Ay, papi

Лобовое стекло машины рассекало прогревшийся за день воздух. В самой машине работал кондиционер и играла "Adult Ceremony" Пак Джиюн. Чимин, впервые за долгое время расслабленный и беспечно улыбающийся, постукивал по коленкам в такт музыке. Чонгук поглядывал на него искоса. Кажется, он давно не видел чего столь же прекрасного, как искренняя улыбка возлюбленного омеги. — Я танцевал под неё в старших классах, — говорит Пак, как только песня заканчивается, — Сейчас смешно вспоминать, как мы тогда ставили номер, но тогда нам наши танцы казались немерено высоким искусством. — А так всегда. Смотришь на прошлого себя и думаешь: "Какой же я был придурок, не то, что сейчас". А потом проходит ещё несколько лет, а думаешь ровно также, — отвечает Чонгук. — Да, наверное, — соглашается Чимин, ероша волосы пальцами у корней, — А куда мы всё-таки едем? Мы уже за пределами города, кажется. — Уже почти, — Чон включает поворотник и сворачивает на гравийку. На ней немного трясёт, и мотор ревёт громче обычного. Наконец, они останавливаются у высокого забора под раскидистыми липами. Отбегая в сторону от гравийной дороги, протоптанная в траве тропинка ведёт к калитке, сбитой из некрашеных досок. Чонгук выходит, открывает дверь Чимину и подаёт ему руку — из-за поросших травой обочин машина оказалась как бы в яме, и вылезать из неё стало непросто. Пак выбирается на свежий воздух и оглядывается вокруг. Чонгук тем временем набирает знакомый номер. — Алло? Ну мы подъехали. Встретишь? Ага, прямо к самому входу. Ага, давай. Чонгук отбивает вызов и прячет телефон в карман. Чимин смотрит на него снизу вверх распахнутыми глазами. — Что это за место? Чон подходит ближе к калитке и манит Пака за собой. — Это питомник для диких зверей. Сюда привозят ослабленных или раненых животных. Ну или тех, кому так или иначе нужна помощь. О, хён, салют! Калитка, тихо скрипнув, распахивается. Омега в больших синих резиновых перчатках и с подвязанными косынкой волосами утирает рукавом вспотевший лоб и кивает, приглашая внутрь. — Шевелитесь. У вас два часа. Чонгук морщит нос. — Ты как всегда очарователен, Джин-хён, — говорит он и протягивает руку Чимину. Тот берёт её и стеснительно кивает омеге, проскальзывая мимо. — Здрасте, — шелестит он. Джин закрывает за ними калитку, обгоняет их и топает впереди, показывая дорогу. Они проходят по двору, усаженному деревьями так густо, что за их кронами почти не видно было неба. Уже издалека становится слышно, как воздух наполняет рычание, лай и клёкот. — Как дела тут у вас, хён? — спрашивает Чонгук, ведя за собой Чимина, — Как там Ханни? — Цветёт и пахнет, — устало отмахивается Джин, — Вчера забралась в курятник и навела там шороху. Хорошо, что Юн был рядом, сразу услышал. Так что все куры целы. — Эх вы, — усмехается Чонгук, — Лишили животное простых животных радостей. У неё же это в природе. — В природе пусть делает, что хочет, — сварливо отзывается старший омега, — А пока она тут, природу придётся попридержать. Кушать хочется всем. — А Ханни — это кто? — догнав Чонгука, тихо спрашивает Чимин. — Лиса, — широко улыбается Чонгук, — Если успеем, посмотришь на неё. У неё хвост толщиной с мою ногу. Глаза Чимина заблестели, а рот приоткрылся в восхищении. Видимо, Хосок не врал — Пак и правда любит животных. Джин останавливается у одного из вольеров и поворачивается к ним, стягивая толстые жаркие перчатки. — Новенький... Как там тебя? — сдвинув брови к переносице, спрашивает он. — Чимин, — робко напоминает Пак. — Так вот, Чимин. Малышей не тискать, это тебе не игрушки. Гладить можно, но осторожно. Они ещё слабые и пугливые, так что не порть им представление о человечестве. Чимин слегка стушевался от его напора и сердитого тона. — Я и не собирался... — лепечет он, но за него вступается Чонгук: — Хён, полегче. У него мозги на месте. Или как менеджера нет, ты вместо него становишься самой большой задницей этого питомника? — Поговори тут у меня! — грозит ему пальцем Джин, — Короче, шуруйте, — он открывает дверь вольера и машет рукой в сторону деревянного домика, — Мне ещё у волков убираться. Приду, как управлюсь. — Вот можешь же быть лапочкой, когда захочешь, — напоследок поддел его Чон. Джин, удаляясь, вскинул средний палец за спину. Чонгук