Ay, papi

Чонгук забрал Чимина после пар в четверг. Последняя заканчивалась аж в шесть. Ещё не темнело, но настроение было вполне закатное. Чимин сел в его машину, бросив виноватый взгляд на оставшегося на парковке Тэхёна. — Он ещё хочет выцарапать мне глаза? — маскируя напряжение шутливым тоном, спрашивает Чонгук. — Не хочет он тебе ничего выцарапывать, — вздыхает Чимин, пристёгивая ремень, — Он просто беспокоится. Я попортил ему нервы в своё время. Он очень хороший друг, правда. И переживает за меня небезосновательно. Я... Я глупостей наделал, долго хандрил потом, а он был рядом. — Да верю, что хороший, — миролюбиво говорит Чонгук, выезжая на главную дорогу, — А у него свой альфа есть? — Неа, — Чимин мотает головой, — Он их, то есть, вас в целом недолюбливает. Не ненавидит, а так... Осторожничает. — О как, — поднимает брови Чонгук, — И как же он справляется с природными позывами? — Пьёт подавители. Очень мощные, какие-то импортные. Но они опасные. Могут необратимо повлиять, если меры не знать. Я всё время говорю ему, чтобы он не увлекался. А он как сапожник без сапог — сам меня от каждого шага оберегает, а сам себя гробит из-за своих убеждений. Я как-то пробовал прятать эти таблетки, так он на меня накричал очень сильно. — Слабоумие и отвага, — усмехается Чонгук. Чимин поворачивается к нему. — Не смейся над ним, пожалуйста, — настоятельно просит он, — Он не от хорошей жизни таким стал. — И в мыслях не было смеяться, — спешит убедить его Чон, — Дурацкая шутка в тему пришлась. Сорри. Чонгук бросает косой взгляд на ноги Чимина. Они прикрыты слегка укороченными чёрными брюками. — Как колено? — интересуется Чон. — Синяк почти сошёл, — Пак разглаживает ткань ладонью, — Оно почти и не болело. — Не падай так больше, — назидательно говорит альфа, — За подсказку, конечно, спасибо, но вот так не повезёт в следующий раз, связку порвёшь и не сможешь больше на танцпол выйти. — Хорошо, мам, — подкалывает его Чимин и расплывается в своей белозубой улыбке. — И шапку надень, — с тем же выражением добавил Чонгук. Чимин смеётся. — Немного не по сезону. Машина притормаживает у любимого кафе Чонгука. Оно было далековато, и каждый день туда не находишься, зато там подавали отличную утку по-пекински. Вдвоём они расположились в уютном огороженном закутке возле панорамного окна, под которым снаружи цвели нарциссы в деревянных ящиках. Перед подачей еды им принесли горячий шоколад со сливками. Чимин понюхал свою кружку и поднял ясный взгляд на Чонгука. — Кто твои источники? — Источники? — прикидывается лопухом альфа. — Да ладно тебе, можешь признаться, я не буду истерить, — говорит Чимин, мешая белую шапку сливок с какао, — Ты знал, что я живу на Кванане, что танцами занимаюсь давно и они важны для меня, люблю животных... Теперь — этот ресторан. Этот горячий шоколад. Кто донёс? — С миру по нитке, — пожимает плечами Чонгук, — Один одно сказал, другой — другое. Надо только запастись терпением. Чон не стал выдавать досужего хёна. Не хотелось, чтобы Чимин в нём видел какого-то сталкера, какого раньше видел в нём. Блюда им принесли быстро. Пряный запах щекотал ноздри, аромат фенхеля и гвоздики поднимался с белым парком. Чимин наскоро завязал волосы, чтобы они не падали в тарелку, и взял в руки металлические палочки. Они ели и болтали о всяком. Пак рассказывал, как Сокмин весь большой перерыв таскался за преподом по радиохимии, нудя и умоляя, чтобы тот не ставил ему пересдачу. Он потащился за ним даже в столовую и не прекращал умолять, пока доцент жевал свой обед. В конце концов, он так его достал, что препод поставил ему трояк и велел не приближаться к нему до конца недели. А руководитель танцкласса так отчитал Чимина за синяк, будто это был не ушиб, а перелом со смещением. Оно и понятно, ноги танцора — вещь