Deals With Devils

Поскольку оба Миньярда находились в самовольной отлучке, Нил вызвался выследить кого-нибудь из них. Учитывая то, как извращенно Эндрю истолковал его совет «доказать свою преданность» через экси, а также скорое объявление о переходе Жана, которое должно было разлететься повсюду в ближайший час, остальным Лисам было небезопасно находиться так далеко от стаи. Однако это оставило Жана в мотеле наедине с его бывшей королевой и миллионом недосказанностей. Казалось безрассудством озвучивать что-либо сейчас, но если они хотели дотащить то, что осталось от команды, до финиша этого обреченного сезона, они не могли просто сидеть в тишине. Тишина, тем не менее, длилась почти пять полных минут, пока они убирали шахматы в чехол. А затем… — Нил как-то рассказал мне кое-что интересное. Это была уловка, откровенная ловушка, призванная заставить признаться в любом количестве возможных преступлений, и они оба это понимали. Но именно так все и работало при их положении: Жан должен был осторожно обходить кусты, которые монаршие особы имели право вырывать с корнем. — Он мастер говорить массу интересных и бесящих вещей, — парировали Дэй, вскинув бровь. — Тебе придется уточнить. Он не знал, как это выразить, как спросить, была ли оценка Нила их чувств реальной или это лишь взгляд сквозь розовые очки, поэтому вместо этого он решил подтвердить собственные догадки. — Тот второй, Аарон, он…? — На середине вопроса он понял, что не знает, как его закончить. У них, похоже, была своя интерпретация. — Всегда так злится, когда проигрывает? — предположили Дэй с саркастичной усмешкой, защелкивая последний замок на чехле и убирая его в сумку. — Обычно нет, но это слишком крупный проигрыш, чтобы его проглотить. Их отношения всегда были… сложными. Ему будет трудно не увидеть в этом поступке брата выбор определенной стороны. Жан вонзил ногти в ладони в качестве превентивного наказания, но все же произнес: — Разве твой парень не должен уже быть на нашей стороне? Или коллекционирование «сложных отношений» с окружающими его постоянное хобби? — Тут нет ничего сложного, — автоматически возразили Дэй, качнув головой. Жану не хотелось чувствовать укол от того, как легко они признали характер их связи, но он его почувствовал. И Дэй не дали ему времени прийти в себя, объяснив дальше: — А если и есть, то только потому, что все усложняю я. Кейт и Аарон уже давно предъявили бы на меня публичные права, если бы все это не стояло у нас на пути. Жест вверх, указывающий на отчетливую «двойку» на лице, заменил в их объяснении имя Морияма и их повестку. Затем улыбка вытеснила эмоции, которых Жан ожидал, когда они произнесли: — Но скоро у меня появится шанс разрушить и это. Уверен, это было одной из тех «интересных вещей», о которых тебе наплел Нил… Мне дали «зеленый свет» на то, чтобы втянуть их обоих в это в рамках нашей новой маркетинговой стратегии… Не знаю, какого черта я это сказал — просто жадность и глупость. Я думал, будет лучше выйти на свет, получить шанс стать чем-то большим, чем грязный маленький секрет, но все, что я сделал, — это… Жану не понравился блеск в их глазах, поэтому он сел рядом и накрыл их руку своей, чтобы они не видели шрамов. Когда Дэй подняли взгляд, их неуместная улыбка стала похожа на оскал загнанного зверя, демонстрирующего размер своих челюстей. — Теперь у нас только два варианта. Либо они бросают меня ради собственной безопасности, либо становятся частью шоу. Ичиро, может, и не посадит мирных на такой контракт, на который только что вызвался Эндрю, но он ясно дал понять: он ждет, что мои партнеры будут играть свои роли ближайшие лет десять, а затем начнут производить наследников. Если я сейчас сделаю наши отношения публичными, это обречет их на такую жизнь и продаст этой семье детей, которых они еще даже не зачали. Это слишком высокая цена… Я думаю… думаю, мне нужно… — Что? Бросить их после того, как ты так долго за них сражался? — Это не значит бросить их, это избавление их от необходимости когда-либо быть частью этого дерьма. — Они уже часть этого. Аарон — брат Эндрю. — Да, и это уже достаточно плохо. Чем меньше у них связей со всем этим, тем меньше опасности им грозит. — А на что они рассчитывали? — парировал Жан. — Эндрю знал о рисках, когда брал тебя под свое крыло. Разве он не объяснил их остальному своему выводку? — Нет, да, в какой-то степени… Мы рассказали всей команде сильно искаженную версию правды, это было условием моего вступления в их ряды. Они знают, что с Морияма и «Воронами» шутки плохи, и знают, кто на самом деле сломал мне руку, но… Но Аарону и остальным я рассказал гораздо больше. Я должен был. Я не мог принять защиту Эндрю, если бы его семья не знала, кого именно они защищают… Это все равно было не все, многое просто не мне было рассказывать… Но Аарон знает достаточно, чтобы беситься от того, что Эндрю все равно отдал себя им. И Кейт мы рассказали достаточно, я уверен, она сейчас в ужасе просто от просмотра новостей… Когда я скажу им, что Ичиро говорил о нас, о том, какое будущее уготовили нам мои эгоистичные порывы… — И что они сделают? Дэй то открывали, то закрывали рот, словно не знали ответа или боялись его. После короткой паузы и вздоха они