Ay, papi

Shakira — Loca

— Интересно, а внутри он полый? Хосок опасно откидывается на пластиковом стульчике, страхуя себя одной ногой. Он зачарованно пялится в высокий потолок и потягивает безалкогольную пина коладу. Хотя как безалкогольную. Такой её подавали тут, ибо спаивать студентов на территории универа средствами этого самого универа — моветон, но они своим вечным трио пришли, разумеется, подготовленными. Плоская фляжка тихо плескала во внутреннем кармане джинсовки Юнги. Там оставалось ещё немного, чтобы сделать ещё пару-тройку коктейлей не совсем безобидными. Внимание Хосока привлёк большой зеркальный диско-шар, медленно вращающийся под потолком и отбрасывающий цветные всполохи по стенам, полу и лицам всех присутствующих. — Нет, бля, — фыркает Мин, — Висит такой монолит из чистого чугуна, чтобы однажды крючок не выдержал, и он размозжил тебе башку. Захмелевший Хосок тоненько хихикает. — Было бы прикольно, если бы он лопнул, и оттуда посыпались деньги, — мечтательно протянул он. — Ага. Мелочью, — вставляет Чонгук. Его голубая лагуна была тоже не такая уж и безмятежно голубая после знакомства с фляжкой Юнги, и потому его веселит мысль о дожде из монет, которые не хреново так должны были бы настучать по кумполу. — Не-е, — Хосок качает ногой, и стул под ним угрожающе поскрипывает, — Бумажные. Как в том аниме, помнишь? Когда они все собрались в актовом зале, и им показывали на весь экран, как мухи ебутся... — Так там не деньги были, а картинки, — заметил Юнги, хлюпая трубочкой в практически опустевшем бумажном стакане. Сейчас он собирал остатки воды от подтаявшего льда. Хосок сморщился и отмахнулся от него. — Вот доебался. У тебя что, воображения нет? Ну представь, что это были бы деньги! — Да сколько угодно. Нам-то всё равно не светит ровным счётом ни-ху-я, — печально резюмирует Мин, задумчиво разглядывая свой стакан и раздумывая над тем, чтобы урвать ещё один и осквернить его своими запасами алкоголя. Трибуна была заполнена настолько, что некоторым, таким, как Хосок, например, пришлось искать дополнительные стулья и устраиваться в проходе. Юнги предлагал ему посидеть на коленках, но старший Чон с сомнением окинул взглядом его костлявые колени, от которых с большой вероятностью вся его жопа осталась бы в синяках, и не воспользовался этим аттракционом невиданной щедрости. Чонгук же его к себе на колени пускать отказался, хотя у него бёдра были мясистые, внушительные и наверняка очень удобные. Хосок немного поскрипел на предмет того, что знает, кого бы младший точно пустил к себе на колени без малейшего писка, и устроился на притащенном из кафетерия стульчике. Выступление должно было вот-вот начаться, и внизу, у самой сцены сновали туда-сюда студенты вперемешку с преподами, которым предстояло толкать речи. В первом ряду кресел расположились ректор и несколько завкафедрами, на которых добровольно-принудительно повесили организацию культурного мероприятия, которое неизбежно должно было скатиться в попойку и перетрах всех со всеми. Лиц преподов не было видно, но у них были такие выразительно недовольные и напряжённые затылки, что воздух вокруг искрил от их ответственности. В ряду выше гудели парни — знакомые Чонгука с таэквондо. Феликс, усевшийся сразу за сонбэ, тоже успел предусмотрительно подпить и долго извинялся перед Чоном за ту выходку с раздевалкой. Чонгук извинил его уже после первых двух фраз, но пьяненького Феликса вечно тянуло на сантименты и на поболтать за жизнь. Уже после пяти минут непрерывных пространных разглагольствований Чонгук пообещал ему ещё раз треснуть, если не заткнётся. Феликс, как ни странно, этим удовлетворился и с довольной моськой откинулся на своём кресле. Банчан, самый трезвый из всех, с видом озабоченной мамаши пытался приструнить разошедшихся спортсменов, которые уже тренировались свистеть, хотя сцена была ещё пуста, испепеляя их взглядом и держа в запасе целебные подзатыльники. — Ну хоть ты им скажи, сонбэ! — взмолился он к Чонгуку, — А то разойдутся, натворят херни, и тогда хуй нам, а не городские соревнования! Чонгук отмахнулся. — Да расслабь ты булки, Чан-и. Дай людям отдохнуть. А вы, — он обвёл пальцем всех хубэ, рассевшихся рядком, как воробьи на ветке, — Чтобы ни одной непотребной реплики в адрес выступающих, ясно? Чтобы там ни хотелось спиздануть, заменяйте это на "Я в восхищении!". Ну-ка, Феликс, покажи нам, какой ты сегодня культурный! — Я в восхищении! — во всю глотку проорал Ли и зашёлся ржачем на грани между человеком и лошадью. — Чан-и? Банчан покачал головой и возвёл глаза в потолок. — Я в восхищении, — буркнул он таким тоном, будто за этой репликой должно было следовать "блядь". Надрессировав младших, Чонгук удовлетворённо повернулся обратно к сцене. — Уау, — Хосок картинно помахал рукой перед лицом, будто его бросило в жар, — Какой ты командир. — Держи себя в штанах, — осклабился Чонгук, наморщив нос. — Этот "командир" никак не может запомнить, что надо после себя стульчак опускать, — ехидно вставил Юнги. Младший Чон цокнул языком. — Ты, хён, как всегда вовремя со своими замечаниями. — Естественно, — кивает Мин, — Если тебя не сдёргивать периодически на грешную землю, твоё ЧСВ выйдет в открытый космос. — Тебя послушать, так я прям мудак какой-то. Неужели я веду себя, как зарвавшийся еблан? — Ну не зарвавшийся. Но иногда — просто как еблан. — Да ладно вам, — примирительно влезает Хосок, — Все мы иногда