Deals With Devils

Кейли не оказалось на стадионе, когда медсестры выставили их из больницы на ночь. Когда Аарон спросил об этом Тренера, тот ответил, что даже не заметил ее присутствия. Будь это кто-то другой, Аарон мог бы предположить, что плачевное состояние команды угнетало ее настолько, что она попросту пропустила тренировку. Но это была Кейли Дэй — требовалась сила мощнее смерти, чтобы прогнать ее с корта. Затем он проверил общежитие, но и там ее не было. Быстрый звонок Эбби подтвердил, что и туда она не заходила. Тревога начала брать верх; Аарон мерил шагами комнату, занеся палец над экраном телефона, чтобы позвонить Кейт и убедиться, что та действительно высадила ее у стадиона утром, как вдруг дверь резко распахнулась. У Аарона была доля секунды, чтобы задаться вопросом, не забыли ли они запереть замок, и еще мгновение, чтобы испытать облегчение при виде своей живой и невредимой девушки, прежде чем его захлестнул почти сокрушительный по своей силе поцелуй. Отчаянные руки впились в его спину и потянули за волосы; зубы царапнули нижнюю губу. В ней чувствовался головокружительный голод, жар и решимость, каких он никогда не видел в ней вне игры. Любое удивление, замешательство или тревога, которые Аарон ощутил в первый момент, быстро сменились внутренним монологом: «ладно, похуй, я определенно смогу ответить ей тем же». Собрав все силы, Аарон приподнял ее рослое тело и практически впечатал в стену. Дребезжание висящих рамок и курток у двери утонуло в приглушенном стоне Кейли, когда ее упругие бедра опустились на кубические полки, где обычно хранилась обширная коллекция обуви Мэтта. Смуглые бедра разошлись, приглашая его, и Аарон с готовностью заполнил это пространство, пользуясь тем, что теперь она была на одном уровне с ним, и заглушая ее звуки обжигающими поцелуями. Кейли взяла его за запястье и направила руку к внутренней стороне своего бедра. Аарон позволил инстинктам взять верх: он крепко сжал ее ногу и начал отводить ее выше и назад, растирая мышцу большим пальцем, чтобы облегчить растяжку. По тому, как Кейли на мгновение закатила глаза, прежде чем снова впиться в него затуманенным страстью взглядом, он понял, что все сделал правильно. — Еще, — приказала она. Кто он такой, чтобы отказывать своей королеве? Аарон перехватил ее вторую ногу и надавил сильнее, пока она практически не оказалась в шпагате, прежде чем позволить этим атлетичным конечностям сомкнуться вокруг своего торса, подобно капкану. Она выгнула спину, прижимаясь грудью к нему и подставляя длинную линию шеи; Аарон переключил свое внимание туда, наслаждаясь этой близостью столько, сколько она позволяла. Затем она немного отстранилась, чтобы снова посмотреть ему в глаза, и отдала следующий приказ: — Трахни меня. — Ке… — У меня был паршивый день… паршивая неделя… если честно, вся жизнь — дерьмо. Я иду на дно, Аарон, и мне нужно что-то, что удержит меня на плаву, иначе я сорвусь, клянусь богом. Мне нужно, чтобы ты заставил меня забыть обо всем. Мне нужно, чтобы ты был единственным, что реально. Пожалуйста… — В ее дрожащих руках было достаточно отчаяния, чтобы он понял серьезность ситуации, и достаточно жара в ядовито-зеленых глазах, чтобы подтвердить искренность желания. Кейли потянула его на себя ногами, заставляя прижаться бедрами друг к другу, и вцепилась в его волосы. — Мне нужно, чтобы ты выебал меня так, будто я твоя собственность. По его позвоночнику пробежал холод, а внизу живота скопился внезапный жар. Внутри него будто что-то встало на свои места, и ему стоило больших усилий выдавить из себя человеческие слова вместо животного рыка. — Бойд, — произнес он первым делом. Глаза Кейли наполнились смесью замешательства и легкой обиды. И тут его сосед по комнате начал поспешно и неловко выбираться из кухни. Мэтт поднял руки в знак капитуляции, обходя их по пути к двери и бормоча с усмешкой: — Да, нет, я ухожу. Меня здесь нет. Не беспокойтесь. Передам Сету, чтобы сегодня шел прямиком к Элли. Аарон видел, как ярко-красный румянец смущения на лице Кейли сменился мертвенно-бледным ужасом, когда она осознала, что у всей этой сцены был невольный свидетель. Но как только за спиной Мэтта щелкнул замок, Аарон поспешил исправить ситуацию. Она все еще ошеломленно смотрела на дверь, поэтому Аарон взял ее за подбородок и грубо повернул к себе. — Зачем ты смотришь ему вслед? — спросил он, большим пальцем размыкая ее губы. — С этого момента и до конца ночи его не существует. Есть только я, понятно? Он почувствовал, как по ее телу пробежала дрожь; ее широко раскрытые глаза снова затуманились, и она согласно кивнула. Он вознаградил ее новым поцелуем и резким движением бедер, наслаждаясь вкусом ее кожи, а затем сильнее прижал к стене, не давая возможности отстраниться, когда сам прервался, чтобы заговорить. — Хорошая девочка. А теперь скажи мне, милая, ты дойдешь до спальни или мне взять тебя прямо здесь, у стены? Кейли еще глубже погрузилась в это состояние транса, снова задрожав от предвкушения, но ей хватило самообладания ответить: — Сегодня нет тренировки. У нас есть время на все. Тот факт, что она отказалась от самостоятельной тренировки, был лучшим доказательством того, насколько сильно она нуждалась. Нуждалась в нем. И Аарон поспешил проявить встречную готовность успокоить ее. — Да? Может, попробуем еще и на кухонной стойке. Я красиво нагну тебя. Могу придумать пару вариантов и для дивана… или кресла Сета? Этот ублюдок вечно задирает тебя — представь, как он взбесится, узнав, что ты пускала слюни прямо на его драгоценную обивку. Оба понимали, что никогда не признаются в этом Сету, даже если перейдут черту, но сама фантазия явно возбуждала Кейли. Поэтому Аарон продолжал давать пустые обещания, попутно расправляясь с молниями и пуговицами, которые мешали им. — Если ты моя, весь мир должен об этом знать. Я мог бы оставить на тебе следы, поставить свою подпись, чтобы ни у кого не осталось сомнений, кому ты принадлежишь. — Звук, который она издала, подсказал Аарону, что он на верном пути. Но в этом плане был один маленький нюанс, который мешал завладеть ею на всю ночь. — Возможно, нам стоит позвонить Кейт? Посмотрим, поместятся ли трое в душе. Объективно говоря, в том состоянии, в котором Кейли была сейчас, их хватило бы максимум на две смены локаций, прежде чем она окончательно выдохлась бы. После этого им пришлось бы провести остаток ночи, обнимая ее и заботясь о ней, чтобы компенсировать ту грубость, которую он проявлял сейчас. Но это было лишним поводом позвать Кейт, если Кейли позволит. Казалось, это был тот вид срыва, при котором требовалась «помощь всех причастных». — Знаешь, она на вкус как персики, — добавил Аарон, чтобы окончательно убедить ее. Он избавился от последних остатков одежды и закрепил свои слова первым из обещанных засосов на ее ключице. — Бьюсь об заклад, она с удовольствием ляжет для тебя на диван, чтобы ты могла ее пробовать в то время как я буду драть тебя сзади до тех пор, пока у тебя искры из глаз не посыплются. — М-м-м, Боже, да. Что угодно. Все. Пожалуйста. Номер Кейт уже был набран в его телефоне. Когда он вытащил его из кармана и протянул ей, уже разблокированный, у нее не возникло сомнений в его намерениях. Аарон опустился перед ней на колени, чтобы получить свою порцию удовольствия. Звуки, которые она издавала для него, были поистине греховными, и он сгорал от нетерпения добавить к этой симфонии еще один ангельский голосок. Пересилив себя, он отстранился и с хрипотцой в голосе произнес: «Позвони ей, дорогая», после чего вновь приник к ней, желая, чтобы первым, что услышит Кейт, подняв трубку, стало сбивчивое переплетение их имен. Единственное, что было реально. И лишь на одну эту ночь они втроем забыли обо всех своих проблемах.

