Ay, papi

Чонгук изо всех сил вдавливает кончик карандаша в висок, будто желает таким способом подкрутить извилины. Если бы это только смогло помочь. Первые десять вопросов коллоквиума были пройдены без особых проблем. Но одиннадцатый просто огорошил, и альфу словно облили холодной водой из ведра. В который раз он перечитывал печатную строку: "Взаимодействие альфа-частиц с веществом. Пробег альфа-частиц в веществе. Кривая Брэгга" и понимал, что словосочетание "кривая Брэгга" он видит в первый раз. И какая она, блин, эта кривая? В памяти промелькнули с десяток различных графиков, но все были не те. Чонгук пробегает глазами по остальным вопросам ниже и понимает, что на два из них не сможет выдавить из себя ничего. Чонгук бросает карандаш и энергично трёт виски и переносицу. Мысленно он возвращается к своим конспектам, пытаясь понять, как он проворонил темы про кривую Брэгга и черенковское излучение, тогда как всё остальное отскакивало у него от зубов. Почему он видит эти фразы в первый раз? И тут его осеняет. Единственный раз, когда совсем замотался после очередного допроса и совершенно забыл взять у кого-нибудь, у той же Сынван, конспект пропущенной лекции, а потом пропустил и семинар по этой теме, и она как будто растворилась в воздухе, оставив после себя пробел, который мог изрядно подпортить ему оценки и не дать выйти на автомат. Нырять за ответами в телефон — не вариант. Доцент, преподающий радиохимию, мог снисходительно отнестись к бумажным шпорам, написанным своей рукой, но к лодырям с карманным интернетом относился жёстко и бескомпромиссно — те моментально оказывались за дверью. Спросить тоже не у кого — препод рассадил студентов по одному и зорко следил за всеми их телодвижениями, восседая, как коршун, на самом последнем ряду и положив подбородок на скрещённые пальцы. Чонгук пропустил эти вопросы и стал строчить ответы на остальные. Настроение упало в минуса. Ему нетрудно было подготовиться к экзамену, но автомат казался вопросом уже решённым. Ему хотелось максимально освободить лето, чтобы вместе с Чимином поехать в Сеул на его соревнования. Отъезд вполне мог произойти раньше его последних экзаменов — спортсменов и занятых в творческих кружках студентов разрешалось допускать к ним пораньше. Выведя последнюю фразу про жидкостную сцинтилляционную спектрометрию и её роль в регистрации альфа- и бета-излучений, Чонгук вновь вернулся к пропущенным вопросам. Он раздражённо вертел серьгу в ухе, мучительно пытаясь выдавить из себя хоть что-то. Кое-что про взаимодействие альфа-частиц с веществом он смог написать в общих фразах, но не мог понять, как же точно должна выглядеть эта кривая Брэгга. Частицы явно должны тормозить при попадании в вещество, но останавливаются ли они полностью или продолжают движение? Студенты начали потихоньку сдавать работы и покидать аудиторию. Свой лист на стол препода опустила уже и Сынван, бросила обеспокоенный взгляд на кипящего мозгами друга, но ничем не могла ему помочь — доцент бдил, как королевский гвардеец. Чимин, сидевший позади Чонгука, видел его мучения. Прищурившись, он сумел разглядеть, какие пункты на листе альфы остались пустыми. Не меняясь в лице, он перевернул собственный черновик, на котором прикидывал реакции прежде, чем переносить их в печатный контрольный лист, и принялся что-то строчить. С правого крыла аудитории раздался очень выразительный стук, который мало с чем перепутаешь — у кого-то грохнулся телефон. Препод мгновенно встрепенулся и поднялся со своего места. Чонгук обернулся на звук и увидел багровое лицо Сокмина, на котором была написана обречённость. — Студент Ли, свою писанину можете не сдавать, — безапелляционно отрезал доцент. — Но... — Вы свободны. Пока расстроенный Сокмин собирал сумку, Чимин воспользовался случаем, чтобы сложить лист черновика. Свой исписанный лист он подобрал со стола, сумку закинул на плечо и пошёл по амфитеатру вниз, собираясь также оставить работу на проверку. Поравнявшись с рядом, на котором сидел Чонгук, он запнулся, подвернул ногу и с грохотом обрушился на колени. Чон и доцент подскочили почти одновременно. Альфа схватил Чимина за руки, помогая подняться. — Студент Пак? С вами всё в порядке? — доцент даже выбежал со своего насиженного места. Чимин выпрямился, держась за Чонгука и край парты. Правую коленку он разбил не до крови, но багровое пятно на нём грозило в скором времени превратиться в знатный синяк. — Ничего, — пролепетал он, — Немного ударился. Чонгук вскинул руку. — Разрешите проводить его до медпункта! — Я провожу. С другой стороны из ниоткуда вырос Тэхён. Он взял Чимина под руку и потянул его на себя. Его взгляд, обращённый в сторону Чонгука, сверкнул сталью. — Ну вот студент Ким и проводит, — махнул рукой доцент, — А Вы, студент Чон, ещё не сдали работу. Садитесь и дописывайте. У Вас ещё пять минут до звонка. Чонгук не стал спорить и выяснять отношения. Он опустился на своё место. Тэхён с видом победителя повёл за собой прихрамывающего Чимина. Чонгук проводил их взглядом до самого выхода, и только после того, как за ними закрылась дверь аудитории, он обратил внимание на сложенный листок в клетку. Закрыв его своими широкими плечами от всполошённого препода, он развернул лист и увидел строчки, написанные аккуратным чиминовым почерком: "Кривая Брэгга — график зависимости потери энергии частицы от глубины проникновения в вещество. Для альфа-частиц и других ионов кривая имеет..." Не теряя времени, Чонгук пробежал глазами от начала до конца записки, отпечатывая её в памяти, обвёл график той самой искомой кривой и спрятал листок под собственное бедро, пока не заметил доцент. Шевеля губами от волнения, он стремительно заполняет пустые строчки одиннадцатого и двенадцатого вопросов, чертит график, немного неровно, но вполне узнаваемо. Едва он ставит точку, как звонок врывается в уши, как звук иерихонской трубы. — Всё, господа студенты! Сдаёмся! Препод спускается вниз по ступенькам, собирая протянутые ему листки. Чонгук отдаёт свой с ощущением, будто пробежал марафонскую дистанцию, и на последних метрах ему пришлось ползти до заветной финишной прямой на карачках. Выйдя из аудитории, он достаёт из кармана телефон, находит контакт "Пак Чимин" и отправляет ему:

jeonjungkook:

Спасибо

Чимин ему отвечает стикером с воздушным поцелуем.

jeonjungkook:

Ты где? В медпункте?

parkjimin: Да

jeonjungkook:

С Тэхёном?

parkjimin: Да. Если хочешь, можешь зайти Чонгук убирает телефон в карман и уверенно шагает в сторону медпункта. Тэхён может сколько угодно виться вокруг Чимина и испепелять каждого приближающегося к нему альфу взглядом, но Чона таким не напугать. Пуганый уже. Чимин обнаружился на кушетке возле окна. Он держал холодную гелевую грелку на ушибленном колене. Судя по тому, как они с Тэхёном резко замолчали, когда вошёл альфа, у них состоялся непростой разговор. Ким ожидаемо недобро зыркнул на Чонгука и поджал губы. — Вспомнишь... солнце, вот и лучик, — процедил он сквозь зубы. — Взаимно рад тебя видеть, — невозмутимо отвечает ему Чон. Он подтаскивает к кушетке стул и садится, демонстративно широко расставляя ноги. — Ну ты актёрище, конечно, — усмехается он, глядя пострадавшую ногу омеги, — Такие жертвы, и только ради того, чтобы передать шпору. Чимин слегка улыбается. — Какой ещё актёрище? Не понимаю, о чём ты, — кокетничая, хихикает он, — Я просто очень неловкий. Вечно падаю даже на ровном месте. А в той аудитории очень крутая лестница. Тэ, подтверди. Ким цокает языком, переплетает руки на груди и сердито отводит взгляд за окно. — Ну не вредничай, — миролюбиво увещевает его Чимин, — Это всего лишь ушиб. Я же себе не отрезал ничего. — А мне дождаться, пока ты ради него что-нибудь себе отрежешь? — сварливо отвечает Тэхён. — Тэ... Пак очень многозначительно смотрит на друга, подняв брови. Упрямого омегу его щенячьи глазки не убеждают. Он снова отворачивается к окну. Чонгук поднимается со стула и встаёт на колени перед кушеткой. Он накрывает своей ладонью ладонь Чимина, которой тот держит грелку. — Дай посмотрю. С этими словами он отнимает грелку от колена и осторожно касается его кончиками пальцев. Оно налилось уже багрово-фиолетовыми пятнами. Через холод конденсата от грелки чувствовался жар прилившей к коже крови. Чонгук взял ногу Чимина под коленом и приподнял её над кушеткой. Ким аж опешил от наглости альфы. Вытаращивший глаза и загребающий ртом воздух, он, казалось, готов был вцепиться Чонгуку в лицо. — Ты... — проседая голосом, шипит он, — Ты вообще охренел? Может, ты ему ещё и под юбку сейчас залезешь? Чонгук медленно и по-звериному угрожающе поднял холодный взгляд на Тэхёна, не выпуская ножку омеги из руки. — А мне нужно письменное разрешение от тебя, чтобы к нему прикасаться? — Обязательно, — задыхается от бешенства Тэхён, — В двух экземплярах и заверенное нотариусом. — Да прекратите вы оба! — звонко восклицает Чимин. Чонгук и Тэхён замолкают, не переставая, впрочем, испепелять друг друга взглядами. — Вы оба мне дороги, — страдальчески проговаривает Пак, — Я не хочу, чтобы вы грызлись каждый раз, как