ебланы. Главное — не пускать это состояние на самотёк. — Да, наверное, — пожимает плечами Юнги, — Там, кажись, начинается. Свет на трибунах погасили. Официальную часть с однотипными речами преподов затягивать не стали. В порядке живой очереди, как во врачебный кабинет, свои заготовки оттарабанил сначала ректор, затем проректор, затем декан химфака популярно разъяснил, что самую основную попойку лучше перенести за стены универа, ибо им не всралось собирать пьяные тела по коридорам, и настоятельно рекомендовал придержать себя в руках хотя бы официальную часть программы. Всю его речь Хосок фыркал и толкал Чонгука локтем в бок. — Можно подумать, что мы тут главные бабуины, — оскорблённо бормотал он ему на ухо, — Международники, по-моему, хлеще нас тусят на порядок. — Да, детка, — ухмыльнулся Юнги, — У вас ещё в носу не кругло с нами тягаться. — Ой, бля, ты-то тут при чём? — морщится Хосок, — Ты уже после литра клубочком в углу на куртках дрыхнешь без задних ног. — Ложь, пиздёж и провокация, — невозмутимо возражает Мин, — Я выпиваю не менее трёх. — И заваливаешься спать. — Ну... Это да. Но пока я пью, я бодр и весел. Пока они пикировались, на сцену уже высыпали члены театрального кружка при универе. В основном в нём состояла молодёжь с курсов с первого по третий, с факультетов корейского языка и литературы и дизайна. Инженеров мало тянуло разыгрывать юмористические сценки из студенческой жизни, зато они не дураки были поржать с миниатюр, где один из "театралов", нацепив на себя огромные очки в максимально уродской оправе, которую уже лет десять как не выпускали, пародировал манеру профессора Бёна ходить по коридорам, сгорбившись в три погибели и высказывать студентам за их внешний вид. На дерзкие возражения в свой адрес других актёров, отыгрывавших самих себя, только более борзых, он преувеличенно жёстко хреначил их своей тростью, а потом и вовсе раскидал их чем-то, похожим на кунг-фу, после чего снова скрючился и удалился со сцены, бурча себе под нос, как у него стреляет поясница и как его замучила подагра. Химики искренне ржали и аплодировали. Уж дизайнеры и лингвисты могли себе позволить подобные вольности — их судьба и дальнейшая учёба от профессора Бёна никак не зависела. А им только и оставалось, что хлопать в ладоши, но осторожно озираться вокруг — не окажется ли рядом самого объекта пародии. К счастью, профессор действительно страдал от кучи старческих болячек и добровольно ни на одно подобное сборище не притащился бы. — А говорят, он по молодости ого-го был, — шепчет Хосок парням, — На лыжах ходил, спецом для этого ездил в страны, где снега много и горы в наличии. Как же его так загнуло-то? — Это судьба всех фанатичных спортсменов, — Юнги назидательно указал пальцем в потолок, — Вот, Чонгук-а, будешь слишком рьяно ногами махать, тоже в старости в знак вопроса превратишься. — Угу, — Чонгук усмехается краем рта, — Будем с тобой, Мин-хён, скрюченные сидеть в креслах-качалках и ругать молодёжь. — А я-то тут при чём? — Мин хрустнул шеей, — Мне это не грозит. Я себя не гроблю этой хернёй почём зря. — Ты это про то, что ты редкостный лентяй и засоня? — поддевает его донсэн. — Я не лентяй. Я энергосберегающий, — парирует Юнги. Чонгук не стал возражать. Это слово действительно подходило Мину гораздо больше. Он и впрямь не был ленивым — магистратура, подработка, постоянное торчание у плиты и непрерывное надраивание их съёмной хаты... Вряд ли человека, который всё это успевает, можно назвать ленивым. Он, скорее, был... Неторопливым, что ли. Не распылялся по мелочам. После миниатюр выступали вокалисты. Они разбились по группам: кто какой язык изучал на своей кафедре, на том языке песни и исполняли. Одна девушка с факультета английского даже замахнулась на легендарную "I Will Always Love You" Уитни Хьюстон. Получалось, в действительности, весьма недурно, даже несмотря на то, что было очень слышно, как начинающая певица старается изо всех сил. Тем не менее, она сорвала бурные овации в свой адрес и покинула сцену, смущённо смеясь в сложенные ковшиком ладошки. Знакомые ритмы влетели в уши и подняли Чонгука как крюком. Музыка, которую он до мозолей на ушах заслушал на бесконечных репетициях танцкласса, значила только одно: сейчас он наконец-то увидит Чимина. Хосок заметил его воодушевление, но не стал никак комментировать. Только перекинулся взглядом с Юнги и подпёр голову рукой, понимающе улыбаясь самому себе. Чимин был в самом центре. На бликующие в свете софитов брюки было даже немного больно смотреть — так они сверкали. Он напоминал девчонку с пляжа — смуглая кожа, рассыпанные по щекам и плечам веснушки, плоский, немного впалый животик с волнующимися при каждом движении косыми мышцами, чёрно-белые волосы уложены в небрежном беспорядке, будто он недавно купался в океане, и они просохли не до конца, храня в себе соль и ветер. Чимин улыбался... Ох, матерь, как давно Чонгук не видел этой улыбки. От неё вечная мерзлота с его лица пропадала без следа. Пак двигает бёдрами так, будто они прикреплены к его телу на шарнирах, бросает их вперёд, изгибается в тонкой талии и ведёт плечом. Его губы приоткрыты, он чувственно вздыхает, выставляет беззащитную соблазнительную шею, взмахивая волосами, и за ним повторяет вся остальная труппа. Это читалось очень явно — некоторые даже посматривали на ведущего солиста, подстраиваясь под его ритм, копируя каждое, даже незначительное движение.