произнесли: — Я как царь Мидас. Все, к чему я прикасаюсь, превращается в золото, и чаще, чем мне хотелось бы, именно это их и убивает… Дело в том, что я в этом хорош. Слишком хорош. Моя чрезмерная одаренность в экси — вот что стоило мне сломанной руки, но это далеко не самый худший из моих талантов. Я хорош в маркетинге, я знаю, как продать историю: прессе, Мориямам, фанатам и особенно самому себе. Я подкинул эту идею Ичиро, потому что знал, как упаковать ее в легкоусвояемую обертку. Я знаю, как получить именно то, что хочу, и выставить это так, будто делаю кому-то одолжение. А когда это не срабатывает, я умею просто забирать желаемое силой, заставляя других расплачиваться за последствия. Я поступил так с тобой, а теперь поступаю так с Кейт и Аароном. Я беру это, развращаю, и позолоченный труп уходит тому, кто предложит высшую цену. — Ты. Не царь, — отрезал Жан со свирепым взглядом, сжав их руку на грани боли (судя по тому, как Дэй поморщились и попытались отстраниться). — Tu es ma reine, — произнес Жан сначала по-французски, а затем добавил: — И я никогда не считал твое прикосновение чем-то оскверняющим. Кейли дважды моргнула, прежде чем отвести взгляд; ее голос звучал глухо и жестко, словно наждачная бумага. — Значит, Нил рассказал тебе и об этом? О том другом пиар-трюке, который я продала им на той встрече? — Он рассказал мне то, что, как я надеялся, ты доверила бы мне сама. — Как я могла? Я и самой себе едва могла это признать, когда выбралась оттуда. — …раньше я умел понимать тебя лучше. Гордился этим: тем, что знаю тебя лучше всех… Чем больше я узнаю сейчас, тем чаще задаюсь вопросом, знал ли я тебя вообще когда-нибудь. — Я никогда не хотела тебя обманывать, — процедила она сквозь зубы и застилавшие глаза слезы. — Я никогда не собиралась лгать о том, кем я была, когда была с тобой… Жан ухватил ее за плечо и развернул к себе, чтобы они могли смотреть друг другу прямо в глаза. — Не в этом дело. Никогда не было в этом. Не смей ни перед кем извиняться за подобное. Это не было ни развращением, ни обманом, а у меня никогда не было особых предпочтений на этот счет… Уж это-то ты должна знать к нынешнему времени. Не я ли первым назвал тебя Ma Reine? — Тогда… что? — Вот это, — произнес Жан, стирая подушечкой большого пальца слезу с ее щеки. — Ты не извиняешься за то, кто ты есть. Ты не пресмыкаешься. Ты не бежишь от горькой истины. И ты никогда, слышишь, никогда не коришь себя за то, что ты лучшая. Та Кейли Дэй, которую я знаю, не позволяет кому-то уйти, не оставив за собой последнее слово. Она не ставит на кон свою жизнь и карьеру ради шанса быть с кем-то, чтобы потом проклинать себя, когда все получается. Она не видит ничего, кроме победы, и выходит на корт с высоко поднятой головой, чтобы забрать свое. И если у кого-то с этим проблемы, она не изводит себя их мнением, а советует им лучше играть, если они надеются ее победить. — Это не игра, Жан. Это вопрос жизни и смерти. Кто-то может пострадать… кто-то может… — Мы уже пострадали, — сказал Жан, поднимая ее руку с «кинцуги» к свету и позволяя той же лампе отбрасывать тени на свой искривленный нос. — Никто не знает цену риска лучше нас. Раньше это никогда не мешало тебе побеждать. — Может быть, стоило позволить, — ответила Кейли, наконец вырываясь из его хватки. — У нас никогда не было выбора, хотели ли мы быть частью этого. У Кейт и Аарона — есть. Если я попытаюсь сделать этот выбор за них, я буду ничем не лучше родителей, которые продали тебя. Я буду не лучше Хозяина, ворующего чужих детей для моих интриг, ведь они не будут моими. Если я доведу этот переход до конца — а пути назад уже нет — мои шансы передать собственные гены иссякнут раньше, чем на них успеют повесить ценник. — С каких это пор кровное родство стало определять для тебя понятие «семьи»? — И да, и нет. Боже, Жан, это одновременно все и ничто, неужели ты не видишь? Наши судьбы были предопределены семьями, в которых мы родились, и теперь семьи, которые мы создали сами, тоже сгорят за компанию. Мне следовало усвоить урок еще тогда, когда я обрекла тебя, но вместо этого я, как эгоистичный монстр, переложила свое проклятие на плечи другого. Господи, как я могу просить их смириться с этим? Сначала я вклиниваюсь в их сложившиеся отношения, затем становлюсь совершенно другим человеком, подвергаю их опасности просто фактом своего присутствия, вынуждаю скрываться… А теперь я должна заявить, что ценой любви ко мне станет соучастие в этом кошмаре до конца их дней? И для их детей, и для внуков? Кто на такое пойдет? Что за порочный… — Ты — солнце, — внезапно прервал ее Жан, не в силах более выносить эти измышления. — Ты — солнце, и они могут винить тебя за твое сияние не более, чем Икар мог винить Аполлона за воск, плавящийся на его коже. — Ты не можешь всерьез так считать. Ты же понимаешь, это совсем не то же самое, что ожидать от них принятия моей карьеры. Когда-нибудь они станут хирургами; они будут настоящими людьми с настоящими жизнями и настоящими семьями, а… — А мы тогда кто? Плод чьего-то воображения? Наши страдания и триумфы не в счет лишь потому, что наши занятия не столь престижны или самоотверженны, как работа врача? — Нет, разумеется, я не это имела в