посмеялся. — Ты его всерьёз не воспринимай, — примирительно говорит он, — Ему просто нравится казаться грозным. Ну, пошли. Он снова взял омегу за руку, чувствуя, как маленькие пальчики сжали его ладонь. Вместе они прошли весь вольер и, пригибаясь, вползли в домик. Увиденное внутри заставило Чимина на миг замереть на месте, широко распахнув глаза. Он отпустил руку Чонгука, прижал ладони к лицу и натурально запищал: — Божечки-и! На мягкой шуршащей подстилке из соломы, свернувшись в один клубок, дремало двое оленят. Совсем ещё малыши, которых можно было удержать в двух руках взрослого человека. Тонконогие, лопоухие, с рябыми, покрытыми пятнышками спинками, они проснулись от потревоживших их звуков и задрали острые маленькие мордашки, уставляясь на пришельцев влажными чёрными глазами. Чимин аккуратно опустился на колени перед ними, не сводя зачарованного взгляда. Он рассматривал их во все глаза, а оленята рассматривали его. — Какие... Какие лапочки... — шепчет Пак, растекаясь лужей от умиления. Чонгук присаживается рядом на корточки. Он не мог точно сказать, что умиляло больше его самого — оленята или пищащий омега. — Джин говорил, что их маму подстрелили, и их привезли сюда, — говорит он, — Я предлагал ему назвать их Бэмби 1 и Бэмби 2, но хён сказал, что я идиот. Брови Пака изломались от глубокой растроганности. — Сиротки, — сдавленно проговорил он. Омега отнял руки от лица и упёрся ими в пол перед собой, наклоняясь ближе. — Можешь погладить, — предлагает альфа, — У них мягкие лобики. Чимин боязливо протягивает руку и кончиком пальца касается лба ближайшего к нему оленёнка. Тот прядает ушами, но не боится человека, а обнюхивает протянутую к нему руку. Пак ведёт пальцем смелее, оглаживая рыжую шёрстку. — И правда мягкий, — зачарованно говорит он. Омега ведёт рукой между растопыренными ушками по шее и гладит пятнистую спинку. Оленёнок не протестует. В питомнике он успел привыкнуть к людям. Они его кормили и не обижали. В уголках глаз Чимина выступают слёзы. Он отнимает руку от оленёнка, чтобы утереть их. — Прости. Я что-то совсем расквасился, — он поворачивается к Чонгуку и видит, с какой нежностью тот смотрит на него. Пак осекается на полуслове и снова наклоняется вперёд, чтобы погладить второго оленёнка, краснея изо всех сил. Чон чешет первого за ухом. Он не настолько осторожен, как омега, но малышу, похоже, нравятся почёсывания. Он прикрывает свои чёрные глаза и фыркает. — Я схожу к Джину, — говорит он, поднимаясь на ноги, — Спрошу, есть ли у него молоко. Если повезёт и он даст добро, сможешь их покормить. — Правда можно? — восторженно шепчет Чимин. Чонгук улыбается на его реакцию. — Я спрошу, — повторяет он и скрывается за дверью, оставляя омегу с оленятами. Джин обнаруживается в вольере с волками. Сами серые расселись по камням и лениво наблюдали за человеком, который чистил их поилки, сыто и разморено моргая на заходящее солнце. При приближении ещё одного двуногого они лишь скосили глаза. Крайний к ограде дёрнул хвостом и зевнул. Они были до того откормленные, что даже не пытались охотиться на людей, а их шерсть аж лоснилась от сытости. Джин заметил его. Он вылил грязную воду из поилки и выпрямился, похрустывая позвонками. — Ну и как? — насмешливо спрашивает он, — Выпендрился перед омегой? — Оленята ему понравились, спасибо, — в тон ему отвечает Чонгук, облокачиваясь на сетку. — Ты никого раньше сюда не водил, — наклонив голову вбок, подозрительно говорит Джин, — Этот что, особенный? Чонгук молча кивает, прикрывая глаза. — Я не видел его раньше. Откуда он? — К нам перевели из другой группы после Нового года, — говорит Чон, зачёсывая чёлку пальцами, чтобы не лезла в глаза. — Давно ты с ним спишь? Чонгук скрещивает руки на груди. — Какие деликатные и тактичные люди меня окружают, — усмехается он, — Все так тонко интересуются, что происходит в моей постели. — Не юли. Давно? — Я с ним не сплю. Джин всхохатывает, заставляя волков навострить уши и открыть глаза от резкого звука. — Ну и лошара, — беззлобно клюёт он Чонгука, — Завести себе омегу с лицом ангела, чтобы поставить его на постамент и любоваться... У тебя с нижним этажом всё в порядке? — Ну вот откуда в тебе такой цинизм? — морщится Чонгук, — Ты же сам омега. Почему ты к своим