Ay, papi

— Мин-хён! Да шевели ты батонами! Контуженная черепаха под анестезией быстрее ползает! Хосок вибрирует всем телом в нетерпении, пока Юнги неторопливо и вдумчиво вытряхивает забившиеся в кроссовки мелкие камешки, опираясь локтем о столб. — И пусть весь мир подождёт, — со смешком говорит он, шмыгая носом. Чтобы побесить донсэна, он надевает кроссовок ещё медленнее, чем снимал. Хосок начинает подпрыгивать на месте, как заяц дюрасел. — Айщ, у меня желудок сейчас сам себя сожрёт, — нудит он, — Умираю, как хочу гамджа дог. А то и три. И пуноппан. Хён, за то, что ты обрекаешь меня на голодную смерть, ты должен мне пуноппан! — И когда ты в последний раз ел, оголодавший? — спрашивает Чонгук, вертя в руках сорванную травинку с мелкими белыми цветочками. — Вчера днём, — Хосок пинает носком столб, о который опирается Юнги, — Вечером смена была, до ночи бегал как в жопу ужаленный. Мин наконец-то затолкал ногу в кроссовок. Но едва их небольшая делегация тронулась с места, до ноздрей Чонгука донёсся едва уловимый запах. Он повернул голову резко, как перископ. Был бы он котом, его уши точно взлетели бы строго вертикально. В широкий, залитый светом двор университета выплыл Чимин. Один. Встречный порыв ветра откинул волну струящихся по плечам волос. Белая блузка в лучах солнца почти светилась, как лампочка. Через тонкую ткань проступали очертания белья, прикрывающего небольшую грудь. Чонгук тихо охнул. Дыхание перехватило, в груди сладко заныло. Хосок, уже собиравшийся окликнуть младшего, вовремя перехватил его взгляд и прикусил язык. Вдвоём с Мином они стояли и молча пялились на Чонгука, пока тот пялился на омегу. Чимин, и не подозревавший, что попал под перекрёстный огонь, остановился, облокотился на поручень входа, достал из сумки телефон и принялся сосредоточенно в нём шариться. Он шевелил губами и размашисто листал экран. Сумка повисла у него на локте. Хосок осторожно тронул младшего за плечо. — Гук-и... — А? — отозвался тот рассеянно. — Если ты прямо сейчас собираешься флиртовать, — тихонько продолжал хён, — Вместо гамджа я сожру твоё лицо. Чонгук лишь отмахнулся. — Вы... Идите, я догоню, — бросил он и направился к крыльцу универа. — Но... — начал было Хосок, но Юнги сгрёб его под локоть и потащил прочь, как гружёную баржу. — Да пошли, — хихикает он, — Не до тебя им сейчас. Ты там пуноппан хотел? Сердце в груди Чонгука бьётся в рёберной клетке, пока он пересекает двор, считая шаги. Двадцать шагов до Чимина... Тринадцать шагов... Десять... С каждым шагом запах омежьих феромонов усиливался. У него явно недавно закончился цикл, и приятное послевкусие оседало где-то внутри альфы тонким слоем сахарной пудры. Чимин тоже почувствовал его и поднял глаза. Телефон он прижал к груди. Чонгук сделал над собой чудовищное усилие, чтобы удержать глаза на лице омеги. — Салют, — говорит он, машинально заправляя прядь волос за ухо. Чимин кивает. — Привет. Чонгук остановился, сохраняя расстояние между ними. И, судя по всему, это было правильным решением. Омега не стал так сжиматься, как тогда, перед парой в аудитории. Он даже осмелился посмотреть Чонгуку прямо в глаза. — Как сам? — спрашивает Чон, — Я просто... Пары уже давно закончились, библиотека сегодня не работает, а ты ещё тут... Всё нормально? — Ну... — Чимин кусает губу, — Ты же тоже тут... — У меня тренировка была, — Чонгук встряхнул тяжёлой спортивной сумкой на плече в доказательство, — Кстати... Чонгук дёрнул собачку молнии на внешнем кармане и выудил оттуда плитку шоколада, здоровую, как плитка в ванной. — Вот, — он протянул её Чимину, — Я же обещал. Пак страдальчески изломал брови. — Да зачем... — Дают — бери. Чон настойчиво ткнул плитку в руки Чимину. Он взял её свободной рукой и отвесил благодарственный поклон, встряхнув волосами. — Я... — нерешительно начал он, — Я хотел сказать, но всё как-то