хрупкая, а Чимин так бездумно собирает на них синяки и ссадины. Чонгук рассказывал ему о питомнике. Узнав, что там есть ещё и рысь, Пак ахнул. Чон пообещал ему обязательно её показать, но Джин-хён пока не давал добро. Видимо, менеджер пока сидел на месте и не собирался срываться в столицу. — Я почему-то всегда думал, что соболь — это крупное животное, вроде песца, — со смешком сказал Чимин, разделяя мясо на волокна палочками, — А он, оказывается, размером с горностая. — Да, мелкий, но та ещё зараза, — улыбается Чонгук, — Как прыгнет из-за угла, так твоим нервам и придёт полный песец. Пространно улыбаясь, Чимин оглянулся на идущих мимо панорамного окна людей и не заметил, как поставил наполовину выпитую кружку горячего шоколада на самую кромку стола. Та перевернулась, выплеснув содержимое ему на колени. — Айщ! Какао успело подостыть, и ожога третьей степени не случилось, но оно растеклось по ткани некрасивым пятном, оставляя на черной ткани белёсые разводы сливок. — Бли-ин... — страдальчески хнычет Чимин, хватая салфетку и пытаясь оттереть ею шоколадные пятна. Чонгук подорвался со своего места и скользнул на скамью рядом Паком. Он попросил у официанта полотенце и принялся тереть ноги Чимина. — Жжётся? — обеспокоенно спрашивает он. — Н... нет, — лепечет Пак, — Я сам, дай его сюда... Чон понуждает его раздвинуть колени, чтобы вытереть то, что пролилось на обивку скамьи. — Ничего страшного, со всеми бывает, — приговаривает он, — Главное, что не обжёгся. Можешь положить это на колени... Чимин? Чонгук замечает, что омега замер, растопырив пальцы на руках. Его глаза, широко раскрытые, будто остекленели, а дышит он поверхностно, будто ему больно вдыхать глубоко. — Что с тобой? Тебе больно? Чимин отмирает и толкает Чона в плечо. — Выпусти. Альфа послушно отходит, позволяя Паку выбраться со своего места. — Я на пару минут, — вскользь бросает тот и убегает в сторону туалета. Чонгук присаживается на самый край скамьи в непонятках. Неужто попытается сбежать через туалет? Вроде нет, сумку свою оставил на скамье. Или всё-таки обжёгся, хоть и утверждал, что нет? Чон так и сидит на самом краю, не сводя глаз с той двери, за которой скрылся Чимин. Проходящий мимо официант осторожно интересуется: — Господин, всё в порядке? Утвердительно кивнув, Чонгук смотрит на часы. Уже десять минут Чимина нет. Он что, решил застирать брюки прямо в раковине? Признаться, Чонгуку самому как-то приходилось подобное делать, когда он ухнул в грязь, а впереди было ещё две пары. Сидеть в мокрых джинсах, конечно, было не айс, но всё же лучше, чем когда от тебя отваливаются куски глины. По прошествии уже двадцати минут Чонгук не выдержал. Оставив стол и попросив официанта приглядеть за вещами, он направился к туалету. Уже на подходе ему в ноздри ударил знакомый запах, который прорвался сквозь все запахи кухни и дезсредств, которыми мыли туалет. Знакомый, но непривычно резкий и агрессивный. Чувствуя, как кожа на холке покрывается мурашками, Чон аккуратно приоткрыл дверь туалета для омег, стукнув предварительно пару раз костяшками. Уже сунув голову, он понял, что запах идёт не оттуда, и тогда он уверенно зашёл в туалет для альф. Видимо, в спешке и в полумраке, который царил в маленьком коридорчике, ведущем в клозеты, Чимин перепутал обозначения и вломился не туда. Сам Пак обнаружился у раковин. Белая рубашка расстёгнута на груди, весь ворот был залит водой. Вода стекала по лицу омеги, капала с носа и волос у лица, а сам он тяжело дышал, будто только что несколько раз оббежал вокруг квартала. В стиснутой ладони он держал опустевший блистер из-под таблеток. Почуяв запах альфы, Чимин поднял лицо глядя на Чонгука в зеркало перед собой. Сфокусировав взгляд, он осознал, кто рядом с ним, и подскочил на месте. — Нет... — страшно захрипел