видитесь! Вам что, есть что делить? — Делить? — возмущается Тэхён, — А ты, верно, забыл уже, как запивал снотворное водкой, потому что не мог забыть того мудака даже во сне? Или сколько раз я забирал у тебя нож? Или тебе нравилось истекать кровью прямо на улице, среди толпы, пока все шли мимо и никто не потрудился даже вызвать скорую? Может, тебе это всё на самом деле нравится, а я и не зн... — Замолчи! Чонгук, забыв о своём раздражении к Тэхёну, воззрился на своего омегу ошеломлённым взглядом. Тот спрятал лицо в ладонях, а кончики его ушей запылали красным. Ким же, выболтавший слишком много, стушевался и выглядел виноватым. Но упрямо продолжал уже тише: — Если ты не думаешь о себе, и тебе себя совсем не жалко, подумай хотя бы о тех, кому ты дорог. Тэхён тяжело опустился на кушетку поодаль и поник головой. — Ты прости меня за эти слова, но... Я устал, Чимин. Я устал видеть, как ты раз за разом наступаешь на одни и те же грабли. Я боюсь, что в какой-то момент могу не успеть вытащить тебя из той ямы, в которую ты сам прыгаешь. Чонгук оглянулся на осунувшегося Тэхёна. Тот украдкой утёр выступившую на ресницах влагу и, избегая смотреть на альфу, подхватил свою сумку и направился к выходу. Уже в дверях он задержался, чтобы сказать: — Чонгук прав — ты совсем не умеешь просить помощи. Но хочешь ты или нет — надо учиться её просить. Есть те, кто тебя любит, Чимин. И они не хотят, чтобы ты страдал в одиночку. И ушёл, хлопнув дверью. Чонгук поднялся с колен и легонько потряс Пака за плечо. — Чимин... Омега отнимает руки от лица и поднимает на альфу свои мокрые глаза. Ресницы на веках слиплись треугольниками, а скулы розовели от прилившей крови. Чон утирает влагу с его щеки большим пальцем. — Есть что-то, что мне надо знать? О чём говорил Тэхён? Чимин поджимает губы и мотает головой. — Нет... Он накрывает руку Чонгука на щеке своей ладошкой, ластится к нему. Другой рукой он цепляется за футболку альфы. — Это... Всё это в прошлом... — тихо, будто убеждая самого себя, шепчет он, — В прошлом... Не хочу ворошить это... Эти... Чонгук мягко тянет его на себя. Чимин встаёт, и Чонгук заключает его в свои объятия. Он гладит омегу по спине и плечам. Пак вжимается в него и утыкается лбом в ключицу. Прошлое Чимина повисло над ними тёмной грозовой тучей. Чонгук не стал допытываться и скрестись в закрытую дверь — не хотел рушить и так с трудом наведённые мосты. Если Пак не считает нужным поделиться своей болью прямо сейчас — значит, просто не время. Но от слов Тэхёна про "истекать кровью прямо на улице" становилось по-настоящему жутко. В голове теснились десятки догадок, как такое могло произойти, и одна другой хуже. Но Чимин сейчас стоял прямо перед ним, грелся в его объятиях, его слёзы впитывались в футболку Чонгука, а значит, что худшее всё-таки не произошло. И это вселяло надежду.