собратьям относишься как к кускам мяса? Джин отмахивается. — Да ну тебя, юмора не понимаешь. Чего пришёл? — Можно оленят покормить? Если, конечно, им ко времени. Джин откатил раструб перчатки и глянул на наручные часы. — В принципе, можно. Минут через двадцать как раз время придёт. Старший открывает кран, чтобы сполоснуть поилку. — Я потом принесу молоко. А пока иди к своему ненаглядному. Оставив хёна с волками, Чонгук возвращается к вольеру, в котором оставил Пака. Когда он залез обратно в домик, один из оленят уже угнездился в руках Чимина и подставил для почёсывания светлый животик. Другой на ломких ножках стоял рядом и нюхал джинсы на коленях омеги. — Чонгук, смотри, — улыбаясь во все тридцать два, кивает альфе Чимин, — Они совсем ручные. И так прикольно попискивают, когда их чешешь... Чон садится рядом и тоже чешет шею оленёнка. — Джин принесёт молоко. Покормишь их через соску. Чимин восторженно вздыхает. — Серьёзно? — Да. Им как раз время покушать. Джин протискивается к ним ровно через обозначенное им самим время. Он притащил две внушительные бутылочки с едва тёплым молоком и проследил, чтобы посетители правильно дали их малышам. Убедившись, что оба оленёнка с аппетитом сосут соски, он, кряхтя и жалуясь на больную спину, вылез наружу и пошёл проведывать Ханни. Оленёнок Чонгука то и дело вертелся, крутя ушастой башкой, и молоко проливалось альфе на пальцы. А у Чимина малыш лежал смирно, жадно дудоня свою бутылочку. Чон не мог не любоваться тем, как умиротворённо и идиллически сейчас выглядит омега. В пределах этого дощатого домика, казалось, было какое-то совершенно другое измерение. Там, за его пределами, был другой мир, с проблемами и трудностями, а здесь, на подстилке из соломы, царило такое умиротворение, что хотелось продлить этот миг до бесконечности. Чонгук очерчивает взглядом расслабленное лицо Чимина, подрагивающие ресницы, пухлые губы, тонкую шею, обхваченную золотой цепочкой, и видную из-под расстёгнутого ворота яремную впадину. И наконец он понимает, чем пахнет омега. Он пахнет молоком и ванилью. Запах нежный, в меру сладкий, уносящий куда-то на пушистые облака. "Омега с лицом ангела". Иногда его циничный приземлённый хён разит не бровь, а в глаз. Когда они вышли на улицу, солнце почти закатилось за горизонт. Из-за тёмного края земли виднелась лишь его рыжая макушка. Уставший Джин подгонял их в спины, воровато оглядываясь по сторонам. Ему не разрешалось водить посторонних, и вот-вот должен был приехать менеджер. Лишь выведя их за калитку, он вздохнул с облегчением. — Всё, чешите нахрен, — машет он им на прощание, облокачиваясь на деревянную стойку. Чимин останавливается и отвешивает ему глубокий поклон, отчего его волосы едва не касаются земли. — Спасибо Вам большое, — не скрывая своего счастья, говорит он, — Оленята просто прелесть. Видно, что Вы заботитесь о них, как о собственных детях. Джин закатил глаза, но Чонгук явственно увидел промелькнувшее на его лице довольство самим собой. Хотя хён старался этого не показывать, но он был чертовски падок на лесть. — Стараюсь, хуле, — в своей обычной грубоватой манере бросает он, — Ну всё, езжайте и постарайтесь не вписаться в столб в темноте. Машина, шурша шинами, преодолевает ухабистую гравийку. Выезжая на ровный асфальт, Чонгук выдыхает — ездить по темноте по этой стрёмной дороге, пусть и с включёнными фарами, было и правда напряжно. Чимин откидывается на сиденье и счастливо смеётся, закрывая лицо руками. — Оленята... — восторженно лепечет он, — Я нянчил настоящих оленят! Что может быть более невероятно, чем это? Каждое его слово поглаживало по шёрстке сидящего за рулём альфу. Тот позорно плыл, изо всех сил стараясь держать себя в кулаке, потому что нужно было следить за ночной дорогой. — Может быть, попробуем выбраться ещё разок, если Джин-хён разрешит, — говорит Чон, — Тогда сможешь познакомиться с Ханни. Она тявкает совсем как собака. Ещё у них там есть пара соболей. Прыгучие черти. Один из них как-то прыгнул с пола прямо мне на грудь, я чуть не помер. Чимин обращает на него свой сияющий взгляд. — Ты просто чудо, — на эйфории выдаёт он, стекая по подголовнику кресла. Чонгук радуется, что у него ничего не было в этот момент во рту. Иначе бы поперхнулся насмерть. — Стараюсь