***

В течение трех месяцев после того, как Жан Моро впервые подвергся пытке водой, он не мог даже зайти в душ. Рациональная часть его разума понимала, что он в полной безопасности, что одного присутствия воды недостаточно, чтобы утонуть, и что без Рико, удерживающего полотенце на его лице, это не будет ощущаться так же. И все же каждый раз, когда он пытался заставить себя встать под струи, ему казалось, что он задыхается. Это была нелепая проблема, слабость, которую он не мог себе позволить, учитывая необходимость соблюдать гигиену между тренировками. Поэтому он сделал то, что должен был, чтобы преодолеть это. За эти годы он усвоил: первый шаг к преодолению подобных препятствий — это переосмысление. Нужно заставить себя поверить, что у тебя есть хоть какая-то доля контроля над ситуацией или что все не так плохо, как казалось поначалу. Когда Рико приказал ему собственноручно сломать себе пальцы, он выдержал тренировку, внушая себе, что реальной боли нет. Когда на втором курсе Рико отправил его в постели ко всей линии защиты, он выжил, убеждая себя, что получает удовольствие. И когда дело дошло до этого… Его разум ассоциировал воду с утоплением; чтобы иметь возможность мыться, как нормальный человек, ему пришлось перенастроить свой мозг на иные ассоциации. В Гнезде было слишком мало положительных эмоций, которые он мог бы обеспечить себе сам. Общие душевые в раздевалках были своего рода минным полем, но маленькие ванные комнаты в их блоках обладали преимуществом — это было одно из немногих мест во всем этом мавзолее, где он мог рассчитывать на уединение. И Жан этим воспользовался. Со временем он, возможно, создал себе иную проблему — своего рода «эффект Павлова», когда непроизвольная биологическая реакция возникала всякий раз, как он заходил в окутанную паром душевую раздевалки. Но пока он находил предлоги мыться в собственной комнате, такие побочные эффекты были предпочтительнее всепоглощающего страха и ужаса, которые он испытывал раньше. В те редкие моменты в прошлом, когда они с Нилом делили душ, обстоятельства обычно были достаточно тяжелыми, чтобы подавить эту автоматическую реакцию (либо его партнер был достаточно деликатен, чтобы не заметить этого, или же слишком незаинтересован, чтобы вообще смотреть). Однако это было до того, как их «возможно, когда-нибудь» превратилось в «конечно, прямо сейчас». Теперь он не был уверен, что это останется незамеченным, если Нил решит присоединиться к нему после долгого матча. Но до сих пор ему удавалось избегать подобной участи. Прошли годы с тех пор, как Рико впервые применил к нему пытку водой. Годы с тех пор, как ему пришлось искать способ переписать естественную реакцию тела на само понятие влаги. Ему больше не нужно делать это с собой каждый раз, когда требуется просто помыться. Но это не значит, что он время от времени не «подкрепляет привычку». Просто чтобы убедиться, что «экспозиционная терапия» все еще работает. Чтобы напомнить себе: он все еще имеет право решать, когда и какие чувства ему испытывать. Чтобы просто снять стресс и напряжение, вызванные тем, что в неделе слишком много дней, а времени на отдых почти не остается. Он старается не корить себя за это. Жан уверен, что это вполне обыденная привычка, особенно здесь, где он далеко не единственный, кто жаждет уединения, контроля или разрядки. И он пытается убедить себя: те образы, что возникают в его голове в такие моменты, не являются свидетельством девиации или отсутствия моральных принципов. Нил теперь больше чем партнер — он действительно принадлежит ему. А Эндрю… Что ж, если он не хотел, чтобы Жан думал о подобном, ему не следовало подбрасывать эти идеи тогда в Пальметто или во время телефонных разговоров. Прошло немало времени с тех пор, как он делал это в последний раз. Кажется, с того провального «подарка на день рождения». На корте Нил бросил на него такой взгляд, будто хотел поглотить его целиком после того, как Жану удался особенно сложный сейв, а после партнера вызвали, чтобы набить эту проклятую четверку на лице. Так что у Жана было немного времени, приватность и масса нереализованной энергии, которую нужно было израсходовать перед сном. Это было идеальное стечение обстоятельств. Поэтому он полагает, что его можно простить за то, что он слишком глубоко ушел в свои мысли. За то, что позволил фантазии затуманить разум и выплеснуться в реальность. За то, что не услышал, как партнер вернулся в их блок. За то, что случайно оставил дверь в ванную приоткрытой. Или за то, что это, возможно, вовсе не было случайностью. Он верит, что Нил, по крайней мере, простит его. Но хорошо, что он отказался от религии, когда покинул Марсель, потому что после событий той ночи он совершенно точно отправится в ад.