не получалось... Спасибо тебе за... За тот случай. Что вмешался. Чонгук посерьёзнел. — Он больше не цеплялся? Чимин поджал губы и потупил взгляд. — Нет. Всё нормально. Но спасибо... Ещё раз. Чонгук поправляет сумку на плече и украдкой любуется мелькнувшим из-за волны волос мягким розовым ушком. Оно было проколото четыре раза — три прокола в мочке и хеликс в хряще. Прикоснуться бы сейчас к нему губами, втянуть металл внутрь... Пришлось незаметно ущипнуть на ногу, чтобы ненароком не нарушить эту хрупкую атмосферу доверия ненужными порывами жаждущего организма. — Ты это... Если нужна помощь, ты не стесняйся. Не геройствуй. Субин — парень без тормозов, да ещё и с приводами. Его бояться не стыдно. И помощи просить не стыдно. Если будет ещё лезть — только свистни. Чимин слегка улыбнулся. — Свистну, — кивнул он. Повисла неловкая пауза. Чонгук зарылся пальцами в волосы, потирая затылок и шурша влажными после душа волосами. — Может... Может, хочешь с нами? Там Хосок с Юнги уже пошли уничтожать все запасы в кафешке напротив... Можем присоединиться, если Хос ещё не всё смёл... Чимин виновато пожал плечами. — Я такси уже вызвал, — извиняющимся тоном говорит он, помахивая в воздухе телефоном, — Может, в следующий раз... За спиной Чонгука раздался гудок. Ярко-оранжевая машина притормозила у обочины под кроной того самого дерева. Чимин подхватил сумку, закинул её на плечо и махнул альфе рукой. — Ловлю на слове, — усмехнулся Чонгук, — Ну, бывай. Он проводил взглядом сначала его удаляющуюся спину, а затем и мелькнувшие за поворотом фары такси. Рука сама скользнула к поручню, на который облокачивалась омега. Металл хранил тепло его спины и задницы. Чонгук прикрыл глаза. "Ну, всё. Приплыли", — мелькает безрадостная мысль. Он не знал, что Чимин задержался в универе на лишние два часа, потому что все эти два часа наблюдал, как у ворот универа тусовал Субин. Альфа смалил одну за другой сигареты и исподлобья сканировал всех прохожих, высматривая знакомую фигуру, не подозревая, что омега, на которого он нацелился, страдальчески смотрит на него из окна третьего этажа и считает минуты, когда можно будет, наконец, безопасно свалить. Тэхён с ангиной валялся дома, и проводить его было некому. Чимин и такси вызвал лишь затем, чтобы не столкнуться с Субином по дороге. Альфа не раз ловил его в коридорах и отпускал двусмысленные комментарии, от которых волосы вставали дыбом, а по позвоночнику сбегала липкая холодная мышь. Хватать за руки или зажимать в углах Субину мешали лишние глаза вокруг, но и без этого Чимину каждый раз казалось, что его облили помоями. Чимин прыгает на танцполе, совершая сложные па, а потом ему в спину летит: "А на члене ты прыгаешь также хорошо?" Чимин случайно обливается водой из бутылки, и на него обрушивается: "Сучка уже намокла. А внизу у тебя также влажно?" Чимин вслух жалуется Тэхёну на жёсткую кровать, от которой болит шея, и слышит: "Детка любит пожёстче?" Он всегда будто под прицелом. Чимину уже чудилось, что цепкие раскосые глаза наблюдают за ним отовсюду, куда бы он ни пошёл. По коридорам он перемещался перебежками и зачастую под ручку с Тэхёном. Субин был на карандаше у полиции, поэтому открыто приставать и распускать руки в присутствии посторонних для него было чревато, но, проходя мимо альфы, Пак чувствовал исходящие от него красные удушливые волны похоти и нетерпения. Даже его дружки затыкались, пока Ли сверлил омегу взглядом, нервно затягиваясь очередной сигаретой. От Чонгука Чимин такого не чувствовал. Тот тоже явно нацелился на него не исключительно с целью подружиться... Вернее, подружиться, но в ином смысле, на то он и альфа. Но в его присутствии не было такого гнетущего, почти звенящего напряжения, когда тебя одними лишь глаза пожирали, сдирая плоть с костей. И пока Чимин ехал в такси, варясь в своих мыслях как на медленном