чудить помаленьку, — не в силах унять волнение, выдаёт он. Весь остаток пути Чимин упоённо рассказывает о своих впечатлениях о питомнике. Он теребит манжеты на рукавах, то застёгивая, то расстёгивая. Говорит, что обязательно расскажет матери и сестре об оленятах и о том, как поил их молоком. А Чонгук крошится. Ему даже страшно от того, насколько сильно их обоих несёт на горках эмоций. Будто это не навсегда и надо успеть взять всё от того восторга, одного на двоих. Он вцепляется в руль до белых костяшек и слушает-слушает-слушает хрустальный голос по правую руку от себя. Не хочется отпускать Чимина от себя. Вдруг завтрашний день не будет таким же волшебным, как сегодняшний? Волшебным настолько, что его не могут испортить ни недавний суд, ни тяжёлый разговор с Тэхёном. Когда ещё будет подобное ощущение глубоко внутри, будто паришь над собственным телом и остальным миром? Чонгук тормозит у знакомого двора. Как и у питомника, он не отказывает себе в удовольствии выйти и открыть дверь Чимину. Как бы это в привычку не вошло. Пак вылезает, ступая на мощёный тротуар и оглядывает высотку, в которой его ждала его семья. Они, наверное, волнуются. Он предупредил их, что будет некоторое время недоступен, но из-за недавних событий мать и сестра точно проглядели уже все глаза, ожидая, когда Чимин появится на пороге. — Проводить тебя до подъезда? — спрашивает Чонгук, приваливаясь спиной к машине. Чимин резко разворачивается к альфе. Даже в темноте видно, как блестят его глаза. — Спасибо, — говорит он, — Это был самый волшебный вечер в моей жизни. Чонгук легко улыбается. — Хорошо, если так. Чимин не уходит. Он смотрит в лицо альфы. Не робеет. Не прячет взгляд. Его грудь вздымается под рубашкой. Он тяжело дышит через приоткрытые губы. — Чимин? — осторожно подаёт голос Чонгук. Пак сбрасывает сумку со своего плеча прямо на тротуар. Он делает шаг навстречу, оказываясь лицом к лицу с Чонгуком, так близко, что становится горячо... Он... Целует его. Вот так Чимин пускает ещё одну пулю в голову влюблённому в него альфе. Пак кладёт ладони на грудь Чонгука и целует его. Это уже совсем не то мимолётное, как порхание бабочки, касание. Губы омеги, полные, налитые и очень тёплые, встречаются с губами альфы. Чонгук не теряется. Он обхватывает Чимина за талию и прижимает к себе, углубляя поцелуй. Чимин не пугается его напора. Он отвечает, раскрывая губы шире, обхватывает руками лицо Чонгука, гладит большими пальцами его щёки. Альфа шарит руками по его спине, сжимает крепко. Этот поцелуй — само средоточие нежности их обоих. Аромат омеги захлёстывает Чонгука. Он словно погружается в ванну с тёплым молоком. А омега врастает в него, в его тело, в его душу, в его память. Его касания, его тепло, его губы оставляют на нём невидимые отметины. Их языки встречаются в поцелуе, гладят друг друга. Чонгук зарывается пальцами в волосы омеги. Он дышит им и никак не может надышаться. Небольшая нежная грудь прижимается к его груди — так трогательно, так доверчиво. Чон отрывается от губ, когда воздух в его лёгких заканчивается, и беспорядочно целует Чимина куда попало. Он целует его мелованные мягкие щёки, нос-кнопку, горячие скулы и закрытые глаза. Им мало того времени, что у них есть сейчас. И оно летит неумолимо. Задыхающийся Чимин едва находит в себе силы, чтобы вынырнуть из тёплых объятий в стылый вечерний воздух. Он поднимает брошенную сумку и на прощание касается плеча Чонгука. — Меня ждут, — не владея голосом, страдальчески выдавливает он, — Прости, мне пора. Чонгук перехватывает его ладонь и оставляет на её тыльной стороне сухой отпечаток своих губ. — Спокойной ночи, Чимин-а, — неохотно разжимая руку, с сожалением говорит он. — Спокойной, Чонгук-а. И он уходит, растравив душу альфы и оставив её разорванной в клочья. Чонгук стоит, как ударенный молнией, и после того, как спина омеги окончательно растворяется в ночной мгле. Губы горят и саднят от исступлённых поцелуев, кровь шумит в ушах, а в ноздрях застрял сладкий запах ванили. Пак Чимин прочно вошёл в его кровь и плоть, завладел его разумом и остался там, бесцеремонно раздвинув всех прочих. Чонгук болен. И счастлив болеть этим омегой, его горячей кровью, затаённой силой и сверкающими звёздами в прекрасных глазах.