виду. Я лишь хочу сказать, что… любой человек, кем бы он ни был, заслуживает лучшей доли. Мы тоже заслуживали, но для нас уже слишком поздно. Меньшее, что я могу сделать, — это попытаться удержать остальных от падения в бездну вместе со мной, когда все неизбежно пойдет прахом. Они ни в чем не виноваты, и если я не сделаю все возможное для их безопасности, то что это скажет обо мне? Я и так причинила достаточно вреда, оставаясь в стороне и позволяя случаться ужасным вещам. Я больше не хочу быть такой. Жан мгновенно понял, что она имеет в виду. Речь шла не о Кейт и Аароне — речь шла о Жане и Ниле. — Возможно, ты права, — признал Жан, и его челюсть судорожно сжалась. — Возможно, они не ровня нам, возможно, у них все еще есть шанс уйти, и, вероятно, они сочтут себя безумцами, если не воспользуются этим выбором, пока он есть… Но Эндрю понимал последствия даже лучше них, и все же он добровольно приложил это клеймо к своей плоти ради возможности быть с Нилом. И его контракт реален, он лишен даже той мизерной привилегии, которую дает публичность… Он обрек себя на пожизненное занятие спортом, который ненавидит, и в результате никогда не сможет открыто держать Нила за руку или планировать пышную знаменитую свадьбу… Насколько мне известно, главная ветвь не требует от твоих партнеров отказа от их собственных амбиций. Они могут иметь свою жизнь и при этом быть с тобой — а это куда более лучшая сделка, чем у большинства. — «Лучшая» еще не значит «хорошо». Не тогда, когда это означает… — Означает, что они получают возможность любить тебя настоящую, не таясь? — Это означает, что они были правы, видя в нас угрозу, — поправила Кейли. — И Аарон, и Эндрю отнеслись ко мне с подозрением, когда я только появилась здесь, а к Нилу — вдвойне. Они опасались того, что наше присутствие может им аукнуться. И вот теперь Эндрю в когтях Ичиро, команда находится под постоянной угрозой расправы и уничтожения, а отношения со мной влекут за собой проклятие поколений. Ты видел, в какую ярость он пришел из-за того, что случилось с Эндрю. А я, по-твоему, должна сказать им, что наших детей ждет та же участь? — Да. Ты скажешь им правду, и если они достойны тебя, то признают, что ты того стоишь. И, к слову, я все еще не убежден в его достоинстве. Он не должен вымещать свой гнев на Морияма на тебе, зная, что ты такая же жертва в этой ситуации, как и Эндрю. — Ты рассуждаешь нереалистично, — произнесла Кейли, защитным жестом скрестив руки на груди. — Для нас подобные вещи привычны, но для нормальных людей это требование принести огромную жертву длиною в жизнь ради отношений, начавшихся месяц назад. Как он должен на это реагировать, кроме как впасть в панику? — Вы уже должны быть на одной стороне, а не возмущаться тем, что твой брат решил поступить так же. — Не ты ли называл Эндрю «мелким идиотом» и проклинал каждое его решение, когда увидел это число «четыре» на его лице пол часа назад? — Безусловно. Это был безрассудный и глупый поступок. Но разве любовь не делает из всех нас дураков? Мне не обязательно должен нравиться факт того, что он себя продал, чтобы признать это актом любви. Он сделал это не ради славы и не ради упрочения карьеры, он сделал это для Нила, потому что знал: это единственный способ никогда не разлучаться… Почему же ты считаешь, что не заслуживаешь такой же степени жертвенности или преданности? — Это не… — Послушай. Я едва знаю Аарона и мне не довелось встретиться с Кейт, но я знаю одно: в те времена, когда я любил тебя, я бы отдал весь мир за то, чтобы ты просто признала, что все это было по-настоящему. В прошлом месяце ты чуть не забила человека до смерти, защищая Аарона; ты поставила на карту все, пытаясь добиться того, чтобы ни тебе, ни твоим партнерам не приходилось скрывать свою сущность. Ты сражалась за них яростнее, чем за что-либо в своей жизни, и мне больно видеть, как ты сдаешься сейчас, даже не потребовав от них ответной борьбы за тебя. Кейли пристально смотрела на него достаточно долго, чтобы Жан осознал смысл сказанного. Достаточно долго, чтобы он задался вопросом, не поздно ли просто встать, уйти и попросить ее забыть об этом разговоре. Но затем… — Любил? — эхом отозвалась Кейли, подвергая сомнению и силу чувства, и само прошедшее время; на ее лице застыла настороженная неуверенность. Вместо прямого ответа Жан решил прояснить то, о чем боялся говорить раньше. — Одна маленькая птичка напела мне когда-то, что ты чувствовала то же самое. Но я полагал, что был для тебя лишь отдушиной, точно так же, как ты, по-видимому, считала себя лишь «лучшим из того, что осталось»… Ты ошибалась. Это была ты, задолго до появления Нила… Я уже говорил тебе: ты была солнцем, моей королевой, ты была недосягаемой… сияла слишком ярко и слишком высоко, чтобы я мог коснуться тебя простыми смертными руками. Ты была многим, но никогда — «вторым сортом». Если ты полагаешь, будто я был о тебе такого мнения, то неудивительно, что ты до сих пор не осознаешь собственной ценности. Ты совершила ошибку, сочтя наши отношения «пустяком», так не повторяй ее снова. Не смей предполагать, что твои партнеры не пойдут за тебя горой, если ты их попросишь. Не внушай себе, что ты не стоишь риска, заставляя их верить, будто это ты сочла их недостойными… Скажи им все прямо. Расскажи, что ты чувствуешь к ним и к вашему общему будущему, и позволь им самим решать: стать ли безумцами ради тебя или глупцами, потерявшими тебя… Ты должна им — и самой себе — хотя бы это. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушенным звуком работающего телевизора. Затем последовал тяжелый вдох и судорожный выдох. И после… — Ты действительно любил меня, Жан? — спросила Кейли таким хрупким шепотом, что напомнила ему птенца, выпавшего из гнезда, еще не научившись летать. — Не как друга, не как товарища по несчастью или по команде, а… меня саму? Ты правда был влюблен? Жан глубоко вздохнул, прежде чем ответить: — Да. И добавил: — А ты действительно любила меня? — Любила, — призналась Кейли, отводя взгляд. — А теперь ты любишь их, — констатировал Жан очевидное, без той горечи, которую мог бы ожидать от осознания того, что сам не удостоился той борьбы, на которую она оказалась способна ради других. — Люблю, — подтвердила Кейли, кивнув в сторону экрана, где репортер демонстрировал фотографии Нила и Эндрю рядом. — А ты любишь их. Жан хотел было возразить, что не уверен, применимо ли это определение к Эндрю — ведь Миньярд все еще не позволял себе любить даже Нила (а значит, вряд ли когда-либо распространит свою привязанность на кого-то вроде Жана). Но у Эндрю на лице была та же четверка, что теперь клеймила Нила, а на джерси та же тройка, которую сам Жан оставляет в прошлом. В сущности, Эндрю был тем недостающим звеном между ними, без которого они с Нилом, возможно, никогда бы бы не пришли к согласию. И каким бы безрассудным и глупым это ни казалось… — Да. Люблю. Та самая неуместная улыбка вновь появилась на лице Кейли вместе с одинокой слезой, когда она искренне произнесла: — Это хорошо. Ты заслуживаешь этого, Жан. Он не был в этом уверен, но все же смахнул слезу с ее лица и эхом отозвался: — Как и ты.

***

Нил находил фальшивый пафос банкетов пустой тратой времени и ресурсов даже при самых благоприятных обстоятельствах. Поэтому то, что ему удалось сдержать тошноту и не закатывать глаза на протяжении всего вечера, пока Рико настаивал на последнем согласованном плане бегства для своей разбитой стаи, казалось истинным чудом. Они проделывали это ежегодно. Одинаковые наряды, синхронные движения, жуткий синхрон партнеров в любом перемещении на публике. Это всегда выглядело излишне драматично и глупо, но позволяло «королю» чувствовать себя в окружении безупречно вымуштрованных и подконтрольных лакеев, а потому они подчинялись. Однако в этом году, когда их построение «клином» пересекало зал по направлению к столу, в привычном ритуале произошло изменение, заставившее присутствующих буквально ахнуть и потянуться за телефонами, чтобы запечатлеть момент. Идиоты. Шок настигал зрителей в три этапа: сначала при виде Нила в составе «Воронов» по левую руку от Рико; затем, когда Жан и Нил остановились на полпути, в то время как остальные «Вороны» сомкнули ряды; и, наконец, когда Жан и Нил единым звеном направились в противоположную сторону, к столу «Лисов», где и заняли свои места. Вспышки камер и гул возмущения, перемешивающиеся с удивленными возгласами, вызывали тошноту. Нил не понимал, как кого-то может волновать столь очевидно постановочный маневр, когда происходили куда более важные вещи. Например, то, что Жан и Нил смогли занять свободные места за столом Пальметто лишь потому, что многих Лисов, которые должны были там находиться, не было. Поскольку Элисон восстанавливалась после перелома ребер, Ники пребывал в коме, а Эндрю и Аарон все еще числились пропавшими без вести после «инцидента с татуировками» (как это окрестили в народе), мест для новоприбывших было предостаточно. Перед началом банкета Нил пытался осмотреться и дозвониться обоим братьям, но к этому моменту оба Миньярда, судя по всему, выключили телефоны. Мэтт тут же подкатил к ним (предпочтя на вечер инвалидное кресло костылям, руководствуясь логикой, что так у него «меньше шансов споткнуться на танцполе»), и хлопнул Нила по спине с такой силой, что Жан поморщился от сочувственной боли. В оправдание Бойда стоит сказать, что он не мог знать о массивных кровоподтеках и синяках на спине Нила, оставленных тростью Тэцудзи, а Нил не имел ни малейшего намерения ему об этом сообщать. — Привет, чувак! Здорово, что ты вернулся! — Если эта травма и поставит крест на профессиональной карьере Бойда, он все равно сколотит состояние на рекламе зубной пасты с его ослепительной улыбкой. — Я думал, что разъяренный Эндрю — это самое страшное, что можно вообразить, но хандрящий Эндрю оказался куда хуже. Нил не успел спросить, что это значит, так как Дэн уже протягивала руку Жану с капитанской решимостью, приветствуя его в команде. — Приятно познакомиться, Жан, Нил нам все о тебе рассказал. — На самом деле нет. — Я Даниэль Уайлдс, но можешь звать меня Дэн. Я твой новый капитан. Жан был глубоко приучен уважать и почитать любого, кто наделен властью над ним. Но он также был приучен их бояться. Поэтому Жан принял рукопожатие, едва заметно вздрагивая при каждом резком движении и повышении голоса, пока остальная команда толпилась вокруг, приветствуя их. — Не буду лгать, мне