***

Честно говоря, Нил ожидал, что будет больнее. Судя по тому, как люди обычно описывали процесс нанесения татуировок, он представлял это скорее как порезы ножа. На деле же ощущения напоминали непрекращающееся царапанье кошки — почти приятное, как только он заставил себя расслабиться. Вероятно, дело было в малом размере рисунка: все закончилось почти прежде, чем началось. К тому же Нила резали достаточно часто, чтобы его болевой порог был значительно выше, чем у большинства людей. Мастер наложил на отметину одну странную прозрачную повязку, а поверх нее — обычную, чтобы скрыть татуировку от посторонних глаз до официального представления миру на зимнем банкете на следующей неделе. Нил был даже рад, что ему самому не придется на нее смотреть — если только он вдруг не перестанет избегать зеркал, как делал это всю жизнь. Он не предвкушал медийного шторма, который это событие неминуемо вызовет, но сейчас он мог просто позволить себе забыть об этом и лечь в постель с Жаном. Когда он вошел в их блок, в душевой текла вода; тонкие струйки пара танцевали в луче света, пробивавшемся сквозь дверную щель. Нил не знал, забыл ли Жан закрыть дверь теперь, когда он больше не жил в комнате один, или же оставил ее открытой как приглашение, зная, что Нил вернется потным и измотанным после дневной тренировки. Так или иначе, он поплелся на этот зов, словно на пение сирены. Сначала он не совсем понял, что видит: он все еще протирал глаза, пытаясь избавиться от усталости, и на мгновение отвлекся на двойную повязку на щеке. Но затем, когда он моргнул, подстраивая зрение под пар и свет, осознание поразило его подобно столкновению с грузовиком. А он знал, о чем говорит, ведь попал в аварию неделю назад. Жан Моро прислонился спиной к плитке, откинув голову назад под струи воды, стекающие по его телу; одна его рука обхватывала себя, а другая исследовала собственную грудь. Нил не собирался подглядывать, но просто не мог отвести глаз; в этом зрелище было нечто завораживающее, манящее. Несмотря на неоднократные попытки, Нил так и не понял, как это делается, но у Жана все выглядело так легко, так правильно, так… Нил никогда не понимал концепции порно — зачем смотреть на незнакомцев, занимающихся утрированными и нереалистичными версиями действий, в которых он и так не видел особого смысла. Но теперь, кажется, он начал понимать. Если обычный человек чувствовал то же самое, глядя на незнакомцев, что и Нил, наблюдая за самозабвением Жана, тогда… Да, вполне очевидно, как это может кого-то возбудить. Лицо его горело, язык стал тяжелым; внизу живота и в основании позвоночника возникло то странное шевеление, которое он лишь недавно идентифицировал как возбуждение. И, разумеется, между ног начало набухать самое явное проявление любопытства. Времени, которое потребовалось Нилу для самодиагностики, хватило и на то, чтобы смириться с фактом: ему это нравится. Ему нравилось видеть, как руки Жана скользят по телу. Нравилось то, как поджимаются пальцы его ног или сбивается дыхание. Нравилось осознание того, что Жану это явно нравится тоже — если верить тому, как тот прикусывал нижнюю губу, сдерживая стон. Возможно, именно это имел в виду Эндрю, когда говорил, что ему больше нравится доставлять удовольствие партнерам, чем получать его самому. Ведь у Нила даже не было оправдания в виде участия в процессе, но он все равно чувствовал, что приближается к какому-то пределу, просто зная, что Жан достигнет пика вдвое быстрее. Где-то в глубине души он оправдывал свое присутствие здесь научным интересом; убеждал себя, что наткнулся на эту сцену случайно, но было бы «упущенной возможностью» отвернуться сейчас, не узнав большего. В конце концов, возможно, ключом к преодолению его собственных барьеров станет наблюдение за тем, кто уже проделал этот путь. Быть может, если он просто запомнит ритм или движения безупречных, натренированных рук Жана, повторить это самостоятельно станет не такой пугающей