She's playin' dumb all the time

Она постоянно прикидывается дурочкой,

Just to keep it fun

Чтобы повеселить тебя,

To get you on like (ahh!)

Чтобы ты повёлся, как (ах!)

Be careful amigo

Будь осторожен, дружок,

She talkin' and walkin' just to work you up

Всё, что она болтает и как ходит вокруг — всё для тебя.

Наверное, было бы легче, если бы Чимин был бы таким же. Если бы прикидывался дурочкой, хихикал, водя Чонгука на поводке за собой, как послушного щенка. И Чонгук позволил бы ему себя водить, пытаясь ухватить за пятку, чтобы Пак раз за разом ускользал, заливаясь звенящим смехом. Дразнил бы его, не давался, но втайне страстно желал бы того, чтобы догнали, поймали и не пускали. Доводил бы до белого каления и только потом падал бы в широко раскрытые объятия. Но Чимин такой только на сцене. В жизни он — хмурая тучка. Ёж с колючками. Недотрога. В жизни он замкнулся на своих проблемах, которые жрали его изнутри из-за того, что он не выпускал их наружу, не желал делиться с миром затаённой болью. Пак сверкал белозубой улыбкой, отбивал безупречный ритм совершенным телом, заставляя челюсти окружающих отваливаться в восхищении, а у Чонгука перед мысленным взором застыла картинка, на которой Чимин, раздетый и уязвимый, прижимает к голой груди футболку и смотрит на него смущённо и с досадой от того, что его застукали в такой интимный момент. Про него говорили, что он фригидный и никчёмный в постели. Про него говорили, что он шлюха, перетраханная половиной своего района. Говорили, что у него было большое будущее, которое он спустил в трубу. Говорили, что он не тот, кем кажется. И чем больше Чонгук слышал разной грязи, тем больше убеждался, что правды в этих слухах ни на грош. У него снова зачесались клыки. Он тёр дёсны пальцами через верхнюю губу и таращился на сцену, почти не моргая. — Гук-и, — Хосок тронул его за плечо, — Всё нормально? Чонгук обернулся. Хён взирал на него настороженно. — Всё отлично. Старший Чон качает головой. — Не надо было тебе пить, даже немного, — ворчит он, — Умоляю, глупостей не наделай. И не жри ты так его глазами! — Никого я не жру, — Чонгук отмахивается, снова устремляя взгляд на сцену. — Да если бы можно было взглядом прожечь, на Чимине уже живого места бы не осталось. — Отстань.

And it's fine by me

И прекрасно,

Just as long as I hear her say, "Ay, papi"

Пока я слышу, как она говорит: "Эй, папочка"

И снова Чимин одними губами вторит игривому голосу певицы. Зал восхищённо загудел. С задних рядов кто-то звонко свистнул, сунув пальцы в рот. От свистящего вниз, к сцене, прокатилась волна смешков. Чимин сейчас — как сочный стейк на тарелке. Его трогают жадными вожделенными взглядами, текут слюной, облизываются, а цапнуть не решаются — слишком дорого. Слишком недоступно. Можно только смотреть и мечтать. — Ебать, — тихо шелестит Юнги, — А он хорош. Чимин скручивается в талии так, что кажется, что позвоночник вот-вот вылетит из пазов. Но танец продолжается как ни в чём не бывало. Руки снова взмывают вверх, а бёдра извиваются, приклеивая к себе алчущие взгляды. Омега словно занимается любовью с невидимым партнёром, млеет в его руках и просит о большем. Музыка пьянит его, и он забывает о всех тех монстрах, что поджидают его за пределами сцены. О собственных страхах, о той клетке, в которую загнал сам себя, запрещая себе нежные чувства. — Ладно, теперь я тебя понимаю, — медленно произносит Юнги, клоня голову вбок. — Ты там аккуратнее, — вставляет Хосок, — А то Гук-и тебя покусает.

Loca-loca-loca...