огне, Чонгук догнал друзей в кафешке. Хосок, перемазанный кетчупом и горчицей, как раз приканчивал гамджа дог, прихлёбывая колу. Он всегда ел как Коржик из "Улицы Сезам" — брызги летели во все стороны. Юнги, предусмотрительно отсевший от него на почтительное расстояние, меланхолично жевал сэндвич. — Ну что? — нетерпеливо булькнул Хосок, едва проглотив очередной кусок. Чонгук приземлился на скамью рядом, потеснив Мина. — Что "что"? — зеркалит он хёна, отпивая из его стакана. — Как там твой лямур? — хихикает старший Чон, — Потёрлись носиками? Чонгук кривится. — Как мерзко это звучит из твоих уст. Хосок отвешивает ему щелбан. — Не "мерзко", а "мило", дурила, — фыркает он, — Так что? Ты уже к югу от Великой Стены? — Да отцепись ты, — вяло отмахивается Юнги, — У тебя не башка, а помойка для сплетен. Хосок надулся. — Злые вы, — бурчит он, — Я, может, всем сердцем переживаю за милого донсэна. Мин толкает к нему его тарелку. — Ешь свой пуноппан и не чавкай. Чонгук не стал себе ничего заказывать. Под аккомпанемент ненавязчивой музычки в кафешке и перепалку хёнов он раз за разом проигрывал в мозгу свой не слишком содержательный разговор с Чимином. Ладонь грело то тепло от поручня, которое отпечаталось на коже как специальная краска. Он мечтал однажды прикоснуться открытой ладонью к самой коже омеги. А он ведь никогда не был сопливым романтиком, трепетно вздыхающим от каждого мимолётного взгляда. Внимания и секса у него всегда было вдоволь, даже стараться для этого не приходилось. Но в этом-то и была проблема. Ради Чимина ему хотелось стараться. Чтобы однажды прикоснуться к нему самому, а не завидовать поручню на лестнице университетского крыльца.

***

Неоднократно протёртое зеркало снова неумолимо запотевает. Чонгук раздражённо смахивает конденсат, размахивая феном на головой. Тело приятно ныло после насыщенной тренировки. Сегодня их отправили нарезать круги по стадиону до состояния, когда случайно севшая на щёку муха могла мгновенно изжариться заживо. Потом они отрабатывали удары ногами. За спиной Чонгука на скамейке перед шкафчиками сидел Феликс и потирал ушибленное плечо. Свершилась великая месть, и Чон достал младшего своим нэре чаги. Прилетело очень жёстко, и совесть покусывала альфу, но он старался не подавать виду, искоса поглядывая на хубэ. — Не боись. До свадьбы заживёт, — примирительно говорит он. Феликс саркастически морщит нос. — До серебряной, что ли? — язвительно спрашивает он, натягивая футболку. — У меня твоя отметина до сих пор на месте, — Чон машет локтем, демонстрируя плечо с комплиментом от Ли с давней тренировки. — Да забей, — Феликс машет рукой и наклоняется, запихивая вещи в сумку. Дверь тихо скрипнула. В проём просовывается голова Сокмина, одногруппника Чонгука. — Сонбэ? Идёшь? Чонгук выключает фен. — Ага. Минуту. Раздевалку они с Феликсом покидают вместе. Сок неприкаянно торчит в коридоре, постукивая сумкой по коленям и роясь в телефоне. — Ты на студвесну идёшь завтра? — спрашивает он. — Иду, — кивает Чонгук, ероша сыроватые волосы. — Оу, — Феликс выныривает сбоку и хитро стреляет глазами в сонбэ, — С кем-то? Не желаешь поделиться с коллективом? — А что, по одному не пускают? — хмыкает Чон, — На верхний этаж сажают снайпера, и он отстреливает всех, кто пытается просочиться без пары? — Ну, обычно так, — пожимает плечами Ли. — Гук-и идёт туда вздыхать по своей зазнобе, — ехидно вставляет Сокмин. Чонгук пытается его пнуть, но Ли предусмотрительно отскочил подальше. — Язык без костей, — ворчит Чон. Лицо Феликса прямо-таки засветилось, как лампочка. — Уау. И кто же эта роковая красотка, что задела нашего привереду настолько, что он ходит к ней повздыхать? — хихикает он. — Одна сладкая булочка из танцкласса, — Сокмин морщит нос, поворачивается к ним лицом и движется спиной вперёд, чуть подпрыгивая при ходьбе. Вместе они идут по