***

Чонгук ни с кем не хотел делиться тем, как закончился вечер пятницы, но его счастье было написано на его лице крупными размашистыми буквами. Он только с третьего раза попал пальцами по нужным кнопкам кодового замка, а ветровку сперва повесил мимо крючка. На звуки его возни из кухни выполз Юнги, хрумкающий шоколадку. — Явился не запылился, — ворчит он, потом замирает, убирает плитку от лица и шумно тянет носом. — Ага! Мин принимает боевую стойку, выкатывая глаза и тыча в сторону младшего пальцем. — Омегой пахнешь, скотина! — вопит он, — Что, сорвал цветочек, негодяй? — Отвали, — хихикая себе под нос, отмахивается от него Чон. Мин не желает отваливать. Он в пару шагов преодолевает расстояние между ними и буквально утыкается носом в чонгуково плечо, обнюхивая его, как полицейская ищейка. — Не сорвал, — немного разочарованно протянул Юнги, — Но лепесточки помял, сучонок. — Фу, — фыркает Чонгук, — Что за ублюдские метафоры, хён? Тебя Хос покусал? — Это я его покусал, — Юнги отламывает ещё кусок шоколада и отправляет его в рот, — Так, стало быть, лёд тронулся? У губ его конфетных конфетный вкус? — Хён... — Что "хён"? Я к омеге не прикасался уже лет сто! Ну порадуй ты старика перчёными подробностями! Чонгук вздыхает, приземляясь на пуф у входа. — Ничего перчёного не было, порадовать мне тебя нечем, — говорит он, — Мы просто целовались. — Так "просто", что ты цветёшь, как орхидея на помойке. Смотри, щёки треснут, не зашьёшь потом. Поняв, что больше из младшего ничего не вытрясешь, Мин отправился на кухню смотреть телевизор. Чонгук, стянув с себя обувь и наконец пристроив ветровку на нужное место, отправился в душ. Стоя под горячими струями, он вдруг подумал, что ему чертовски хотелось бы увидеть лицо Тэхёна, когда Чимин расскажет ему об этом вечере. Наверняка это лишь усилит его подозрительность, и он будет думать, что Чонгук отчасти выделывается и перед ним, мол, смотри, какой я не мудак, каковым ты меня считал, отсоси. Альфа понимал, что их зарождающиеся отношения с Чимином не будут простыми. Но ему и не надо было просто. Спокойная тихая жизнь была не в его стиле. Даже если каждую встречу с Чимином его будет преследовать призрак недовольства Тэхёна, он не откажется от того, кто дался ему такой ценой, большую часть которой, вероятно, ещё предстоит заплатить. Когда Чон выполз из ванной, в квартире обнаружился сосед. У Хосока горели глаза, и ещё до того, как он открыл рот, младший поспешил его обломать: — Нет, не было ничего, что тебе было бы интересно. Хосок осклабился. — Брешешь, собака! — язвит он, — Засосал омегу, паразит? — Вот и я говорю! — влезает Юнги, — Скрытный стал, что пиздец! Был бы у меня нос заложен — хрен бы он признался! Чонгук страдальчески ломает брови и лезет в холодильник за минералкой. — Только я вас умоляю, — говорит он, — Ну не выносите вы это за пределы этой кухни. Он только-только к танцам вернулся, ему эти сплетни ни к чему. — О-оу, — почти в унисон воют старшие. — Наш малыш стал таким взрослым и осознанным альфой, — Хосок утирает несуществующую слезу в уголке рта, — Таким заботливым. Он берёт в руку ладонь Мина и сжимает её, театрально надламывая брови. — Кажется, мы правильно воспитали нашего мальчика, — изображает он карикатурную мамашу и притворно хныкает. Мин откровенно ржёт. Чонгук присаживается рядом с ними. Хосок подаётся вперёд и также тянет носом, как ранее Юнги. — И правда, пахнет, — говорит он, — Что это? Сладкое что-то. — Я уловил ваниль, но не очень ярко, — замечает Юнги. — Ваниль и молоко, — подсказывает Чонгук, завинчивая крышку на бутылке. Хосок принюхивается снова. — Кажется, да, — неуверенно соглашается он, — Твой дурацкий океан всё перебивает. — Сам ты дурацкий, — морщится Чонгук. Остаток вечера старшие вспоминают самые яркие запахи омег, которые им встречались. Хосок вспомнил девушку-омегу, с которой ехал в поезде. По его словам, она пахла шёрсткой новорождённого котёнка. — А как она пахнет? — с сомнением спросил Юнги, почёсывая щёку. Хосок витиевато водит в воздухе руками, но не находит подходящей аналогии. — Не могу описать. Если вдруг поблизости с тобой окажутся новорождённые котята — понюхай и поймёшь. Тёплый такой запах. Юнги хмыкнул. Он, в свою очередь, рассказал, как встречался с омегой, которая пахла засахаренной клубникой. — Когда у нас только всё начиналось, я отлипать от неё не хотел. Всё время старался прикоснуться, притереться... Прямо хоть в карман её положить и ходить, чтобы этот запах всегда был рядом. — И как же смог отлипнуть? — поинтересовался Хосок, гоняя во рту квадратик шоколадки. Юнги усмехнулся невесело и воздел глаза к потолку. — А когда узнал, что я у неё не один такой. Прилипчивый, — он куснул нижнюю губу, — Он мне потом долго чудился, запах этот. Я уж думал, что мне башню сорвало. Психушка. Но потом как-то поистёрлось. Чонгуку его хён на миг показался ещё меньше и тоньше, чем он был на самом деле. Он слабо представлял эту циничную натуру такой трогательно сломленной любовью к омеге, которая обернулась пеплом. Уж у Мина скрывать свои печали выходило куда лучше, чем у Чонгука с его слишком честным лицом. Видимо, в том забытом аромате его любви и заключались его "специфичные вкусы". Ночью Чонгуку снились поцелуи Чимина. Они зациклились, будто песня в плеере на бесконечном повторе, но Чонгук всё равно не мог насытиться, алчно сминая любимые губы и деля одно дыхание на двоих. На самом рассвете он проснулся от собственных стонов, в поту и с возбуждением в домашних штанах. Ублажая себя, он кусал угол подушки, чтобы не разбудить спящего в соседней комнате хёна, и подгибал пальцы на ногах. Не до конца отпустивший его сон делал все ощущения яркими, губы горели от фантомных ощущений других губ, а грудь помнила прикосновение груди омеги. Запах длинных волос, бархатной кожи, чуть пульсирующая под пальцами запаховая железа на задней стороне шеи и сладкие омежьи феромоны... Сперма заливает Чонгуку футболку до самого ворота. Оргазм выгнул его дугой, напряг, кажется, абсолютно каждую мышцу в теле до состояния струны, а затем заставил обессиленно опасть обратно на влажную простынь. Чонгуку требуется как минимум полных пять минут, чтобы прийти в себя и унять сбившееся дыхание. Он неохотно соскребается с кровати и на цыпочках крадётся в ванную, чтобы бросить испачканную футболку в корзину и смыть начинающее подсыхать семя. Кажется, теперь ему будет ещё труднее держать себя в руках, если Чимин надумает снова "выстрелить" ему в голову.