Хлёсткое последнее слово постепенно затухает, дробясь эхом. Танцоры замирают, застыв в эффектных позах с воздетыми к небу руками. Босая ножка солиста касается кончиками подвёрнутых пальцев дощатого настила, а живот подрагивает от частого мелкого дыхания. Зал разражается аплодисментами и залихватским свистом. — Я в восхищении! — хохоча, вопит Феликс во всю мощь своей лужёной глотки и лупит себя по коленям, — Сонбэ! А ты в восхищении? Его подхватывает хор остальных таэквондистов. Феликс, разошедшись, хлопает Чонгука по плечу. Тот отвлекается лишь на секунду, чтобы шлёпнуть хубэ по ноге, и провожает взглядом артистов, что пёстрой стайкой упорхнули в сторону раздевалки. — Ну... Что я могу сказать... — Хосок задумчиво трёт пальцем подбородок, — Это было... Эффектно. — Ха, эффектно, — ржёт Юнги, — Если у тебя на это хотя бы чуть-чуть не привстал, то тебя надо будет вообще разжаловать из альф. На сцену вышел проректор и объявил, что культурная программа окончена, а во дворе под зонтами организовано поле для любительских танцев для всех желающих. Студенты возбуждённо завозились, и огромная человеческая масса медленно, но верно двинулась на выход, разделившись на две неравные части. В коридоре Чонгук встал на пару шагов дальше от двери раздевалки и подпёр собой стену в ожидании. Хосок начал острить что-то на тему того, что нехер торчать в ожидании объекта своего воздыхания без цветов, но Юнги ухватил его под локоть и потащил прочь, на улицу. Он-то понимал, что сейчас Чонгуку команда поддержки не нужна. — Двигай резче. Ему ещё остальных поклонников отгонять от своей прелести. Мимо Чона потекли остальные студенты, гомоня в предвкушении пиршества под раскидистыми клёнами. Омеги из танцкласса сыпали по одному-двум за раз, и каждый цеплялся за торчащего у двери альфу заинтересованным взглядом, но у Чонгука душа была не на месте от беспокойства, и потому он даже вскользь не мог ответить на мимолётный флирт, как делал это обычно — безо всяких надежд и обязательств. Другие альфы тоже притормаживали у раздевалки, но у химика с третьего курса взгляд был такой, что они предпочли пойти цеплять омег уже на вечеринке, и желательно тех, у кого не будет суровых охранников. Поток редел, сходя на нет. Дверь раздевалки хлопала всё реже. Чонгук не мог сам сунуть туда голову, и потому стопорнул очередного танцора, имени которого не знал. — Эй, — он перегородил ему дорогу рукой, — Пак Чимин скоро выйдет? Омега оглядел его с головы до ног, как-то странно повёл бровями и сказал: — Он уже ушёл. Чонгук непонимающе пялился в его удаляющуюся спину. Не мог Чимин проскочить мимо него незамеченным, точно не мог. Если бы только после выступления вылетел сразу, прямо в сценическом костюме. Но зачем? Так не хотел с ним сталкиваться, что, может, решил переодеться в туалете? Чонгук помялся ещё несколько минут у раздевалки, нервно меряя шагами коридор. Дверь больше не открывалась. Потом вообще появилась уборщица, чтобы помыть раздевалку. Чон рискнул и сунул голову вслед за ней, окидывая её взглядом. Чимина нигде не было видно. Чонгука кто-то трогает за локоть. — Не стыдно подглядывать? Чон поворачивается и тут же получает щелбан от Сынван. Он потирает лоб и щипает девушку за нос. — Ты его не видела? Сынван закатывает глаза. — Видела. Его все видели. Бля, я хочу такую талию. Интересно, он себе рёбра удалял, чтобы добиться такого эффекта? — Да нет же. Куда он пошёл, не видела? Проскочил в раздевалку и растворился. — Ну упустил ты. Разминулись вы. Наверное, пошёл вниз, с остальными. — Не мог он ускользнуть. Не успел бы. Сынван чешет нос. — Может, он в окно вылез? Чонгук хмурится. — С третьего-то этажа? Не хочется думать, что предпочёл сломать ноги, лишь не встречаться со мной. Это как-то совсем обидно. Сынван тянет его за рукав. — Пошли вниз. Вот увидишь, он там тусуется и в ус не дует, пока ты тут торчишь, как суслик в поле. Чонгук с сомнением оглядывается на дверь, но всё же позволяет подруге увести себя к лестнице, ведущей на первый этаж. Во дворе людно и шумно. Студенты посбивались в кучки и поедали всякую вкуснятину с лотков, от которых валили ароматные пары. Помыкавшись в толпе, Чонгук нашарил Хосока с Юнги. Сынван отпустила его локоть и, взмахнув рукой, поспешила присоединиться к своим подружкам. Старший Чон уже хрустел картошкой-торнадо, сосредоточенно обгладывая деревянную шпажку. — Дождался? — тут же интересуется он, но при одном взгляде на лицо донсэна сам себе отвечает: — Не дождался. — Вы его не видели? — со слабой надеждой спрашивает Чонгук. Хёны ожидаемо мотают головами. — Мы уже подумали, что ты к нам и не присоединишься, — говорит Юнги, — Думали, выцепишь своего омегу, расскажешь, как всё выступление смотрел только в его распрекрасные глаза, подаришь ему звёзды, и вы до утра будете раскачивать заднее сиденье твоей машины. Чонгук воззрился на него таким тяжёлым взглядом, что Мин под его напором едва не проломил