хотелось тебе врезать, когда я увидел тебя в этом идиотском прикиде, — сказал Сет с задорной ухмылкой, — но когда я увидел, что ты притащил с собой на этот тонущий корабль Французика, я решил, что нам стоит снова сводить вас потанцевать. При этих словах взгляд Жана метнулся к Сету с немым вопросом: был ли это тот самый человек, которого он спас своим предупреждением в начале года (и за которого получил новые иероглифы на ребрах)? Нил коротко кивнул в подтверждение, ударившись костяшками пальцев о кулак Гордона и пробормотав нечто неопределенное в ответ на замечание о ребрах Элисон. — Не думаю, что кто-то из нас будет готов к очередным танцам, пока Элисон на постельном режиме. — Эх, может, мы просто встанем вокруг нее кругом, а она будет нами дирижировать, — бросил Сет, пренебрежительно пожав плечами. — Ники все еще без сознания, — вмешалась Рене, сидевшая рядом с Жаном и наклонившаяся к нему. — Это моя вина. Мой ремень безопасности расстегнулся, когда машина переворачивалась, и Ники закрыл меня собой, приняв основной удар. Без него я бы наверняка погибла или осталась парализованной. Настроение мгновенно упало. Все вокруг пытались обходить острые углы, в то время как Рене била в самое сердце проблемы. Она снова покрасила волосы: пастельные тона поднялись выше, став более насыщенными и создавая ярко выраженный эффект радуги. Нил не знал, было ли это жестом поддержки Ники, желанием привлечь внимание или символом того, что все они выжили, но внутренне он в равной степени ненавидел и приветствовал то, как этот образ укрепит репутацию «Лисов» как «бесспорно самой квир-команды» в глазах главной ветви семьи. Жана же это, казалось, озадачило совсем в ином смысле. В составе Эдгара Аллана никому не разрешалось иметь неестественный цвет волос, а уж целую радугу тем более. — Эндрю знает об этом? — спросил ее Нил, так как их странная дружба основывалась на том, чтобы никогда не смягчать удары и не ходить вокруг да около, когда дело касалось серьезных вещей. У них с Рене не было пустых разговоров. Они следили за тем, чтобы каждый всегда был вооружен «ножами и знаниями» для защиты товарищей. — Не уверена. Я говорила ему, говорила обоим, но это было на следующий день, когда он еще никого не признавал в комнате… Не знаю, слышал ли он меня. И не знаю, имеет ли это значение в его глазах, или же обстоятельства для него несущественны перед лицом исхода… Аарон меня услышал. С тех пор он не смотрел мне в глаза. — Я поговорю с ними, — пообещал Нил, хотя и понимал, что вряд ли сможет в чем-то убедить кого-то из них. — Спасибо, — ответила она, потянувшись через Жана и благодарно сжав запястье Нила. Жан слегка напрягся от внезапного вторжения в его личное пространство, но Рене мгновенно это заметила и, не говоря больше ни слова, пересела на другой конец стола к Дэн. Ее место заняла Кейли, издав долгий, контролируемый вздох, несмотря на застывшую на лице «пластиковую» улыбку. Все взгляды в зале по-прежнему были прикованы к ним, а она всегда умела мастерски разыгрывать спектакль. — Официальное объявление будет в конце вечера. Пресс-релиз выйдет одновременно с речью Тэцудзи. Но все присутствующие уже понимают, что означает ваше присутствие здесь. Половина этих людей возненавидит нас за это, другая будет рада, что мы ослабляем состав Эдгар Аллана, а остальные, скорее всего, будут жалеть нас за попытки удержать «Лисов» на плаву. — И что в этом нового? Кейли неопределенно пожала плечами и начала нервно оглядывать зал, что побудило Жана перевести разговор на французский ради большей конфиденциальности. — У нее крылья. — Что? — У радужной женщины, — произнес Жан, бросив быстрый взгляд в сторону Рене. — Я видел их, когда она наклонилась: огромные крылья во всю спину. Они скрывают какое-то другое клеймо. Нил мгновенно вспомнил предупреждение своего дяди о старых связях Рене с бандитскими группировками и улыбнулся, правда, улыбка больше походила на гримасу. — А, это. Все в прошлом, она безобидна. — Человек с такой отметиной, сумевший убедить тебя в своей безобидности, определенно таковым не является. — По крайней мере, она не опасна для нас. Я видел ее в деле: она способна постоять за себя, и это нам на руку. Но она никогда не нападет на того, кто этого не заслуживает. — И что же нужно сделать, чтобы «заслужить» это в ее глазах? Вопрос Жана был вполне справедлив. В представлении Рико и Тэцудзи Жан «заслуживал» каждый из своих шрамов. Но как бы сильно Нил сам ни опасался Рене поначалу, со временем он понял, что она действительно другая. И он знал лишь один способ доказать это Жану. — Те ножи изначально принадлежали ей. Те самые, что Эндрю носит под повязками. Она отдала их ему; иногда они тренируются вместе, используя их. Порой они оба возвращаются домой, хромая и истекая кровью, но они никогда не ранят друг друга достаточно глубоко, чтобы остался шрам, и всегда прекращают бой по первому сигналу партнера. Я не знаю, откуда у нее взялись эти ножи и для чего она использовала их раньше. Но я знаю, почему она отдала их Эндрю. И я знаю, почему Эндрю после этого отдал один из них тебе. Этого довода оказалось достаточно: Жан понимающе кивнул, и взгляд его стал отсутствующим. Затем шепотом, слышным лишь ему и