всегда покупал ему Ники, закончился на двенадцатом слое, который он нанес лишь для того, чтобы тут же соскрести. В отношении Ники им оставалось только ждать. В отношении Нила — только надеяться, что он еще жив. Им обоим нужно было уйти. Ни один не мог пошевелить и пальцем. Все это время Аарон наблюдал, как его брат медленно деградирует, с нарастающим отчаянием переключая вкладки в телефоне, словно в поисках доказательств того, что Нил вообще когда-либо существовал. Аарон надеялся, что брат хотя бы это осознает; надеялся, что тот не сомневается в собственном рассудке настолько, чтобы счесть Нила галлюцинацией. Однако порой на лице Эндрю появлялось странное выражение, когда он слишком глубоко погружался в содержимое экрана… Аарон пытался приободрить его самым малоутешительным способом — произнося их имена вслух. Спрашивая, нет ли новостей о Ниле или Жане, прекрасно зная, что их нет. Просто чтобы доказать ему: есть хоть кто-то еще, кто признает их исчезновение, их значимость, их реальность. Тень облегчения, на мгновение мелькавшая в глазах Эндрю, неизменно сменялась гневом, раздражением или скорбью от того, что новостей по-прежнему нет. Но самого факта этого облегчения было достаточно, чтобы Аарон продолжал спрашивать. Он хотел бы, чтобы в этом не было нужды, но он знал, насколько параноидальным может быть его брат. Знал эту смертоносную смесь из травм, душевной болезни и медикаментов. Боже, эти медикаменты… Он не знал, почему говорит это. Почему выбрал именно этот момент, чтобы открыться. Но… — Однажды я принял твои таблетки, — признался Аарон сразу после пятого сигнала монитора, который заставил его моргнуть, а Эндрю — перевести взгляд. Глаза брата снова сместились. На этот раз — на него. Впервые более чем за пять часов. Оба моргнули во второй раз, совершенно сбившись с ритма. — Что? — спросил Эндрю; его голос звучал тяжело от долгого молчания. — Твои лекарства. Я их попробовал. Это было… еще до многого из того, что случилось. Но уже после того, как в городе появился Нил Джостен… Кажется, в тот самый день, когда притащилась Даки, или на следующий, я точно не… в голове все туманно. Эндрю ничего не ответил. Он лишь изучал лицо Аарона так же пристально, как до этого всматривался в экраны в поисках ответов. — Ты тогда, эм… ты обычно отдавал свои таблетки на хранение Дэю. Но именно я помогал ему открывать флаконы, когда его рука подводила и он не мог справиться с защитными крышками… А ты как раз тогда угрожал Ники ножом. Эндрю моргнул, его взгляд скользнул к лицу кузена, где над губами виднелись два маленьких шрама, пересекающихся крестом. — Нет, я имею в виду тот первый раз, — поправил Аарон. — Ники сказал какую-то глупую кокетливую фразу Нилу, а я ляпнул что-то несусветное тебе, когда ты об этом спросил, и… в мгновение ока ты прижал его к стене, готовый выпустить ему кишки при любом неверном движении. Я… я был слишком напуган, чтобы что-то сказать. Чтобы пошевелиться. Но Джостен… Он успокоил тебя, почти не прилагая усилий, и я увидел, как все твое поведение изменилось по щелчку пальцев, уже в пятый раз за тот день. И… я понял, что ты, вероятно, на самом деле не ненавидишь нас настолько, чтобы желать нам такой боли. Ты просто… ты себя не контролировал. Как когда Тильда напивалась или накачивалась дрянью, и ее биполярное расстройство вступало в силу, и она… Это был не совсем ты. Или я хотел в это верить. Но я не мог этого доказать, не зная… не зная, что именно эти препараты заставляют тебя чувствовать. — То есть ты взял мои таблетки на «тест-драйв», чтобы выяснить, кто из нас безумен — я сам или наркотики? — Вроде того. Я делал то же самое для нее, когда… В то время я хотел понять, делают ли химикаты ее такой агрессивной, такой готовой причинять боль или ненавидеть… В большинстве случаев они просто вызывали у меня оцепенение. Или же я испытывал бурю эмоций, но ни одна из них не была агрессивной… Возможно, я хотел проверить, нажмут ли твои таблетки тот самый рычаг в моей голове, который