***

— Да что там непонятного, ёпт, — Джин отфыркивает выбившуюся из-под косынки прядь и возвращается к вычёсыванию мохнатого живота, широко размахивая частой металлической щёткой, — Любови всякие несчастные. Воздушные замки лопнули, и пришлось грянуться темечком о грешную землю. — Что за любовь такая, чтобы так убиваться? — задумчиво тянет Чонгук. Беспокойный шиложопый соболь, откликающийся на имя Ним, излазил его толстовку вдоль и поперёк, то и дело протыкая ткань острыми коготками. Чонгук подкармливал его мелко нарезанным мясом, отчего зверь становился ещё шебутнее. — Несчастная, тебе же говорят, — Джин снимает густой клок подпушки с щётки и бросает его на землю рядом. На клок тут же налетают воробьи и растаскивают шерсть для утепления своих гнёзд. В мгновение ока от клока остаётся только воспоминание. Джин слегка пошлёпывает по передней лапе, и Верона, спокойная и флегматичная рысь-подросток, как дрессированная, переворачивается на живот, подставляя под вычёсывание спину. — Видимо, он очень впечатлительный. Это любому человеку неприятно, когда отвергают, а уж таким ранимым личностям, как ты говоришь... — Джин чешет щёткой Вероне шею, и та глухо урчит от удовольствия, — Может, ещё и расстались некрасиво, со скандалом. Вот он и страдал. — А про кровь? Старший омега выпрямляется, беря передышку и разминая поясницу. — А вот про кровь не знаю, — серьёзно говорит он, — Может, его бывший пырнул сгоряча? Он выбежал на улицу, но помощи не допросился. А может, он чего-то с собой учудил... Шут его знает. — Может, месячные? Ты же омега, ты должен знать, какие там могут быть приколы. Джин фыркает. — От месячных не умирают, — буркает он, продолжая чесать кошачью спину, — Могло открыться кровотечение, если он вагоны разгружал в этот период... Ну, такое, когда кровь льёт и льёт, без остановки... Тогда да, тогда серьёзно. Хён качает головой. Ним, наевшийся, наконец, мяса, устроился на коленях у Чонгука и зевал, щеря мелкие клычки. — Он, конечно, миленький, весь такой... кукольный, — говорит Джин, — Но, серьёзно, тебе сильно нужны такие проблемы? Вот завтра вы поссоритесь, и он снова впадёт в депрессию или сотворит какую-нибудь глупость с собой, а ты потом всю оставшуюся жизнь будешь страдать и метаться из угла в угол и стенать о том, что вот если бы ты тогда не сказал вот так да вот эдак, он был бы жив... Ходишь по охуенно тонкому льду, дружище. Всю жизнь похеришь из-за него. Не жалко? — Жалко у пчёлки в попке, — хмурится Чонгук, потирая пальцами в холке Нима, — Сколько раз тебе твои звери за малым конечности не отгрызали? Каждый день рискуешь остаться без пальцев, а то и без руки. Что ж не пошлёшь нахер этот питомник? Джин закатывает глаза. — Сравнил жопу с пальцем, — ворчит он, — С людьми общаться самую чуточку сложнее, чем с животными. Вроде и поговорить можно, а вроде и не всё можно сказать. Чонгук вздыхает. Он мнётся несколько мгновений, не решаясь озвучить свои мысли, но всё-таки рискует. — Я, кажется, того... Влюбился в него. Джин на такое сенсационное заявление даже не отрывается от своего