Кейли, он спросил: — Что будет с Эндрю, если новости станут ему известны тогда, когда он будет один? — Ничего хорошего, — согласилась Кейли. — Никто не знает, что скрыто на лице Нила, но сам факт его присутствия здесь уже расценивается как предательство. А учитывая твой переход и заявление Эндрю о том, что «Идеальный корт» никогда не принадлежал Рико… Теперь четверо из нас пятерых в их глазах являются изменниками в одной команде. Полагаю, как минимум до конца года никому из нас не стоит появляться где-либо в одиночку. — Есть идеи, куда могли уйти он или его брат? — Трудно сказать. Мы все еще в городе, и после аварии они почти все время проводили с Ники, но я не уверена, что сейчас кто-то из них горит желанием видеть его или друг друга. — Может, Эндрю поехал домой? — Смотря что ты называешь домом, — ответила Кейли. — Эндрю предпочитает Колумбию, когда все идет наперекосяк, но сомневаюсь, что он отправился бы туда на арендованной машине, зная, что может нам понадобиться. — Согласен. Не думаю, что в такой вечер он ушел далеко, — добавил Нил, обдумывая ситуацию. — А Аарон? — Он не со мной и Кейт, не с Ники и не с Эндрю… — Кейли в раздумье закусила губу, после чего достала телефон, чтобы отправить подтверждающее сообщение. — У Эбби. Сейчас он наверняка хочет видеть именно ее. Скорее всего, помогает ей присматривать за Элисон. — Он там в безопасности? — спросил Жан, нахмурившись. — Должен быть. Но я предупрежу их, чтобы заперли двери и следили, не появятся ли во дворе бунтовщики. — Эндрю достаточно стабилен, чтобы самому найти укрытие? — Я надеялась на это, полагая, что он останется здесь ради безопасности, которую дает толпа, но его нет, — с раздраженным вздохом произнесла Кейли, показывая им сообщение от Эбби, подтверждающее, что Аарон у нее. Нил размышлял еще секунд пятнадцать, прежде чем произнести: — Кажется, я знаю, где он. Вы прикроете меня? — Всегда, Mon Cher, — ответил Жан на смеси французского и английского. Нил уже поднялся со стула, когда Жан добавил: — Только вернитесь ко мне оба в целости и сохранности до конца вечера. Нил сжал руку Жана и поцеловал его в тыльную сторону ладони в знак согласия. — Сомневаюсь, что Ваймак и остальные захотят задерживаться здесь после объявления. Если я не вернусь к тому времени, просто запритесь в нашей комнате и ждите меня там. Держитесь вместе и следите, чтобы никто из Лисов не расходился по одному. Кивнув обоим, Нил направился в сторону уборных, а затем свернул в другой коридор, убедившись, что за ним никто не наблюдает. Он без труда отыскал служебную лестницу и не удивился, обнаружив, что замок на двери, ведущей на крышу, уже взломан. В состоянии стресса Эндрю не искал безопасности, он искал еще большей опасности. — Знаешь, — произнес Нил с напускным безразличием, — я начинаю подозревать, что все твои «я боюсь высоты» — пиздеж чистой воды. Эндрю, должно быть, знал, что Нил рано или поздно найдет его здесь, потому что он даже не вздрогнул при звуке его голоса или хрусте гравия под подошвами. — Я не говорю того, чего не чувствую, — ответил Эндрю, как только Нил подошел достаточно близко. — Я в ужасе. Нил заметил блеск холодного пота на его бледной коже и неестественную неподвижность всего тела. Эндрю не сводил глаз с горизонта. Ему действительно было страшно, и дело было не только в высоте. — Зачем ты это сделал? — спросил Нил, наклонив голову, чтобы лучше рассмотреть такую же четверку на его щеке. — А зачем это делают остальные? — парировал Эндрю с неожиданной злобой, словно обвиняя в этом Нила. — Это глупая и бесполезная затея. Шансы на то, что это продлится долго, ничтожны, а даже если и так, то велика вероятность, что ты сам этого не захочешь. В девяти случаях из десяти все заканчивается тем, что ты жалеешь, что вообще в это ввязался, и это еще лучший вариант. Ты складываешь все яйца в одну корзину и даешь кому-то другому возможность швырнуть их в твои же окна. Это безумие. — Мы сейчас о чем говорим: об экси, татуировках или организованной преступности? — В замешательстве уточнил Нил. — Я о тебе, придурок, — огрызнулся Эндрю на непонятливость Нила, не спеша, впрочем, давать разъяснения. — О тебе, Жане и всех остальных, кто готов ставить на кон все в игре, которая почти всегда заканчивается проигрышем. — Я потерялся в твоих раздумьях, — раздраженно бросил Нил, устав от неразрешимых загадок. — Надеюсь, блять, что после всего этого я тебя не потеряю, — произнес Эндрю, неопределенно указав на свое лицо, после чего схватил Нила за рукав и притянул к себе. — Да или нет? Нил снова осознал, что это ужасная идея, но был готов проигнорировать здравый смысл, кивнув со смешанным чувством тревоги. Ладони Эндрю были влажными и дрожали, от него пахло дезинфицирующим средством и страхом, но его губы были тверды и уверенны, когда он вовлек Нила в поцелуй, ставший отголоском их самого первого раза. Нил позволил себе раствориться в этом моменте секунд на тридцать, прежде чем вспомнил, что они находятся на крыше отеля, где вот-вот прозвучит одно из самых громких заявлений в истории экси. Он ненавидел то, что эту часть его жизни нельзя афишировать так же, как все остальное, но в глубине души испытывал от этого облегчение. Он заставил себя