сделает перспективу избиения или кромсания близких людей привлекательной. А может, я и так знал, что не нажмут, и просто хотел испытать новый кайф. Кто, черт возьми, знает наверняка. Я знаю лишь то, что ты был в состоянии явной мании и едва не зарезал нашего кузена, а я был слишком жалким трусом, чтобы встать у тебя на пути. И вот твои таблетки лежали в аптечке прямо рядом с таблетками Кей. Какая-то часть меня подумала: если я получу этот «опыт из первых рук», я смогу лучше предсказывать симптомы. Возможно, я пойму, что что-то не так, и догадаюсь держать свой поганый язык за зубами. Возможно, я пойму твой ход мыслей настолько хорошо, что смогу перенаправить его так же, как это сделал Джостен. Возможно… И я их принял. — …И? — Эндрю образца нескольких месяцев назад мог бы произнести это с безразличием или раздражением; теперь же единственное обвинение в его голосе, казалось, было направлено на самого себя. Словно он тоже хотел знать, чья вина в том, каким он был тогда. — И мне охуеть как не зашло, — легко признал Аарон, прежде чем добавить с оттенком постыдной нерешительности: — Но не настолько, чтобы ограничиться одной дозой. Я рассудил, что раз ты принимаешь их так долго, то одной таблетки недостаточно, чтобы по-настоящему… если записывать результаты и провести более одного испытания для сравнения, это считается наукой, а не зависимостью. По крайней мере, именно так я внушал себе тогда. Но вряд ли мне удалось зафиксировать хоть одну мысль на бумаге, так что… — …сколько ты принял, Аарон? Это тоже было сказано так, как прошлогодний Эндрю никогда бы не сказал. С примесью вины там, где должно было быть возмущение. Он спрашивал не для того, чтобы пристыдить Аарона за слабость или кражу. Он спрашивал потому, что хотел знать, насколько сильно он должен злиться на себя за то, что ничего не заметил. — Три… Я принял три… Будь их больше, ты бы, вероятно, заметил, что рецепт заканчивается раньше времени, и… почему-то в моей голове это казалось достаточным, чтобы действительно понять твои чувства, но недостаточным, чтобы чувствовать себя так вечно. Словно если я смогу бросить после трех штук, это будет означать, что это всего лишь эксперимент, а не рецидив… Не знаю. Это пиздецки произвольно — проводить такие вымышленные границы на песке, но… на тот момент в этом был смысл. — …трех штук должно было хватить, чтобы отходняк стал невыносимым. — Не настолько, как если бы у меня была полная зависимость. Не так хреново, как было тебе. — Аарон. Он слышал все то, что брат не произнес вслух. Утверждение, что это не соревнование. Обвинение в том, что Аарон просто тянет время, не решаясь сказать то, что действительно нужно. Он кивнул на обе невысказанные мысли, прежде чем продолжить. — Они сделали меня… Счастливым? И напуганным? Потому что я не хотел этого чувства и знал, что для него нет причин. Я был… во мне было столько энергии, будто я сварил три порции эспрессо на банке редбулла. Это вызвало тревогу. Казалось, я не могу отдышаться, или будто само дыхание пытается меня догнать. Я был дерганым, смешливым, более общительным, чем следовало… У Даки в телефоне была куча селфи, которые я даже не помнил, как мы делали, и, кажется, в какой-то момент я пообещал Ники, что когда-нибудь мы набьем парные татуировки? И просто… я продолжал улыбаться, когда в этом не было нужды и когда я этого не хотел. А потом мне приходилось буквально пытаться стереть эту проклятую улыбку с лица руками, чтобы она исчезла. Аарон прижал основания ладоней к щекам, демонстрируя свои слова и вспоминая, как ужасно было чувствовать отсутствие контроля над собственной мимикой и эмоциями. — Я был так напуган этим… а потом я паниковал от мысли, что все поймут, что я паникую, и у меня будут неприятности… Не знаю, о чем я так переживал, для всех вас я тогда был практически невидимкой, но Эбби была ближе всех к тому, чтобы меня поймать. И все из-за этой улыбки. Я улыбался так сильно, что не знал, смеяться мне или плакать от напряжения в мышцах