опустевшему коридору главного корпуса, и их реплики гулко разносятся в повисшей звенящей тишине. — А-а, ну понятно, — Феликс облизывает нижнюю губу, — Повёлся на их виляния. Я как-то был на репетиции, тоже залип, но не настолько. А ты, видимо, вовремя не ушёл, и теперь слюни пускаешь по тамошним омежкам. — А не охуел ли ты часом — так со старшими разговаривать? — прищурился Чонгук. — А что? — Феликс наивно лупал своими большими оленьими глазами, строя из себя святую невинность, — Не омежкам? Ты что, на альфу запал? — Ах ты ж, засранец, — Чонгук тыкает его кулаком в ушибленное им же самим сегодня плечо, — Мало получил? А я тебя ещё жалел, заразу такую. Их путь проходил мимо актового зала, что дало повод двум сопровождавшим Чонгука шакалам вывалить на него все свои сомнительные остроты. Если бы тут были ещё и Хосок с Юнги, они бы точно загнали младшего под плинтус. — А ты-то сам идёшь? — устало спрашивает Чонгук у Сокмина, прерывая их хреновый стендап. Тот чешет в затылке. — Да вот не знаю. На работе сразу двое слегли с пневмонией, подменять некому. А Соён обижаться будет. Не знаю, как до неё донести, что я именно не могу, а не придумываю причины из вредности. В последнее время видимся редко, а тут ещё это... Чонгук отвлёкся на жужжание вибрации телефона в кармане. Пока он читал сообщение от Юнги, который просил его заскочить в магаз и купить пачку сахара и моющее для посуды, Сок с Феликсом хитро переглянулись за его спиной. Оказавшись напротив двери в раздевалку для танцоров, они внезапно навалились на ничего не подозревающего Чона. В четыре руки они подмяли его и затолкали в легко поддавшуюся дверь, хохоча так инфернально, как, наверное, черти смеются в аду, пока усаживают грешников на раскалённую сковородку. — Блядь! — в сердцах вскрикивает Чонгук. Толкая, они знатно приложили его головой о деревянное полотнище. Чон потёр ушибленное место, морщась и шипя. Он слышал, как злорадный смех удаляется, теряясь в изгибах коридора. — Ну, Феликс... — Чон качает головой, — Гондон штопан... Боковым зрением он зацепил фигуру по правую руку от себя, осёкся и резко повернул голову. И вот надо же было такому случиться. Надо же было именно Чимину задержаться именно в этот день и именно... В таком виде. Он стоял у шкафчика. Грохот, который поднял Чонгук, ввалившись в дверь, заставил его замереть на месте испуганным сусликом, прижимая к груди футболку. К обнажённой груди. Он не успел её надеть. У Чонгука натурально спёрло дыхание. Он даже не сразу осознал, что беззастенчиво пялится на полуголого омегу. Пялится на обнажённую спину, едва прикрытую влажными после душа волосами, изящный изгиб талии, стройные ноги с розовыми пятками... Из одежды на нём были только трусики. И это были не какие-то там кружева или переплетения тесёмочек, от одного взгляда на которые приятно теплело внизу живота. Это были обычные хлопчатобумажные трусы. С авокадиками. И почему-то именно эта маленькая деталь заставила Чонгука натурально потерять дар речи. Чимин глубоко дышит, комкая футболку своими маленькими пальчиками. Чонгук молчит, и он молчит тоже. Его скулы наливаются болезненной краснотой. Не в силах шелохнуться от шока и неожиданности, Пак таращится на альфу, пока тот безуспешно пытается соскрести челюсть с пола. По телу с волос щекотно скатываются капельки воды. Они очерчивают изогнутую спину, считая рассыпанные по ней мелкие родинки. Наконец, Чимин берёт себя в руки и тихо, но с нажимом говорит: — Глаза сломаешь. Чонгук резко выныривает из сладкого греховного марева и отводит взгляд. — Ох, прости... Прости, прости... Он энергично трёт глаза пальцами. — Я нечаянно... Я не хотел, это... Я бы никогда... — Просто выйди, пожалуйста. — Да, конечно... Чонгук выскакивает за дверь, припечатывая её за собой. Сердце колотится в рёберной клетке так, что отдаёт в висках. Грудь разрывает от