отстраниться, пока какой-нибудь вертолет прессы не начал распространять слухи о том, что он изменяет Жану. — Нам пора возвращаться на банкет, — посоветовал Нил тоном, не терпящим возражений. — Не могу, — ответил Эндрю с таким отвращением, что Нил все понял без слов. — Я пришел сегодня только потому, что Кей сказали, что я обязан быть здесь. Теперь я понимаю почему. Нил мысленно отметил, что позже нужно будет спросить, знает ли Эндрю новое имя Кейли, а пока предложил альтернативу: — Тогда возвращаемся в номер. Мы будем достаточно близко, чтобы среагировать, если что-то пойдет не так, но при этом избежим камер и всей этой хуйни. Эндрю снова устремил взгляд на горизонт, словно не был уверен, позволено ли ему уйти, но затем, кажется, мгновенно вспомнил, что никогда не позволял никому диктовать ему условия, включая собственный разум. Он вновь встретился с Нилом взглядом и утвердительно кивнул. Они спустились примерно на три пролета, когда Нил услышал шум: какой-то репортер пытался пробраться на этаж «Воронов» несколькими уровнями ниже. Часть его желала поймать нарушителя на месте и выставить вон, но это означало бы и самому попасться в коридоре в компании Эндрю. Поэтому они прокрались к ближайшей двери и выскользнули в жилой коридор. Нил отправил предупреждающее сообщение Жану и Кейли, а также написал своему дяде Стюарту, чтобы тот при необходимости задействовал охрану. Внезапно Эндрю резко дернул его за жакет, останавливая: они едва не столкнулись с кем-то на повороте. Осознание того, насколько глубоко они погрязли в этой катастрофе, нахлынуло на Нила стремительными волнами. Появление одного бывшего Ворона, прокравшегося в отель ради банкета (или получившего приглашение в качестве тренера другого клуба), не было бы чем-то из ряда вон выходящим. Но увидеть четверых, сбившихся в группу, одетых в одинаковые безликие толстовки и несущих ведра с чем-то тяжелым, подобно банде обозленных уборщиков, патрулирующих коридоры — это совсем другое дело. Нил был уверен, что не хочет знать содержимое ведер; ему и не нужно было это знать, чтобы мгновенно распознать истинную суть происходящего. Это была расправа. Рико не мог пойти против приказов главной ветви семьи (как не мог и заставить действовать действующих Воронов), но фанаты и выпускники обеспечивали ему удобное прикрытие. Он всегда мог заявить, что они «действовали в порыве собственного гнева» и он «не имеет к этому никакого отношения». Но он имел. Потому что это были не просто четверо бывших игроков — это были имена тех, кто оставил свои метки на бедрах Нила и Жана. Едва ощутимая вибрация в руке подсказала, что Жан, вероятно, обнаружил то же самое: их здесь было гораздо больше, они рассредоточились по всему зданию, готовые посеять хаос, как только новости попадут в эфир. Но Нил не мог позволить себе отвести взгляд от противников ни на секунду, чтобы проверить телефон. И он, и Эндрю могли постоять за себя в драке, но любой из этих парней был вдвое крупнее их, а «Лисы» не могли позволить себе новых травм или уголовных обвинений, если ситуация станет по-настоящему скверной. При таком дефиците игроков было достаточно еще одного человека на скамье запасных, чтобы обречь всю команду. Нил понимал, что это идет вразрез с каждым инстинктом и каждой крупицей гордости Эндрю, но если и был момент, когда следовало поступить по методу Нила, то он настал именно сейчас. Как только бывшие Вороны заметили их, Нил схватил Эндрю за запястье и, потянув назад, прошептал: — Бежим. Каким-то чудом Эндрю прислушался к нему, и они оба сорвались с места в противоположном направлении, не имея четкого представления о цели своего бегства, кроме одной: «куда угодно, лишь бы не здесь». Они находились ближе к крылу «Лисов», чем «Воронов», но возвращаться на лестницу, где бродили репортеры (и где их могли загнать в угол), казалось фатальной ошибкой. Лифт был более безопасным вариантом, если бы им удалось обеспечить себе достаточный отрыв, чтобы дождаться кабины. Разум Нила работал со скоростью мили в минуту (в такт его легким и ногам). Он вспомнил две вещи одновременно: во-первых, на каждом этаже было несколько лифтов с разных сторон здания; во-вторых, центр этого лабиринта коридоров представлял собой одну большую петлю. Нил свернул к краю, на ходу ударил по кнопке вызова и продолжил бег, увлекая Эндрю за собой. Позади слышались яростные крики и команды выпускников; этого было достаточно, чтобы подтвердить его худшие подозрения — их преследователи были не одни. Один из них на бегу достал телефон, запрашивая подкрепление, но остальная часть их переговоров была заглушена адреналином и растущим разрывом в дистанции. Достигнув другой стороны здания, Нил нажал кнопку вызова и на этом лифте, но не посмел остановиться. Он потянул за собой тяжело дышащего Эндрю на второй круг по коридору. Нил был рожден для этого: для скорости, для бега на дистанцию, для того, чтобы любой ценой ускользнуть от тех, кто желал ему смерти. А Эндрю — нет. То, как на последнем круге его ноги налились свинцом, а легкие начали протестовать натужным кашлем, лишь подтверждало это. Он счел чудом то, что впереди загорелся световой индикатор лифта: кабина прибывала как раз вовремя. Нил не был