задачей. Он не знал, простоял ли он в дверях тридцать секунд или тридцать минут, но как раз в тот момент, когда он убедил себя, что смотреть — это нормально, он решил поднять взгляд выше. Жан двигался в ровном, размеренном темпе; с его искусанных губ сорвалось нечто невнятное, что могло быть даже именем Нила. Но Нил, должно быть, сам издал какой-то звук или просто неосознанно подошел ближе… что бы это ни было, руки Жана внезапно замерли. Голодный взгляд Нила метнулся вверх, желая увидеть эмоции на лице партнера, но обнаружил, что Жан смотрит прямо на него — так, словно увидел призрака. На долю секунды оба застыли, словно в надежде, что если не двигаться, не моргать и никак не выдавать своего присутствия, то они станут невидимыми, и этот неловкий момент просто не будет засчитан. Однако Жан, должно быть, почувствовал: хотя Нилу и было не по себе от того, что его поймали с поличным, он отнюдь не… не выглядел незаинтересованным в этом шоу. Медленно — подобно каплям воды, которые ласково скользили по рельефу его живота, — по лицу Жана начала расплываться насмешливая улыбка, а его руки вновь пришли в движение. Нил почувствовал, как лицо обдало новой, еще более мощной волной жара; смесь ужаса, стыда и неистового возбуждения обжигала нервы, словно прикосновение к раскаленной плите. Одно дело — видеть Жана, получающего удовольствие в одиночестве, и совсем другое — чувствовать на себе пристальный взгляд этих глаз цвета полной луны в такой момент. Осознавать, что Жан знает о его присутствии и хочет его; слышать, как тот сбивчивый звук, что прежде мог быть его именем, теперь превратился в отчетливый и глубокий стон, дающий понять: именно присутствие Нила вдохновляет Жана на то, что он делает с собой сейчас. Нил и сам не знал, кого пытается обмануть, когда фактически бежал с места преступления и запрыгнул в постель прямо в одежде. Он зарылся в одеяло, отвернувшись к стене и заняв место Жана. Он совершенно не осознавал, насколько неубедительно выглядит это представление: он зажмурился и притворился спящим. Он услышал, как Жан негромко усмехнулся и выключил воду. Тот вышел из душа, вытерся полотенцем и обернулся им. Нил чувствовал, что партнер стоит над кроватью; он отчетливо представлял эти насмешливые серые глаза и морщинки в уголках губ, когда Жан произнес: — Решил, что сегодня мы поменяемся сторонами, Mon Petit Renard? Нил не ответил, лишь зажмурился еще сильнее, пытаясь унять пылающий румянец. Жан вздохнул, но не стал уличать его в плохой актерской игре. Он надел черные спортивные штаны и лег в постель рядом. Один поцелуй коснулся плеча Нила, затем второй, а потом… — Нил… Ты злишься на меня? Нил подумывал и дальше имитировать неведение или кому, но чувство вины перевесило. Он вздохнул и открыл глаза. — Нет… Не ты здесь сделал что-то не так. Жан дождался, пока Нил перевернется к нему лицом, прежде чем поцеловать его в центр лба. — И ты тоже ничего плохого не сделал. — Я подсматривал за тобой, — признал Нил очевидное. — У тебя был… интимный момент, а я все испортил, наблюдая за тобой, как какой-то извращенец. — Я не считаю это извращением, — ответил Жан, пожав плечами. — На самом деле я… вовсе не был против. Нил издал короткий смешок, вспомнив ту опасную усмешку, с которой Жан смотрел ему в глаза, не прерывая своего занятия. — Ага, я заметил. Жан взял руку Нила и поднес ее к губам, запечатлев поцелуй на костяшках. Его взгляд искал что-то в глазах партнера, когда он снова спросил: — Ты злишься? Я зашел слишком далеко? — Что? Нет, я… Тебе позволено… Меня это не «стриггерило» или что-то в этом роде. Просто я не ожидал и… Сначала я пытался оправдать это «возможностью для обучения», но потом почувствовал, что ты вовлекаешь меня в это, и стало труднее… ну, понимаешь, отстраниться и… Брови Жана сошлись на переносице в легком замешательстве, пока он, наконец, не расшифровал эти путаные мысли и оборванные фразы. Он издал понимающий звук. — А, вот оно что. Нил не