***

Чонгук закрывает за собой задвижку кабинки и опускается на закрытую крышку унитаза. Шипя, он стягивает кроссовок с ноги и скатывает с пятки носок. Поморщившись от специфического амбре, которое могут распространять только ношеные носки, он осмотрел пятку. Из порвавшегося задника вылезла пластина, которая и натёрла кожу до красноты. Порывшись в сумке, Чон извлёк из внутреннего кармашка пластырь. — Пора вам на свалку истории, ребята, — пробормотал он себе под нос, выворачивая пятку и отфыркивая лезущую в глаза чёлку. Дверь туалета снаружи хлопает, впуская в себя мужские голоса. — ...и везде ходит со свитой, принцесса ёбаная. — И не говори. Можно попробовать, когда рядом не будет крутиться этот таэквондист... Его подружаня же не альфа. — Ты как хочешь, а я с этой кудряшкой Сью махаться не рискну. Он хоть и омега, но я сам видел, как он сплющил волейбольный мяч своей лапищей. Чонгук замер, остановив пальцы на пятке, которыми он разглаживал пластырь. — Не может же он всё время с охраной ходить. — Слушай, может, ну его нахер? Ну вот и что ты собираешься делать? Изобьёшь его? Ну и уедешь вслед за Ли. — Эта шлюха должна быть наказана, — за дверью кабинки включается кран и шумит вода, — Субину теперь три года гнить в тюряге, пока он будет как ни в чём не бывало трахаться с этим Чоном или ещё с кем попало. Тоже мне, овца невинная. Чонгук натягивает носок обратно на ногу, усмехаясь краем рта. Стало быть, рыцари справедливости вышли из режима телефонных хулиганов и перешли в наступление. — Это дурно пахнет, — уныло упирается второй голос, — Он теперь на контроле у полиции. Как ты собираешься "наказывать", не светя ебалом? Колготки на башку натянешь? — Выход — сделать так, что он сам не захочет идти ни в какую полицию, — воинственный голос закрывает воду и, судя по звуку, упирается руками в раковину, — Надо... Неизвестный звонко щёлкает пальцами, и звук дробится эхом от кафельной плитки. — Надо раздеть его и наделать шикарных фоток, — выдаёт голос. Его собеседник вздыхает в потолок. — Серьёзно, блядь? — Абсолютно. Во всех ракурсах. Пусть тогда хоть вякнет кому-нибудь — ославится на весь интернет. Ну и его нынешнему кобелю будет интересно посмотреть, в какую шлюху он хер пихает. — Я в этом не участвую. — Не смей сливаться! Ты что, чмо терпильное? — Ты охренел? — Это ты охренел. Субин за решёткой... — И что, скажи на милость? Кто его просил лезть к этому Чимину? — Он альфа, чтоб тебя! Он берёт то, что хочет! А эта сучка хер пойми что из себя строит! Чонгук потянул носом. Агрессивный "рыцарь", судя по всему, альфа, а его флегматично-пассивный собеседник — бета. Что ж, всё интереснее и интереснее. — Если ты ты так очкуешь, я сам его подержу, а ты пофоткаешь на мой телефон. Формально твои ручки будут чистыми. Можешь сам натянуть колготки на башку, если так боишься. Что ответил бета на это, без сомнения, заманчивое предложение, узнать не удалось. Чонгук откидывает дверцу кабинки так, что она оглушительно хлопает о другую кабинку. — Так может, я подержу? Заговорщики стояли у крайней раковины, ближе к окну. На звук удара они оба вздрогнули, рывком разворачиваясь в сторону его источника. Чонгук стоит, облокотившись на дверцу, трогает языком заострённые клыки и осматривает стоящих перед ним парней. Имён их он не знал, но знал в лицо. Жаждущий "справедливости" альфа — четверокурсник с машиностроения, бета — магистрант и одногруппник Субина. Вместе они растерянно пялились на химика-третьекурсника, которого не так давно поминали лихом, и тот явился, как Битлджус. — Ну? Что языки в жопу засунули? Бета очень выразительно взглянул на своего друга, подняв брови и поджав губы. — Мы... — начинает он и тут же закашливается, — Мы просто шутили. Никто не собирается ничего делать. Мы... В общем... — Да заткнись ты, — раздражённо бросает в его сторону альфа, — А ты, — он тыкает пальцем в сторону Чонгука, — Из-за тебя... Из-за тебя и твоей шлюхи наш хён три года потеряет в тюрьме и выйдет с волчьим билетом. Вы оба довольны собой, парочка тварей? — Сейчас распла́чусь, — саркастически ухмыляется Чон, — Кто бы мог подумать, что насильников могут изолировать от общества? — Он не насильник! — рычит альфа, — И ничего твоей суке не сделалось бы. Можно подумать, пизда бы стёрлась от очередного члена... — Этот разговор начинает меня утомлять, — щерится Чонгук, — Поэтому буду краток: увижу рядом