занятия. — Ух ты ж бля, неужели? — с плохо скрываемым сарказмом гундит он, — А то я не понял, когда ты его к оленятам притащил. Чонгук проигнорировал его выпад. — Впервые такая странная хрень, — продолжил он, — Раньше была и страсть, и дикое влечение, такое, что простыни горели... Ну, с другими... А потом также быстро остывало. За то время, что с ним я шёл до первого поцелуя, я бы с тремя омегами успел сойтись и разойтись. А тут вперился в него, как дурак, и никто больше не интересен, хоть ты тресни... — О-о, — Джин снимает ещё один клок. Воробьи уже скачут вокруг него, карауля, — Ну, с почином тебя. Теперь ты настоящий мальчик, Пиноккио. — Да не смешно ни разу, хён, — убито говорит Чон, — Я его пометить хочу. — Воу, — Джин роняет гудящие от работы руки на колени, — Влип ты, Гук-а. — Спасибо, кэп. Хён сводит брови к переносице. — Эй, ты чего раскис? А ну хорош кукситься! Что, в море сто кораблей утонуло? У тебя же настоящая любовь началась! И даже взаимная. Радуйся, ебать. — После всего, что ты мне тут наговорил? — А ты меня больше слушай. Может, и хорошо всё будет. Мой долг, как хёна, попытаться вправить тебе мозги, но решать за тебя и за твоего Чимина я не могу. Ты вполне можешь не оказаться для него мудаком, из-за которого он будет себя гробить. Можешь же? — Я, по-твоему, мудак? — На дурацкие вопросы не отвечаю. Я их задаю. Как ни странно, от разговора с Джином Чонгуку стало легче. Грубоватый и резкий хён не стал бы его успокаивать, если бы не было на то оснований. Но если он говорит, что всё может получиться, ему верилось больше, чем друзьям, которые пытались бы храбриться даже в условии полного пиздеца, окончательного и бесповоротного. Чонгук помог Джину натаскать отстоенной воды, чтобы поменять её в загоне у лис, да накосить свежей травы для кур. — Молодец, химик, — удовлетворённо выдохнул Джин, сгрузив охапку травы в курятник, — Может, нахер этот универ? Устроишься сюда. Красота, свежий воздух. Животным пох на твои формулы и пробирки. — Хорошая попытка, — Чонгук облокачивает на ограждение курятника, — Лучше разреши мне ещё раз привести Чимина. Я обещал ему показать Ханни. — Понятно всё с тобой, — Джин вздыхает и стаскивает перчатки, — Я напишу, когда эта жопа с ушами снова надумает намылиться в Сеул. Может, даже на целый день пущу. — Ты настоящий друг. — А остальные твои друзья что, пластмассовые? — Резиновые. Вяло пикируясь с донсэном, Джин проводил его до выхода. Всю обратную дорогу домой Чонгук думал о том, что Чимину наверняка понравится шебутная лисица, которую работники питомника когда-то нашли застрявшей задней лапой в капкане. От той отметины остался толстый шрам, но лапа зажила нормально, кости срослись, и рыжая бестия то и дело шныряла по территории, но всё равно возвращалась в свой тёплый сухой вольер. Пригрелась у людей и совсем не хотела идти обратно в лес. Интересно, а у Чимина тоже такой же шрам на сердце, как на лапе Ханни? Если да, то он вряд ли рассосётся до конца. Но в силах Чонгука заставить омегу позабыть о нём. Благо, кровь качать он не мешает. Остальное приложится.