асфальт. — Что? — нервно переспросил он, — Ну а что мы должны были думать? Что вы на ковре-самолёте унесётесь в сказочные дали, где ты будешь касаться его одними только взглядами и вплетать цветы магнолии в его волосы? Чонгук поморщился. — Ну конечно. Третьего, а также четвёртого, пятого и десятого же не дано, — устало вздыхает он. Чон не заметил, как Хосок от них отскочил. Вернулся он с хоттоком в салфеточке. — На, — протягивает он его младшему, — Печали лучше всего заедать сладким. Чонгук морщится. — Не хочу. Хосок насильно пихает свёрток в его руку. — Ешь, не выёбывайся, — грозно говорит он, — Толку с того, что ты будешь тут вздыхать и сокрушаться. Не в последний раз видитесь. Он же твой одногруппник. Наговоришься с ним ещё. Не растворился же он в параллельной реальности. — Он прав, — вставляет Юнги, — Он же не звезда какая-нибудь, которая в Пусане проездом. После выходных заявится на пары. Не унывай. Чонгук с сомнением разглядывает ещё тёплый хотток. Он понимал, что ещё не всё потеряно, но ему хотелось поскорее соскрести эту коросту из недопонимания, что повисло между ними. Такой прекрасный момент упущен. И хотя Чонгук любил трудности, они порой выматывали его, и хотелось передышки и хоть какого-нибудь, пусть даже и совсем небольшого поощрения за старания. Просто за тем, чтобы понимать, что всё это не зря. Чон кусает блинчик, который тут же брызгает в рот сладкой бобовой начинкой. Чуть поодаль, под мигающими гирляндами, студенты топчут специально отведённую под танцпол площадку, дёргаясь под клубные ритмы. Впервые в атмосфере всеобщего веселья и беззаботности Чонгук чувствовал себя не на месте. Интересно, а куда пошёл Чимин? Неужели сразу свинтил домой из-за того, что Тэхён болел и ему не к кому было прибиться под крылышко? Дожевав хотток и отряхнув руки, Чонгук нашарил в толпе тесную группку танцоров. Лавируя между телами, он подобрался к ним поближе и тронул за плечо ближайшего к нему омегу. Вся группа уставилась на него широко распахнутыми глазами. — Привет, — машет рукой Чонгук, — Классно выступили. Наши парни с таэквондо все связки себе высвистели. Танцоры немедленно захихикали, заливаясь краской. — Да, мы слышали, — кусая расползающиеся губы, говорит одна из них. — А где ваш солист? Почему он не с вами? Омеги переглянулись между собой. — Он... Он не особо компанейский. Мы его всегда зовём с собой, но у него вечно какие-то отговорки. Всего пару раз мы собирались все вместе, вот чтоб прямо все. — Может, я могу тебе чем-нибудь помочь? — с вызовом говорит Нин Ичжо, которая танцевала по правую руку от Чимина в первых рядах. Чонгук вежливо улыбнулся. — Нет, спасибо. Мне нужно поговорить именно с ним. — Ну поговори со мной, — не сдаётся девушка, и её лёгкий китайский акцент мягко вкатывается в уши, — Я многое могу тебе рассказать. Танцоры замолчали и лихорадочно переводили взгляды с Чонгука на Нин и обратно, подталкивая друг друга локтями. — У Чимина от одного слова до другого на поезде надо ехать, — продолжает Ичжо, — А я с удовольствием поддержу беседу. Чонгуку вспомнилась фраза, обронённая намедни Сынван. "Я прям слышала звук катящихся яиц". Кажется, теперь он тоже их слышит. — Спасибо, но нет, — качает он головой. — Но... — Ты очень красивая, но нет. Прости. Нин гордо вздёргивает голову. Обида на её лице ловко маскируется под безразличие. — Как хочешь, — подрагивающим голосом бросает она, чтобы сразу пригубить бумажный стакан и спрятать за ним свои вспыхнувшие скулы. Чонгук удаляется ни с чем. Не доходя до друзей несколько шагов, он останавливается, бездумно разглядывая толпу выплясывающих, уже не надеясь на успех в своих поисках. Вечер кажется совсем потерянным. Жаль. А то ведь атмосфера и всеобщее веселье могли помочь разломать ледяную корку между ним и омегой. Чон идёт мимо Хосока с Юнги в корпус. Старший Чон догоняет его и хватает за руку. — Ты куда? — В туалет. Скоро буду. Внутри Чонгук пересекает почти весь корпус, находя самый дальний туалет. Там он умывает горящее лицо и ещё долго стоит над раковиной, пока вода капает с его носа. Он даже написать Чимину не может нигде. Везде всё закрыто, заблочено, только таблички с черепом и скрещёнными костями не хватает сразу над надписью "Не влезай — убьёт". Смешно даже. Во времена, когда вся твоя жизнь принадлежит интернету и соцсетям, не дописаться до одного-единственного человека. Возможно, нужно быть просто настойчивее. Чонгук и так давно ходит вокруг да около. Хватит. Пак не сможет избегать его вечно. Чонгук либо добьётся его внимания, либо услышит твёрдое, крепкое, безоговорочное "нет", чтобы больше не терзать себе душу этой неопределённостью. Чонгук уже идёт обратно, когда в него вписывается запыхавшаяся всклокоченная Сынван. — Гук-а! — кричит она, и крик её обрывается кашлем от быстрого бега, — Как хорошо, что ты... Пойдём скорее! Там!.. Тыча пальцем в глубину коридора, она пытается одновременно увести за собой Чона, совладать с речью и не