уверен, что при таком темпе они смогли бы удерживать лидерство еще один круг. Его облегчение продлилось ровно до того момента, как раздался мелодичный сигнал. В ту секунду, когда двери разъехались, Нил успел лишь зажмуриться и глубоко вдохнуть, прежде чем его окатило густым слоем красного. Первой и самой навязчивой мыслью была кровь. Целый галлон плотной, свернувшейся крови. Но когда он попытался стереть жидкость с лица, чтобы рискнуть открыть глаза или хотя бы вдохнуть, не задохнувшись, он осознал: запах и текстура соответствовали краске. Глубокий, кровавый оттенок «Красного Ворона». Это должно было принести облегчение, но вместо этого лишь разожгло гнев. Они плеснули этим в лица с такой небрежностью, что легко могли ослепить их. Нил готов был поспорить, что в других ведрах была та же субстанция, предназначенная для того, чтобы вывести из строя остальных Лисов, если бы выпускникам удалось прокрасться на банкет до вмешательства охраны. Дышать все еще было трудно, глаза щипало от химического запаха и брызг, которые он не успел до конца смахнуть. Нил не видел, что именно предпринял Эндрю, но слышал ругань, хрипы и влажные звуки ударов по плоти и костям. Затем последовал грохот — кого-то с силой швырнули на пол коридора, — и Эндрю затащил его в лифт прежде, чем двери закрылись или остальные преследователи успели их настичь. Оба тяжело дышали, покрытые краской, пытаясь осознать произошедшее с диким блеском в глазах. Поездка показалась слишком короткой, чтобы дать хоть какое-то чувство безопасности. Как только раздался сигнал их этажа, они осторожно выглянули, чтобы убедиться, что путь чист, и совершили последний безумный рывок к своему номеру, надеясь, что отель не выставит им счет за красные отпечатки на поношенном ковролине. Разумеется, записи камер наблюдения и все, что выпускники планировали для своей «демонстрации», должны были подтвердить их невиновность, но беспокоило другое: даже если «Вороны» не потрудились заранее узнать номер комнаты, они могли просто прийти по следу… Проблемы следовало решать по мере их поступления. Эндрю распахнул дверь и втолкнул Нила внутрь как раз в тот момент, когда он нажал на кнопку вызова на телефоне. — У нас проблема, — произнес он вместо приветствия своему дяде Стюарту. — Да, Абрам, полагаю, ты прав, — ответил дядя лаконично. — Они с тобой? Ему не нужно было уточнять — Стюарт понял, что речь о Лисах. К его раздражению, ответом было: — Моим приоритетом была защита активов. Ты это знаешь. Но я посоветовал твоему тренеру незаметно вывести остальных до того, как будет сделано объявление. — В коридорах пресса, — напомнил ему Абрам. — Я не знаю, сколько сраных людей Рико в это втянул, но там, где были мы, их было пятеро с красной краской. — Хм. Как празднично. Ведро, которое плеснули в Жана, было с черной. — Он… — Он в норме. Я вовремя их заметил и встал на пути, предотвратив реальный ущерб. Кстати, ты должен мне новый костюм. Итальянский. Абрам закатил глаза и с трудом сдержал колкость: — Передай сраный счет Ичиро. — Возможно, я так и сделаю, — отозвался дядя с явной усмешкой, прежде чем завершить разговор. — Активы в моем номере. Я пришлю Жана к тебе, как только буду уверен, что путь безопасен. Я позвоню вашему тренеру и подтвержу, что остальная команда уже в автобусе и покидает это место на ночь. Отель доставит их вещи утром. — Спасибо. Связь прервалась прежде, чем Стюарт успел ответить, но Абрам этого и не ждал. Убирая телефон в карман, Нил на мгновение вновь почувствовал тот фантомный след от отрезанного пальца. Он зажмурился, судорожно выдыхая, и напомнил себе, что это всего лишь краска. Когда он снова открыл глаза, Эндрю смотрел на него, и на его лице читалась неразгаданная смесь эмоций. — Что? — Кто это был? — Никто, — ответил Нил на автоматическом импульсе, и взгляд Эндрю тут же стал закрытым. — «Никто», с которым ты говоришь своим настоящим акцентом? Нил внутренне поморщился, осознав, что попался. Он так привык менять маски, так привык чувствовать себя комфортно рядом с Эндрю, что забыл, почему вообще скрыл свой природный акцент. У Нила Джостена не было британского акцента. Он был у Абрама. А у Нила Джостена не осталось живых родственников, при которых он мог бы быть Абрамом. Сказать правду казалось предательством легенды его дяди, но промолчать было предательством по отношению к Эндрю. Он пошел на компромисс, открыв лишь часть правды, сглотнув волнение и глядя на Эндрю так, чтобы тот понял: это максимум, что он может дать. — Это мой дядя. Ни имени, ни объяснений, ни подробностей, кроме самого факта родства. Судя по тому, как пристально Эндрю на него смотрел, Нил был уверен, что этого будет недостаточно. Но Эндрю понимающе кивнул и произнес: — Хорошо. Нил выдохнул воздух, который, сам того не замечая, задерживал в легких. Он попытался стряхнуть остатки краски с рук, краем глаза заметив, что Эндрю шагнул ближе. Эндрю положил твердую ладонь ему на затылок и прижался своим лбом к его лбу. Нил не сопротивлялся, лишь выдохнул еще раз, теперь уже спокойнее. Эндрю накрыл его губы поцелуем, а его указательный палец выстукивал на позвоночнике Нила знакомый, разрывающий сердце ритм, пока он повторял с еще большей уверенностью: — Хорошо.