знал, что еще добавить. Он боялся сказать лишнее и выдать Жану, что фактически использует его, пытаясь разгадать код собственных проблем. Но его чересчур терпеливый и понимающий партнер, казалось, уже и сам обо всем догадался. Жан убрал выбившиеся пряди с лица Нила и начал рассуждать вслух, заполняя тишину: — Я понимаю, почему тебе было… любопытно. Мы прошли через многое из того, что выпало на долю друг друга, но я все же способен получать удовольствие от этих аспектов жизни, в то время как ты с трудом позволяешь себе чувствовать то же самое. Вполне естественно, что ты захотел… изучить меня — за неимением лучшего термина, — чтобы понять, нет ли в моей технике чего-то такого, что ты просто упускаешь. Нил по-прежнему не доверял своему голосу, но был благодарен партнеру за предложенное оправдание своего, как ему казалось, эгоистичного поведения. Он кивнул с пылающими щеками и в ответном жесте прижал костяшки пальцев Жана к своим губам для ответного поцелуя. — Я не лгал, Нил. Я был не против. Я в любом случае думал о тебе, так что, когда я увидел тебя там, это было похоже на сон наяву. — Ты… Ты думаешь обо мне, когда ты…? — это было все, что смог выдавить из себя отяжелевший, непослушный язык Нила. — Да. Тебя это беспокоит? Ты хочешь, чтобы я прекратил? — Взгляд Жана был тяжелым, но искренним. Нил знал: стоит ему сказать, что это вызывает дискомфорт, и Жан больше никогда не посмеет использовать его образ в этом плане. Но… Нил сначала покачал головой, а затем озвучил свои мысли внезапно осевшим голосом: — Нет. Не прекращай. На лице Жана снова расплылась та самая понимающая, лукавая усмешка. — Ты имеешь в виду в прямом или переносном смысле? Видишь ли, мне не совсем удалось закончить начатое в душе. — О-ох… ну… ты можешь… «закончить», если хочешь. — Хм, — удовлетворенно протянул Жан и снова поцеловал его в макушку. — И на будущее: мне стоит закрывать дверь? Или отныне оставлять ее открытой на случай, если ты снова почувствуешь потребность «изучить меня» поподробнее? Нил открыл было рот, чтобы ответить, но сначала издал лишь невнятный хрип. Ему пришлось откашляться и отвести взгляд, прежде чем попробовать снова. — Открытая — это нормально. Если… если ты не против, конечно. — Я бы не стал посылать приглашение, если бы не хотел твоего присутствия, — поддразнил Жан, собираясь снова встать с кровати. Нил перехватил его запястье быстрее, чем мозг успел это осознать, и почти помимо собственной воли произнес: — Тебе не обязательно уходить… Ты уже здесь, ты сухой, ты под одеялом. Ты можешь сделать это п-прямо здесь, если… — Нил? — Жан попросил подтверждения, склонившись к нему и осыпая поцелуями его пылающие щеки. — Ты просишь меня заняться собой прямо здесь, в постели, рядом с тобой? — Я… — Нил открыл рот, чтобы возразить, но тут же захлопнул его и вместо этого утвердительно кивнул. — Потому что ты хочешь смотреть на меня? — продолжал настаивать Жан. — …Да. Нил не знал, существует ли на самом деле спонтанное самовозгорание, но чувствовал, что опасно близок к тому, чтобы выяснить это на практике. Жан сжалился над ним и перестал задавать вопросы, требующие вербального ответа. Вместо этого он просто установил правила: — Хорошо. Но если ты захочешь, чтобы я остановился или замедлился — или если ты передумаешь и захочешь, чтобы я все же ушел, — просто дай мне знать нашим сигналом. Договорились? Нил выстучал знак согласия и прижался ближе к стене, освобождая Жану место. Тот начал медленно и просто, поначалу даже не давая Нилу ничего увидеть, пока они прощупывали почву и возбуждение Жана не вернулось в полную силу. Затем они поочередно откинули одеяло, избавились от его спортивных штанов и белья, пока перед Нилом не предстало во всей красе тот самый «безупречный», словно «высеченный из мрамора» «девять из десяти» член, который по тем или иным причинам преследовало мысли Нила уже больше года. Сначала он пытался смотреть на это объективно и отстраненно, но по мере