захлебнуться переполняющими её эмоциями. — Что? Что там? — настороженно переспрашивает он, топая вслед за увлекающей его рукой. Волосы Сынван почти стоят дыбом, как наэлектризованные, а глаза вытаращенные и совершенно перепуганные. — Там... — судорожный вздох, — Там Субин... Он зажал Чимина со своими дружками. Он пьяный, Гук-а! Он орал там что-то ему в лицо и потом заткнул рот... Я сразу побежала за преподами... У Чонгука все внутренности дружно ухают вниз. Он хватает Сынван за плечо. — Где они? — В сто двадцать третьем кабинете, который возле лаборатории. Там замок недавно сломали, и они потащили его туда... — Беги за преподами, мухой! Зови всех, кого встретишь! — севшим голосом бросает ей Чонгук и бегом припускает по коридору. Перед глазами всё прыгает, а в спину ему летит отчаянный крик Сынван: — Он тебя убьёт, Гук-а! "Убивалка не выросла", — зло думает про себя Чонгук. Чимин и в правду самая настоящая дурочка. Храбрился, что всё хорошо. Не жаловался, что альфа с машиностроения проходу ему не даёт. Не просил помощи, которая так была нужна. Думал, что может убежать от всех проблем, если достаточно посидит в укромном уголке, ожидая, пока путь будет свободен. И идиотом его не назовёшь. Дурочка. Маленькая, глупенькая, беззащитная, но храбрая дурочка. Двери сто двадцать третьего кабинета были закрыты, но через них слышалась какая-то сдавленная возня. Чонгук резко дёргает ручку на себя. Компания альф с машиностроения обнаруживается сразу на ней. Чимина они распластали грудью вниз на ближайшей парте. Двое держали его за раскинутые по обе стороны от головы руки. Омега вырывался, вздрагивая всем телом, но не мог даже никого лягнуть. Ещё один сидел на возвышении у доски, утирая окровавленный рот и держа на ладони отколотый кусок зуба. Чимин, несмотря на внешнюю хрупкость, сопротивлялся до последнего, и тогда его попросту обездвижили. Сам же "виновник торжества" — Субин — возвышался позади него готовым взорваться вулканом. Он прижимал Пака за шею, вдавливая его щекой в гладкую поверхность. Ремешок, удерживавший джинсы омеги, был разорван и висел плетью. Когда Чонгук влетел в кабинет, Субин пытался свободной рукой содрать с него штаны. Они уже сползли вниз и висели где-то после верхней трети бедра. От громкого стука двери о стену все одновременно подняли головы. Раскосые глаза Субина вспыхнули холодной яростью. — Опять ты, рыцарь ёбаный, — прошипел он, — Держите его, — Ли кивнул дружкам на Чимина, отпустил его шею и бросился на Чонгука. Чонгук увернулся от первого удара, просвистевшего у самого уха, и наотмашь зарядил противнику по зубам. Челюсти Ли глухо клацнули, голова опасно мотнулась в сторону. Но Субин не замешкался ни на секунду. Он перехватил предплечье Чона и пытался заломать его назад, но тот извернулся, вывернул руку из хватки, которая грозила ему переломом, и сам заломал старшего, всаживая коленом ему в солнечное сплетение. Субин захрипел. — Ах ты, падла... Не желая сдаваться, он обнял своими ручищами Чонгука поперёк торса, цепляясь за одежду так крепко, будто боролся за свою жизнь, не меньше. Он попытался повалить его на пол, чтобы там уже беспрепятственно забить ногами, но Чон не стал стоять и ждать, когда ему это удастся. Он отступил на шаг назад, из-за чего Ли сполз по нему вниз, и ловко перекинул ногу через его шею сзади. Чонгук защемил Субина коленом так плотно, что тому только и оставалось, что сучить по полу длинными ногами. Магистрант боролся с бедром Чонгука, лупил по нему кулаками, но хватка не ослабевала. Чон поднял голову. Дружки Субина во все глаза пялились на их борьбу. Тот, что с выбитым зубом, потихоньку, бочком продвигался к двери. Встретившись взглядом с разъярённым альфой с химфака, он не выдержал и пробкой выскочил из кабинета. Чимин смог поднять голову. Чонгук поймал его взгляд, и в сердце у него защемило до боли. Омега не позволил себе разрыдаться даже тогда, когда с него сняли разодранные штаны и дело шло к самому недвусмысленному исходу. Но ему, видимо, ощутимо съездили по лицу в пылу его сопротивления. Скула под правым глазом припухла, под кожей собралась кровь. — Чонгук... — шелестит Чимин. Когда его нагнули над партой, он не верил до конца, что с ним случится это. Но он совсем не ждал помощи извне. До кого бы он мог докричаться в пустом универе, пока все веселились на улице, а его крутили в четыре пары рук? Но этот странный альфа здесь, прямо сейчас, а огромный, казавшийся несдвигаемым Субин хрипит под его коленом... Немыслимо. Расчувствовавшись, Чонгук рано расслабился. Субин, нашедший опору под ногами, поднатужился и сбросил его с себя, повалив на пол. Чон обрушился с глухим грохотом, неслабо приложившись спиной о пол. — Чонгук! — вскрикивает Чимин, но держащие его альфы наваливаются на него, фиксируя обратно. — Заткнись, — шипит один из них, по примеру своего сонбэ давя ему на загривок. Он почти свернул нос ему на сторону, но Пак успевает повернуть голову в