лица. Но я так не делаю. Я не улыбаюсь. Обычно. Уж точно не так. И вот Эбби зашла в кухню, увидела меня с этой болезненной блядской… и приняла меня за тебя… Я вылетел оттуда так быстро, что меня начало тошнить. Чуть было не бросил эту затею прямо тогда, не принимая третью дозу, но я… думаю, какая-то часть меня осознала, насколько это удручающе: родной человек не узнал меня только из-за улыбки, которой ни один из нас на самом деле не чувствовал и не желал. Казалось, я близок к тому, чтобы что-то понять. Поэтому… Аарон пожал плечами. Он снова взглянул на монитор с показателями Ники, продолжая излагать свои выводы слишком притихшему Эндрю по другую сторону кровати. — Это несколько разъебало мое восприятие времени. Сломало все привычные барьеры и фильтры, будто мозг работал одновременно слишком быстро и слишком медленно, чтобы я мог помнить, каким человеком мне полагается быть. Приоритеты сместились, все казалось вопросом жизни и смерти, который нужно решить немедленно, здесь и сейчас. Было слишком много одержимости и слишком мало логики. Я стал импульсивным. Я не видел разницы между мимолетными желаниями и истинными потребностями; стоило какой-то прихоти возникнуть в голове, как я уже приступал к ее реализации, не успев напомнить себе о причинах, по которым это было плохой идеей. Я до сих пор не знаю, смог бы я… причинил бы я кому-то вред, если бы меня довели, а под рукой оказалось бы оружие. Я не могу этого исключать. Особенно теперь. Зная то, что я знаю. Будучи… будучи посвященным в иной личный опыт, который мог сделать нас более чувствительными к подобным вещам. Не знаю. Возможно, если бы кто-то сказал мне нечто похожее на то, что произошло между Нилом и Ники в тот день, и если бы нож был у меня, и я чувствовал бы то же, что, вероятно, чувствовал ты… Эндрю и на этот раз промолчал. Его взгляд был тяжелым и неподвижным, словно он все еще ожидал какого-то окончательного вердикта. Вероятно, это было не совсем то, что Эндрю хотел или ожидал услышать. Но это было правдой. И Аарон произнес ее: — Возможно, мне даже не нужны таблетки, чтобы сорваться подобным образом сейчас. Я ввязался в драку с тем подонком в кампусе после утечки видео. Я ударил тебя. Я проделал отверстия в голове Ники. — Ты… — Спас ему жизнь, — Аарон перебил брата. — Я знаю. Логически, объективно я понимаю: если бы я этого не сделал, давление внутри черепа спровоцировало бы непрекращающиеся судороги, и он мог бы… Я знаю. Но это все равно был охуительно безумный, жестокий поступок, который мог закончиться катастрофой множеством способов — и до сих пор может. И единственное оправдание моим действиям заключается в том, что в тот момент это казалось единственно верным решением. Но ведь и мои самые худшие, самые низменные поступки казались мне столь же необходимыми в момент их совершения. Теперь я на собственном опыте знаю, что такое импульсивность, паранойя и… я настолько безумен без лекарств, что удивляюсь, как ты не сошел с ума окончательно, принимая их. Лицо Эндрю исказилось гримасой, смысл которой Аарон не смог бы расшифровать при всем желании. Однако спустя пару мгновений Эндрю спросил охрипшим голосом: — Так вот почему ты так отчаянно пытался заставить меня бросить курить? Понял, что это усугубляет побочные эффекты. Знал, насколько все плохо даже без них, и просто…? — Я давно хотел, чтобы ты бросил, Эндрю — и из-за лекарств, и потому что не хочу твой смерти от рака легких. Мне не нужно было «влезать в твою шкуру», чтобы это понять. Но… возможно, это добавило мне решимости найти способ действительно заставить тебя это сделать? С самого начала это на пятьдесят процентов было любопытством — попыткой понять, что заставляет тебя думать и действовать именно так, и на пятьдесят процентов надеждой, что это понимание подскажет мне, как тебе помочь. — И заодно помочь всем остальным. Чтобы вы перестали чувствовать необходимость ходить передо мной на цыпочках, боясь спровоцировать вспышку. — И это тоже, полагаю. И… — И просто