того, как рос энтузиазм Жана, рос и интерес Нила, пока он снова не оказался заворожен и охвачен возбуждением — во всех лучших и худших смыслах этого слова. Рука Нила дернулась в неосознанном порыве, не зная, потянуться ли ей к Жану или к самому себе. Партнер облегчил ему выбор: его собственные движения почти замерли, когда он спросил: — Хочешь попробовать? — Попробовать? — эхом отозвался Нил в полузабытьи. — Я мог бы направлять тебя, если хочешь. Обхватить своей рукой твою и показать, как двигаться и с какой силой нажимать, чтобы ты понял, каково это. — Ты… ты имеешь в виду на мне или на тебе? — На ком угодно, — произнес Жан с легким выдохом, продолжая истязающе медленные движения. — Если ты не хочешь, чтобы к тебе прикасались, я охотно позволю тебе воспользоваться моим телом. Но если ты не хочешь прикасаться ко мне, я не стану заставлять. Нил поразмыслил мгновение и, на удивление, не запнулся от смущения или предвкушения, когда сказал: — Думаю, на самом деле я очень хочу прикоснуться к тебе. Жан вознаградил его честную смелость несколькими жаркими, томными поцелуями, проникая языком в его рот и притягивая ближе, чтобы Нил мог привыкнуть к самому факту контакта в такой обстановке. Затем он медленно и осторожно взял Нила за запястье. Нил кивнул и позволил направить свою ладонь к центру груди Жана, чувствуя под кончиками пальцев его участившееся сердцебиение. Рука Нила начала медленно скользить ниже, ниже и ниже. У Жана было по-настоящему великолепное тело: от естественного смуглого оттенка кожи до упругих мышц и шрамов, которые, подобно шрифту Брайля, повествовали об их общем прошлом… Нил был прав, признавшись в желании прикоснуться к нему; какая-то его часть всегда жаждала постоянного физического контакта с другой половиной своей души. Однако чаще всего эти мимолетные мгновения близости носили невинный характер (или, по крайней мере, были продиктованы потребностью в ином роде утешения). С тех пор как Нил впервые осознал их взаимные чувства, их контакты стали более жадными, а его мысли о теле Жана все меньше основывались на боли или защите и все больше — на идее подлинного удовольствия. Но, несмотря на несколько весьма страстных сессий поцелуев (и долю непреднамеренных фрикций), Нил впервые прикасался к нему именно так. Впервые он прикасался к кому-то подобным образом в момент, когда обе стороны искренне этого желали. Несмотря на все те фальстарты, что случались у него с Эндрю, его бывший партнер «по траху» никогда не стремился к прикосновениям Нила. И хотя Нил не был в полной мере незнаком с этой конкретной частью анатомии Жана, прежде это всегда происходило в гораздо менее приятных обстоятельствах. Сейчас все было иначе. Они стали другими. И когда пальцы Нила впервые коснулись его — а Жан издал довольный приглушенный звук и взглядом безмолвно призвал продолжать, — Нил почувствовал, как его захлестывает облегчение от осознания: это правильно. Это было позволено. Это было желанно и ценно. Его любили и доверяли ему настолько, чтобы сделать частью чего-то столь невероятно интимного и уязвимого. После всей той боли, которую он причинил Жану в прошлом — будь то физической или эмоциональной, — он мог начать перекрывать эти страдания чем-то новым и исцеляющим. Жан поступил именно так, как обещал: когда Нил немного освоился с собственным хватом, Жан накрыл его ладонь своей и начал медленно направлять его движения. По мере того как их ритм ускорялся и становился все более… интенсивным, Нил поймал себя на том, что переводит взгляд с совершаемых действий прямо в глаза Жану. Остатки того страха, о наличии которого он даже не подозревал, наконец ослабили свою железную хватку на его сердце при виде того, что на этот раз в этих глазах цвета грозовых туч не было ни капли печали. Только любовь. Только понимание. Жан Моро, медленно теряющий самообладание — и на то были самые веские причины — под внезапно осмелевшими руками Нила Джостена… Нил не вполне понимал, что