с Чимином хоть кого-нибудь из вас — ноги вырву и спички вставлю. Бета примирительно поднимает ладони. — Нам не нужны проблемы, — бормочет он, стараясь не встречаться взглядом с разъярённым альфой, — Этот разговор — всего лишь недоразумение... — Ты меня не интересуешь, — цыкает языком Чонгук, — Сгинь с глаз моих. Хочу пообщаться с твоим другом. Парень нерешительно топчется на месте, переводя взгляд с друга на Чонгука. Его внутренняя борьба заставила лоб покрыться испариной. Он оказался между двух огней: впрячься за идею, к которой он изначально отнёсся с отвращением, но помочь товарищу и отхватить люлей или откреститься от всего этого дерьма, но бежать с позором. Его друг-альфа выразительно цокает языком, смеряя презрительным взглядом. — Да вали уже, шкура, — зло шипит он, — Никакого толку от этих ёбаных бет. Сам разберусь. Бета ничего не ответил, но то, что он хотел бы сказать, отразилось на его лице. Накинув на голову капюшон, он бочком просочился мимо Чона. Дверь за его спиной захлопнулась тихо и робко. Альфа с машиностроения переводит взгляд на Чонгука. — Позор нашего племени, — скалится он, раздувая ноздри, — Предал своего ради какой-то потаскухи. — Он не мой. Он свой собственный, — поморщился Чонгук, — Не желаю иметь никакого родства с такими блядями, как ты и твой хён. — А с кем ты желаешь иметь родство? С омегами, что ль? — вскрикивает альфа, — По их примеру ноги раздвигать? Или, может, ты того?.. Неверно ориентированный? — Неверно ориентированы зубы у тебя во рту, — фыркает Чон, — Сквозь них всё время какое-то дерьмо сочится. Его визави криво ухмыляется. Его глаза наливаются кровью. — Эта дрянь рано или поздно наградит тебя какой-нибудь пиздецомой, — говорит он, вешая сумку на локоть и демонстративно закатывая рукава, — Покроешься коростой, и нос провалится. И будешь совершенно этого заслуживать, шакал. Чонгук наблюдает за его подготовкой к бою, издевательски вздёрнув бровь. — Ты за мой нос не беспокойся. Смотри, чтобы твой собственный не провалился прямо сейчас. Альфа напротив закусывает губу и мотает головой, будто слышит что-то смешное. — Ну вот без шуток: нахера ты жопу рвёшь ради дешёвой подстилки? Что, думаешь, будешь у него первым и единственным? Да он членов видел больше, чем общажный сортир. Самому не брезгливо в него хуй совать? Чонгук уже откровенно ржёт взбешённому альфе в лицо. — Ты что, в меня влюбился? Ревнуешь к омеге? Хочешь, чтобы я в тебя свой хуй засунул? На лбу у альфы вздувается вена. — Заткни пасть, пидор! — ревёт он так, будто ему наступили на хвост. Не решившись атаковать Чонгука в лоб, он сыграл грязно — кинул в него свою сумку, чтобы отвлечь, чтобы пока тот на автомате ловил сумку, навалиться на него всем весом. Да только он не учёл, что его подготовка затянулась. Чон просто отбил его сумку рукой, и она грохнулась под раковины. Летящий в него кулак Чонгук поймал раскрытой ладонью и, сжав его, выкрутил запястье нападающего почти на триста шестьдесят градусов. От резко полоснувшей боли, которая электрическим зарядом прострелила всю руку до самого локтя, альфа взвизгнул и вывернулся вслед за ней, спасаясь от вывиха или перелома. Ему пришлось упасть на колени в попытке вернуть руку на место, и Чон поймал и сжал его загривок. — Твой хён дерётся лучше, — назидательно замечает он, — Тебе до него далеко. — Пусти!.. — сдавленно шипит альфа с машиностроения, — Пусти, больно же! Чонгук хмыкает. Больно ему, видите ли. Надо же. — Это ты названивал Чимину с угрозами? — холодно спрашивает он. Альфа пытается выкрутиться из его хватки, но получается только материться сквозь зубы и скоблить ногтями держащую его руку. — Пусти... — Не пущу. Ишь, деловой какой. Ты названивал? Да или нет? Запястье альфы почти трещит. Сухожилия натянулись до скрипа. На глаза парня навернулись предательские слёзы. — Да-да-да, я, я названивал! — шипит он, — Ты мне руку сломаешь! — Что ты ему там наобещал? Чонгук слегка ослабляет хватку, но не пускает до конца. — Иди ты, — зло выплёвывает себе под ноги альфа, не поднимая головы. Чон вздыхает удручённо и снова крутит его руку. Парень скулит побитой псиной. — Сказал, что он шлюха и чтобы на улицах оглядывался, — задыхаясь, лепечет он. — И что ты собирался с ним делать? — поднимает бровь Чонгук, — Хотел подстеречь на улице и уехать в гости к нежно любимому хёну? — Да ничего я не собирался! — в отчаянии альфа