старая добрая ненависть к себе? Разозлился на себя за то, что не смог стать тем, кто спасет Ники, и наказал себя, сорвавшись? Видимо, решил: если уж падать, то с размахом, верно? — Ха, возможно, это ты в ходе того эксперимента получил инсайдерскую информацию о моей хрупкой психике, — полушутя ответил Аарон с той же горечью. — Возможно, мне для этого не нужны никакие препараты. Возможно, я знаю тебя, потому что ты мой брат. Возможно, у нас с самого начала было больше общего, чем мы готовы признать. — Возможно. Эндрю сверлил его взглядом еще пять сигналов монитора, прежде чем они оба синхронно перевели глаза на Ники. — Ники устроит истерику, когда узнает, что пропустил все эти сопливые семейные откровения, — заметил Эндрю с хриплым вздохом. Аарон безрадостно усмехнулся: — Не знаю, что хуже: тот факт, что мы считаем подобные разговоры «семейным сближением», или то, что ты, вероятно, прав — он действительно будет возмущаться. — Эх, мы просто напишем от двоих какую-нибудь посредственную открытку «выздоравливай скорее» на бумаге для принтера к моменту его пробуждения. Зная Ники, он сочтет это рождественским чудом и вставит эту макулатуру в рамку в коридоре. — Я бы сказал, что нам стоит хотя бы купить нормальную открытку, но он будет так тронут самим жестом, что это может отправить его обратно в нокаут. Эндрю коротко хохотнул, но смех быстро сошел с его лица, словно тающее мороженое, стекающее по рожку. — Я был паршивым братом для тебя, но, пожалуй, еще худшим кузеном для Ники. Я даже не знаю, с чего начать, чтобы искупить это дерьмо. Не уверен, что мне представится шанс, но… блять, я просто хочу попытаться. Аарон тоже знал своего брата. Знал, как тяжело ему дались эти слова признания. Знал, что такая мысль никогда бы даже не возникла — не говоря уже о том, чтобы быть высказанной — в начале года. Столько всего произошло с ними с тех пор. Хорошее, плохое, откровенно ужасное и чудесное. Они прошли долгий путь… И они заслуживали шанса пойти дальше. Исцелиться еще больше. Аарон последовал примеру Эндрю и произнес то, что его близнец, вероятно, ждал не меньше. — Эй, Эндрю? — Да? — Я чертовски тобой горжусь. Ты ведь знаешь это? Эндрю принял это примерно так же, как и Аарон. Он на мгновение отвел взгляд, моргая чаще необходимого и пытаясь совладать с вихрем мыслей. А затем на его губах появилась полунасмешливая улыбка — куда более заслуженная и искренняя, чем та, медикаментозная мания. — Тебе лучше завязывать с этой сопливой нежностью, иначе нам придется закатывать для Ники целую вечеринку-сюрприз. — Думаю, Лисы коллективно исчерпали лимит на сюрпризы в этом году. Но, возможно, никто не умрет, если мы закажем любимую еду Ники для киновечера. — Учитывая наше везение в последнее время, кто-нибудь все равно может остаться калекой. — Ну, я учусь на врача. Если кто-то потеряет конечность, я по крайней мере смогу остановить кровотечение и сформировать аккуратную культю. Эндрю криво усмехнулся, прежде чем какая-то мысль поразила его. Он снова взглянул на Ники и спросил: — А что он вообще любит? Он всегда готовит для нас завтраки и ужины. Я никогда не спрашивал. — Я… — Аарон дважды открыл и закрыл рот, прежде чем признаться: — Я тоже… Похоже, я тоже не особо претендую на звание кузена года. — Хм. — Эндрю слегка коснулся лодыжки Ники двумя пальцами, но ожидаемо не вызвал никакой реакции. — Спросишь его, когда он проснется. Аарон подавил порыв поправить его и сказать «если». Он понял: возможно, в этом и был смысл. Возможно, Эндрю строил планы на возвращение Ники по той же причине, по которой сам Аарон постоянно спрашивал о Ниле. Чтобы не давать себе оторваться от реальности. Чтобы давать надежду. — Да, — согласился Аарон, пытаясь заставить себя в это поверить. — Добавим это в меню для совместной вечеринки по случаю возвращения — его и Нила. Устроим настоящий рождественский пир. Он видел, что Эндрю верил в это не больше него самого, когда тот снова переключил внимание на телефон с приглушенным: — Да… Хорошо…