сторону, чтобы не задохнуться. Субин навалился на бесячего, непонятно откуда взявшегося альфу всем своим немалым весом. Ему никак не удавалось его зафиксировать — Чонгук извивался как змей. У того не было места для размаха, и удары выходили смазанными. Приходилось больше уворачиваться от кулаков Субина, чтобы не потерять ориентацию в пространстве. Это совсем не похоже было на его тренировки. В борьбе таэквондо были правила, которым следовали оба участника соревнования. Были судьи и финальный свисток. А это не соревнования. Это суровая жизнь, которая молотит тебя куда придётся, а не куда положено по правилам. Чонгук и не надеялся, что отстаивание чести возлюбленного омеги дастся ему легко. Всё, о чём он думал сейчас — устранить досадную помеху на его пути к Чимину. Сначала Субина, потом и всех остальных. Всех, кто осмелится к нему прикасаться и, уж тем более, бить. — Нахуя ты припёрся, долбоёб? — зло выплюнул ему в лицо Субин, — Нахуя ты вечно лезешь без мыла в жопу? Кем ты себя вообразил? Защитником слабых и обездоленных? Чонгук бьёт его основанием ладони в ключицу. Ли ахает и рефлекторно хватается за ушибленное место. Чон перехватывает инициативу и меняет их местами. Субину удаётся обхватить его загривок. Он клонит его к себе, а Чонгук сопротивляется изо всех сил, крупно трясясь всем телом. — Эта сучка сама напросилась, — хрипит Субин на износе, — Сама же просится на член, но ей же надо, чтобы за ней побегали. Кобеля пожирнее ищет. Такие только и годятся на то, чтобы повертеть их на хую и выкинуть на мороз. А ты всё в романтику играешься, еблан сопливый. От Ли дико разит алкоголем. Понятно, что его так растащило, что он наплевал даже на то, что стоит на учёте, и за любой косяк может загреметь уже по серьёзке, а не на пятнадцать суток. А дружки его тоже хороши. Знают, что их главному нельзя сильно светиться, а побежали помогать ему насиловать недоступного омегу, который основательно поцарапал своим невниманием его самолюбие. Чонгук резко подныривает, освобождаясь от давящей на него руки. Он хватает Субина за запястья, собираясь их скрестить и зафиксировать, пока Сынван не приведёт помощь, но Ли не желает сдаваться. Выдернув руку, он использует грязный приём — бьёт пальцами Чонгуку в кадык. У того спирает дыхание. Он распахивает глаза и надсадно хрипит. Горло сжимается, не пропуская в себя воздух. Субин пользуется моментом слабости и валит Чонгука на спину. — Вот и доигрался, сопляк, — мстительно и с предвкушением шипит он, занося кулак, чтобы, очевидно, выдернуть нижнюю челюсть Чонгука из сустава. — А ну стоять, нахуй! На Субина прыгают откуда-то сбоку, сбивая его всем телом с Чонгука. Кто-то оплёл альфу руками и ногами, заставляя его размахивать конечностями в воздухе, как перевёрнутого на спину жука. Чон, совладавший с дыханием, поворачивает голову и обнаруживает, что этим кем-то был Хосок. Хосок, который в здравом уме с Субином даже словесно задираться не стал бы. А прямо сейчас он вцепился в него, как клещ, и, зажмурив глаза, терпел тычки и скользящие удары. — Да отвали ты, блядь! — исступлённо ревёт Субин. Он приподнимается и всем весом падает на спину с прицепившимся к нему Хосоком. Тот ахает от удара и разжимает твои объятия, кривясь от боли. — Ты покойник, сучий сын! — орёт Субин. Он соскребается с пола и заносит ногу над животом Хосока. Тот, от удара перепутавший небо и землю, не успевает даже сообразить, чтобы откатиться в сторону или прикрыться руками. Тяжёлый кроссовок глухо впечатывается ему в районе диафрагмы. Старший Чон даже не может вскрикнуть — все внутренности сдавило от удара. Из его горла вырывается глухой хрип. — Эй! — раздаётся сбоку. Субин рывком поворачивает голову. От прямого удара чонгукова кулака в челюсть он почти теряет равновесие, успев удержаться в последнюю секунду за столешницу, чертя по ней ногтями с противным звуком. В отчаянии он бросается на противника, но Чонгук крутит его, заламывает руку назад и вмазывает лицом в парту. Прямо как он сам вмазывал Чимина. Пока Чонгук расправлялся с Субином, его дружков без особого труда нагибали Феликс с Банчаном. Сынван позвала всех, кто мог помочь делом, а не просто кудахтаньем на фоне. Запоздало прибежали преподы — завкафедры химии и доцент Сан. Увидав своего любимого магистранта, на которого он возлагал большие надежды, с разбитым лицом, булькающим кровью и изрыгающим проклятья, он схватился за сердце, приваливаясь к дверному косяку. — Студент Ли... Что же тут... Как же Вы так... — лепетал он, не веря собственным глазам. Чонгук нашёл глазами Чимина. Над ним хлопотал Юнги. Он принёс ему холодную банку колы, которую Пак прикладывал к фингалу под глазом. К тому же оказалось, что футболку омеги тоже разодрали в хлам, пытаясь добраться до груди, но бросили эту затею, когда Чимин выбил одному из своих обидчиков зуб. Мин отдал Чимину свой свитшот, чтобы тот не светил нижним бельём при всём сбежавшемся народе. С души Чонгука