натолкнуло его на эту мысль или откуда взялась дерзость воплотить ее в жизнь, но он подал условный сигнал — постукивание пальцами, означающее «замедлиться», — и убрал руку. Не давая беспокойству и сожалению окончательно застыть во взгляде Жана, Нил приподнялся на матрасе и перекинул ногу, устраиваясь поверх партнера. Воспользовавшись его мимолетным шоком, Нил скорректировал положение их тел так, чтобы они идеально соприкасались, и мягко перехватил запястье Жана. Его партнер, кажется, понял намерения Нила; в его широко раскрытых глазах читалась надежда, когда он отстранился ровно настолько, чтобы спросить: — Погоди, Нил, ты уверен в этом? — Да, Жан. Я хочу этого с тобой. Я никогда ни в чем не был так уверен. — Но… Эндрю… Нил заставил его замолчать поцелуем и пробным движением, от которого оба одновременно прерывисто застонали. — Я не хочу думать о нем сейчас. Я здесь, с тобой. Я люблю тебя. И я чувствую… особенно в этот первый раз… мне кажется, это всегда должен был быть ты. Словно попытка начать заново, чтобы искупить прошлое… Я думаю, это должен быть ты, Жан. Вряд ли у меня получилось бы с кем-то другим, до тех пор пока я не исправил бы все с тобой. — …А после? Когда мы вернемся в Пальметто? Я стану тебе просто «больше не нужен»? Нил пресек это сомнение в зародыше еще одним поцелуем, в который вложил все свои чувства, а затем посмотрел ему прямо в глаза: — Ты всегда будешь мне нужен, Жан Моро. Это всегда будешь ты. — А Эндрю? — снова спросил Жан, нахмурившись с явной тревогой. — Он не любит меня так, как ты. Я был для него никем. — Я не уверен, что это… — Я не стану лгать и говорить, что забыл его в одночасье, но я не могу возвращаться к нему снова и снова лишь для того, чтобы мне раз за разом причиняли боль. Я не стану препятствовать тебе, если ты захочешь попробовать с ним что-то мимолетное — было бы лицемерно запрещать тебе это после последних месяцев. Но сам я не планирую возвращаться к нему… Теперь у меня есть ты, а у тебя — я, и, думаю, именно так все и должно было быть всегда. Жан закусил губу, пытаясь отыскать в глазах Нила ложь, но, не найдя ее, снова смягчился. Он позволил Нилу соединить их руки, вовлекая друг друга в общую близость. — Хорошо, — выдохнул Жан, нерешительно отвечая на прикосновение. — Ммм… Хорошо, — эхом отозвался Нил; его веки на мгновение затрепетали, когда он начал направлять их общие движения, полные нежности и страсти. «Хорошо», — выстучал Жан по его бедру, прежде чем обхватить его, помогая Нилу перейти к более плавному скольжению по нему. «Хорошо», — выстучал Нил в ответ тем, как он сжал и потянул их соединение, вызвав у своего любовника тихий, полный обожания смешок, который перешел в очередной стон. Было прекрасно и удивительно видеть Жана таким: одновременно вместе с ним и благодаря ему. Это было волнующее, новое чувство — ощущать подобное без вины или стыда, которые обычно заглушали все лучшее. Было возбуждающе и упоительно обладать контролем и в то же время в равной мере отдавать этот контроль Жану. Это казалось чертовым чудом и откровением — то, что Нил ни на секунду не терял связи с реальностью и пересек эту с трудом завоеванную финишную черту почти одновременно с Жаном. Но, пожалуй, важнее всего этого было то, что все было хорошо. С ними все было в порядке. Он был в порядке. Всего на одну ночь ему удалось мельком увидеть, каково это — любить и не получать травму от самого процесса любви. Когда все закончилось, Жан отнес его обратно в душ, чтобы обмыть их обоих, а затем они снова забрались в постель (на этот раз каждый на свою сторону). После еще нескольких томных, сонных поцелуев Нил уснул в объятиях Жана, как делал это миллионы раз до этого; и все же теперь все было иначе. Потому что на каком-то уровне они сами стали другими. Не исцелились магическим образом за одну ночь, но уверенно встали на этот путь, теперь, когда узнали, что это возможно вместе. И это… Это было гораздо больше, чем просто «хорошо».