адской смеси возбуждения и смущения. Чон делает шаг прочь от двери, останавливается, приоткрывает дверь за спиной и, не поворачивая голову, говорит в щель: — Ещё раз — прости. Не дожидаясь ответа, он плотно закрывает её и припускает прочь от раздевалки. Он не идёт в сторону главного выхода, где его наверняка поджидают Феликс и Сокмин. Он заворачивает в туалет в конце коридора. Заперевшись в кабинке, он бросает сумку на крышку унитаза и рывком расстёгивает ремень, едва не разорвав его ко всем чертям. Ему жарко. Ему безумно жарко, душно и плохо. Во рту чувствуется привкус железа, а громкие загнанные вздохи отскакивают эхом от кафельных стен упругими резиновыми мячиками. Чонгук прикладывается лбом о закрытую дверь. Ему даже не до того, чтобы думать, что в соседних кабинках может быть кто-то ещё. Плевать. У него перед глазами — эта смуглая спина с родинками. Босые ноги на холодном полу. Поджатые спелые губы. Трогательно заломанные запястья, стискивающие эту несчастную футболку... Чонгук подобрался непозволительно близко. Настолько, что тут же получил по носу, потому сунул его туда, куда не следовало. Не хочется думать, что из-за неуклюжей выходки друзей рухнуло то хрупкое, эфемерное доверие, которое ещё даже не успело пустить корни. Не хочется, но только об этом и получается думать. Тихое "выйди, пожалуйста" прозвучало как "и больше не появляйся". Чонгук откидывается спиной на хлипкую стенку. Испачканную семенем руку он держит на отлёте. С носа скатывается солёная капля. Он тяжело дышит, и из груди его вырывается глухое урчание, как у дикого зверя. Дёсна в районе клыков зудели и чесались. Они жаждали впиться в одну конкретную шею. Впиться, пустить тёплую кровь, оставить глубокий шрам, чтобы больше никто не смел смотреть на эту прекрасную спину... Тонкую талию... Упругую круглую попу. Но они вынуждены были сомкнуться на пустоте. Чонгук ещё долго приходил в себя, пока его телефон вибрировал в кармане спущенных джинсов. Обеспокоенный Феликс забросал его сообщениями, потом звонил ему три раза, не понимая, куда делся сонбэ. Видимо, он испугался, что за дверью в раздевалку оказалась чёрная дыра, которая поглотила Чона бесследно. Чонгук сполоснул под краном пылающее лицо и поднял глаза на зеркало с косой трещиной. Клыки ещё зудели, и альфа осторожно трогал их языком, не обращая внимания на текущую за ворот воду. Даже если всё рухнуло, он будет стараться восстановить этот воздушный замок. Ради Чимина ему хотелось стараться. Чтобы однажды прикоснуться к нему самому, а не завидовать футболке, прижатой к его обнажённой груди.

***

Утро выдалось солнечным и звенящим птичьими голосами, как в диснеевских мультиках. Жалюзи были открыты, и небольшая кухонька съёмной квартиры казалась аквариумом из-за залившего её света. Ветерок трепал молодую зелень, а под окнами душисто цвела сирень. Чонгук, который, выползая из своей комнаты, мельком бросил взгляд на себя в зеркало, понял, что не вписывается в эту благостную картину. Помятый, заспанный, с красным отпечатком от подушечного шва через всё лицо, с вихрами, стоящими почти вертикально, он стоял посреди кухни, скрёб ногтями грудь под футболкой и зевал, широко открывая рот. Юнги, на редкость бодрый, шуршал у плиты, на которой многообещающе шкворчала яичница. Мин оглядывается через плечо на донсэна. — Зубки почистил, кукусик? — подъёбывает он Чона. Тот спросонья действительно напоминал плюшевого зайца. Ни мышцы, ни татуировки не помогали от слова совсем. Такому Чонгуку хотелось дать соску или накормить его манной кашей с ложечки. Альфа усаживается за стол и пытается пригладить волосы. — Я ещё и пописал сам, — поддерживая игру, отвечает он, — Стоя, как большой мальчик. — Ма-ла-дец, — тоном заботливой мамаши хвалит его Юнги и щипает за нос. Чон хмурится, разглядывая лежащие на тарелке бутерброды. — Это что такое? Он