срывается на крик, — Просто хотел настроение подпортить, чтобы не сильно радовался! А то ходит такой, хвост распушил, принцесса ёбаная... Чонгуку надоело слушать дерьмовые эпитеты, которые его противник генерировал нескончаемым потоком. Он отпускает руку альфы и раскрытыми ладонями хлопает его по ушам с двух сторон. Не слишком сильно, чтобы не повредить барабанные перепонки, но достаточно, чтобы парень, вскрикнув, повалился на пол со звоном в ушах. Не собирался он ничего делать, как же. Чонгук же не глухой. Что он там говорил своему дружку? Какие планы строил? Раздеть Чимина и пофоткать со всех ракурсов? Ну-ну. Пока альфа корчится на полу, тщетно пытаясь унять звон в голове, Чонгук дёргает его ремень, расстёгивает джинсы и стаскивает вместе с трусами до самых колен. — Что ты... — хрипит альфа и морщится от звука собственного голоса. Он не может понять, куда ему в первую очередь тянуться руками — к ушам, чтобы закрыть их и избежать дальнейшей боли, или к штанам, чтобы натянуть их обратно. И пока он ёрзает по полу, Чонгук достаёт свой телефон. — Улыбнись, герой, — усмехается он, — Сейчас вылетит птичка. Альфа сипит от ужаса, видя направленную на него камеру телефона. Он слишком долго осознаёт, что надо прикрыться. К тому моменту, когда он всё-таки нашаривает пояс джинс, Чон уже успевает поднести руку с зажатым в ней телефоном к лицу. Он кривит рот. — Фу, какой ты не фотогеничный, — качает головой Чонгук и убирает аппарат в карман. — Ты... — задыхается парень на полу, — Ты охуел что ли, сука? — Заткни ебальник, чучело, — рычит на него Чонгук, — А теперь секи сюда, сучье отродье. Он наклоняется низко, заглядывая альфе в глаза. — Если с головы Пак Чимина упадёт хотя бы волосок... Да что там волосок. Если я ещё раз увижу его в плохом настроении и узнаю, что причина этого настроения — ты или один из твоих дружков... Ты станешь звездой всех соцсетей. Ты и твой отросток. Парень отползает от него в сторону окна, подтягивая джинсы. — Только попробуй, — бормочет он, но его нижняя челюсть прыгает так, что угроза звучит не слишком весомо, — Я тебя засужу... Чонгук выпрямляется и смотрит на него сверху вниз, как на кучу дерьма. — Можешь попробовать. Только стоит ли оно того? Выбор у тебя максимально простой. Либо ты отстаёшь от Пак Чимина и забываешь и о его существовании, и о том, как позировал мне без трусов, — Чонгук проворачивает кистью и изображает ладонью чашу весов, — Либо ты не отстаёшь от Пак Чимина, но твой порно-кастинг попадает в интернет и остаётся там навсегда. А интернет, как известно, помнит всё, что в него хоть единожды попало. Альфа низко опускает голову и жуёт губы. Ярость ещё клокочет в нём раскалённой магмой, но изливать её стало очень опасно для репутации. Быть униженным, но так, что этого никто не узнает, кроме альфы-химика с секции таэквондо, или быть униженным и прославленным на всё кибер-пространство... Выбор и правда очевиден. И как бы не хотелось сейчас съездить по этой смазливой холёной морде и свернуть на сторону породистый нос, всё, что ему сейчас остаётся — заползти в нору и не отсвечивать. Чонгук не требует от него прямого и чёткого ответа. Вместо этого он подхватывает сумку и закидывает её себе на плечо. — Ну, пошёл я, — говорит он буднично, будто ничего из ряда вон и не произошло, — Кушай витамины и не кашляй. Чонгука ещё немного потряхивает, пока он идёт к машине, пока открывает её и садится на водительское сиденье, пока сидит, упёршись лбом в руль. Страшно подумать, что ещё мог напридумать этот народный мститель, не зайди так удачно Чонгук в этот туалет, чтобы заклеить натёртую пятку. Не хватало ещё и так настрадавшемуся Чимину "уроков" от подобных вот "учителей". Правильно он делает, что нигде и никуда не ходит в одиночку. Остаётся надеяться, что ему, Чонгуку, удалось хоть немного поумерить пыл несостоявшихся мстюнов, и они сто раз подумают, прежде чем строить козни омеге, оказавшимся камнем преткновения для стольких людей вокруг себя, хоть и совсем не желавшим этого. Телефон Чонгук вынимает из кармана и бросает на сиденье рядом, прежде чем нажать на газ и вырулить с парковки. Он не стал фоткать альфу голышом. Не хватало ещё марать о него телефон и подводить себя под возможную статью. Но тому хватит и простой уверенности, что у Чонгука есть на него компромат, чтобы отказаться от идеи своей бесплодной и глупой мести не пойми за что.