свалился огромный валун. Он отдал уже обмякшего Субина в руки вызванного охранника и присел на корточки над часто и поверхностно дышащим хёном. Кто-то уже вызвал скорую, а пока девочки из танцкласса суетились над ним. Ему подложили под голову свёрнутый свитер и пытались отнять руки, которыми Хосок стискивал ударенный живот. — Ты как, хён? — обеспокоенно спросил Чонгук. Он даже встал на колени и наклонился низко-низко, заглядывая старшему в глаза. Хосок был бледнее самой смерти. От боли на его глаза навернулись слёзы, блестевшие в уголках глаз, но, несмотря на всё это, он всё же поднял одну руку, чтобы показать Чонгуку большой палец. Глаза младшего защипало. — Дурак, — утирая нос, чтобы не рассопливиться, выдавливает из себя он, — Ты драться не умеешь от слова совсем. Чего налетел-то? Позвал бы кого из наших парней. Чего сам полез? — Иди в зад, скотина неблагодарная, — сипя и булькая, шепчет Хосок, — Больше не буду за тебя впрягаться. Даже "спасибо" от тебя не дождёшься. Чонгук ткнулся лбом в плечо хёна. На него запоздало накатил ужас, который от выброса адреналина в момент, когда он дёрнул на себя дверь, никак не мог прорваться в его мозг. Теперь у него тряслись руки от осознания того, что Субин был настолько невменяем, что мог бы натурально его прикончить. Потом бы, конечно, сам ужаснулся тому, что натворил, жалел бы и сокрушался, но толку-то от этого не было бы. В кабинет, расталкивая скопившихся зевак, ворвались врачи скорой помощи. Чонгук отпустил Хосока, предоставив медработникам хлопотать над ним. Он обогнул парты и подошёл к сидящему на стуле Чимину. Тот плотно сомкнул колени и кутался в свитшот Юнги. Все краски отлили от его лица. Он таращился стеклянными глазами прямо перед собой. Плечи его вздрагивали, по телу прокатывались судороги. Банку с колой он так и держал у скулы. Чонгук присел перед ним. Чимин перевёл взгляд с пустоты на лицо Чонгука. Он, видимо, ещё пребывал в состоянии глубокого шока, который не давал прорываться обычным человеческим реакциям на едва не совершившееся изнасилование: слезам, истерикам и проклятьям. Чон взял его за свободную руку. Откатив рукав свитшота, он осмотрел запястье. На нём наливались багровой краснотой следы державших его рук. Чонгук провёл по ним большим пальцем и потёр, будто желая стереть эти отметины, напоминавшие о недавнем ужасе. — Я же говорил тебе, дурёха, — задыхаясь от нежности, говорит Чон, — Проси помощи, если она нужна. Юнги деликатно отошёл в сторонку, нарочито откашливаясь. Чимин тихо вздохнул и прикрыл глаза. — Спасибо, — прошептал он, — Что вмешался. Снова. "Вмешался". Так буднично, будто перед ним влезли в очередь, а не собирались отодрать против воли самым варварским способом. Из-за шока Чимин тормозил и прогружался, как глючный компьютер. Но пусть лучше так. Пусть лучше его мозг сам себя защитит от травмы, которая может поделить его жизнь на "до" и "после". Теперь Чонгук будет рядом всё время. Будет всё время вмешиваться, если к нему ещё хоть кто-то протянет свои загребущие ручонки. Он отгрызёт их по самые плечи. Врачи скорой погрузили Хосока на носилки. Студенты расступились в стороны, пропуская их в узкий дверной проём. К Чимину подошла медсестра, отняла банку от лица и поцокала, увидев рваную ссадину. Она бегло осмотрела его шею, руки, кивнув самой себе в ответ на синяки на запястьях, и сказала: — Сам идти сможешь? Или тебе вызвать каталку? — Смогу. Чимин поднялся со своего места. Его джинсы, разодранные руками Субина, чуть не упали с бёдер, но он вовремя их подхватил. Ремень был порван с противоположной стороны от бляхи, отчего вообще потерял свой функционал. Чонгук щёлкнул пряжкой и вытянул свой пояс из шлевок. Не спрашивая разрешения, он вдел его в уцелевшие шлевки джинсов Чимина и затянул потуже, чтобы хватило дойти до скорой. — Не надо было... — вымотано вздыхает Чимин, но его обрывает медсестра: — Надо. Правильно он сделал. Пошли. Во дворе стоят машины полиции и сразу две кареты скорой помощи. Медсестра провожает Чимина в одну из них, пригибая его голову на входе, чтобы тот не стукнулся макушкой о крышу. Чонгук сперва мешкает, прикидывая, в какой из скорых лежит пострадавший хён, но тот машет ему из той же машины, куда посадили Чимина, и он с чистой совестью запрыгивает внутрь. Студвесна закончилась даже хуже, чем хоть кто-то из преподов мог вообразить. С завтрашнего дня у них начнутся нескончаемые головные боли из-за проверок и допросов, но это завтра кажется безумно далёким. А пока Чонгук трясётся в машине скорой. Напротив сидит погружённый в себя Чимин, а Хосок даже в таком своём нынешнем состоянии пытается острить, даже несмотря на то, что его крутит от малейшего неосторожного движения. Чонгуку хочется взять Чимина за руку, чтобы без слов сказать, что всё будет хорошо. Но Чимин смотрит на него и улыбается одними только глазами. Это он сейчас убеждает заступившегося за него альфу, что всё будет хорошо. Немыслимо.