трогает пальцем зелёный ломтик, выглядывающий из-под сёмги. — Авокадо, — бросает Мин, снимая сковородку с плиты, — Надо иногда кушать зелёное. Говорят, полезно. Чонгука бросило в жар. Не иначе, как Юнги прочитал его мысли, потому что Чон никому ни единым словом не обмолвился о недавнем недоразумении, а авокадо хён раньше никогда не покупал. Как-то и без него обходились. А эти трусы с авокадиками ему потом во снах снились. Расскажи он кому, что потёк от вида весёлого хлопкового нижнего белья, его бы этим стебали до конца жизни. Шутникам, которые считали классным приколом затолкать друга в омежью раздевалку, было невдомёк, что суть-то в том, на ком были эти трусы. Почти весь завтрак прошёл в молчании. Юнги ковырял вилкой яичницу и насмешливо поглядывал на пасмурно жующего бутерброды Чонгука. Тот так глубоко погрузился в свои мысли, что было почти слышно, как скрипят его не до конца проснувшиеся мозги. — Прекращай думать, а то башка взорвётся нахуй, — Мин тыкает его костяшкой пальца в лоб, — Тебе не идёт. Чонгук трёт нос кулаком. — Иди ты. Юнги хмыкает. — Обязательно пойду. Если ты меня подбросишь ко второй паре. Чонгук дожёвывает последний кусок и отряхивает руки. — Окей. Идёшь на студвесну вечером? Юнги прихлёбывает чай. — Ещё бы. Набухаться в культурной обстановке и поглазеть на омежьи попки в блестящих брючках... Кто ж от такого откажется. Чонгук тянет лыбу. — Всё-то ты смотришь издалека. Никогда бы не подумал, что в этой области ты такой робкий. — Я не робкий. Просто мои вкусы весьма специфичны, — фыркает Мин. — Больной ублюдок, — всхохатывает Чон. Юнги хлещет его по лицу полотенцем. — На себя посмотри. Сколько ты там за Чимином своим увиваешься? Сколько я тебя помню, тебе никогда не надо было так выворачиваться. Подмигнул, улыбнулся — и всё, получи и распишись. Сладкого обожрался? Перца захотелось? Чонгук откинулся на спинку стула. — А если и так? Мин, приготовившийся пикироваться до талого, недовольно цокнул языком. — Что? Даже не посрёмся задушевно с утра пораньше? Чонгук морщит нос. — Неа. Не хочется. Юнги вздыхает и, кряхтя, поднимается с места, собирая тарелки. — Ну что ты за человек. Он сгружает посуду в раковину. — Помоешь потом. Я по-быстрому оденусь, и помчали. — Угум. Юнги усвистывает в свою комнату, а Чонгук ещё несколько секунд тупит в одну точку. Сегодня вечером Чимин будет выступать с труппой. Надо будет потом обязательно выловить его и объясниться, чтобы тот не успел себе надумать чего-то запредельного, что напугает его и поставит на одну полку с Субином. Чтобы не стать ещё одним альфой, который безоговорочно поддаётся зову своего члена и не может мыслить адекватно от одного вида обнажённой омеги, потому вся кровь со всего организма с грохотом обрушивается в трусы. Чимин не заслуживает такого отношения к себе. Чонгук сам не знает, почему он так определил. Всё, что он знает о нём, почёрпнуто из мутной реки под названием "одна бабка сказала". Но почему-то Чон думает именно так. Ему всегда хорошо удавалось разбираться в людях. Иногда этим самым людям, конечно, хватало дури в башке затолкать его в чужую раздевалку и поставить в максимально идиотское положение, но это было явно не со зла, а, скорее, оттого, что первые сорок лет детства — самые тяжёлые в жизни некоторых мальчиков. Под ложечкой противно сосало. Конечно, увидеть Чимина и уж тем более поговорить с ним хотелось, но сперва надо было выдавить этот гной, и от этой неприятной необходимости сердце у Чонгука было не на месте. За рулём он был непривычно тих, и тишину салона между двух молчащих друзей разбавляло трещание радио. Пара у группы Чонгука сегодня была только одна, а после все активисты и организаторы должны были бежать оформлять актовый зал. Чимин не пришёл на неё. Не было видно и его подружки — так и отходил дома от болезни. Оставалось только дождаться вечера.