он, — Только не ты... Уйди... Уйди, пожалуйста! Чонгук не на шутку перепугался. — Чимин, что с тобой? Пак вжался в столик с раковинами, понимая, что сам загнал себя в тупик. — Мне... Мне нужно время... Ты не должен здесь быть... Уйди, я тебя прошу! Такое эмоциональное состояние чем-то походило на течку. Омега мог действительно испугаться, если она заставала его в неподходящем месте. Но обычно, вне зависимости от его эмоционального состояния, запах феромонов становился сладостным, манящим, привлекательным. А запах Чимина заставлял покрываться мурашками и вызывал нервическую дрожь. Блистер в его руке — должно быть, подавители. Которые не действовали. — Чимин! Я тебе не враг! Позволь мне помочь тебе... — выставив перед собой руку, Чонгук медленно придвигается мелкими шажками, — Я же чувствую, что тебе плохо. Сколько ты выпил? Глаза у Чимина совершенно отчаявшиеся. Из внешних уголков выкатываются первые слёзы — слёзы страха и безысходности. — Все десять... — шепчет он на износе. Голову Чонгука озаряет идея. — Погоди, — успокаивающе говорит он, — У тебя сейчас крутит низ живота, как при месячных, но их самих нет и в ближайшем будущем не предвидятся? — Да... — несмело кивает Чимин. — В груди горячо и тесно, не можешь глубоко вдохнуть? Накатывает паника? — Да, всё это... — хнычет Чимин, — Я не знаю... Со мной такого не бывало... Зато Чонгук знал. Он знал, что существовала в природе такая редкая вещь, как сухая течка. Она могла возникнуть у омег, когда те переживали сильное эмоциональное потрясение и, как следствие, случался гормональный сбой. Видимо, приплюсовавшаяся к череде несчастий Пака попытка изнасилования и добила его эндокринную систему. При сухой течке омега испытывал ощущения, отчасти схожие с обычной, но если обычная дарила телу сладостное томление в предвкушении и гораздо более яркое удовольствие от проникновения и оргазма, то при сухой смазка не выделялась, и возбуждение становилось болезненным и мучительным. — Чимин... Прошу, не бойся меня... Я не причиню тебе вреда... — отчаянно пытается вразумить его Чонгук. — Ты же... — Пак утирает промокшим рукавом щекотно бегущие по щекам слёзы, — Ты же альфа... Ты не сможешь удержаться... — Чимин! Посмотри на меня. Омега поднимает на Чона загнанный взгляд. Его нижняя челюсть прыгает. — Разве я причинял тебе боль раньше? Его глаза — глаза человека, в котором человеческий разум преобладает над животным инстинктом. Не тот чёрный, похотливый, удушливый взгляд хищника, что не раз ловил на себе Чимин. Омега смотрит на протянутую руку и решается шагнуть в этот омут. Он ступает навстречу альфе, и его обдаёт океанской волной и солью. Чимин позволяет увлечь себя в кабинку. Но, оказавшись в замкнутом пространстве, он опять чувствует, как к горлу подкатывает истерика. Когда задвижка на двери изнутри щёлкает, отсекая их от коридорчика, он снова паникует и начинает брыкаться. — Нет! — кричит он, — Ты же обещал, что ничего не будет! Я не хочу! — Чимин! Чонгук хватает его за запястья и прижимает спиной к кафельной стенке, заставляя замереть и поднять на себя насмерть перепуганные глаза. — Я не собираюсь тебя трахать, — медленно, делая паузы после каждого слова, проникновенно говорит альфа, — Но тебе сейчас больно, потому что смазка не может найти выход. Подавители тебе не помогут, хоть сто штук их съешь. Я помогу тебе унять боль. — Как? — кричит в лицо альфе Пак, — Как ты можешь помочь? Духов-целителей призовёшь? Ты заболтаешь меня, пока я не смогу терпеть и сам на тебя не запрыгну! Ты же знаешь, что я не смогу устоять перед твоим запахом! А я... Я не хочу так... Только не так... Только... Не здесь... Чонгук прижимает его, рыдающего, к себе. Чимин упирается руками в его плечи, толкает, упирается и не может унять дрожь. — Я не хотел, чтобы это произошло так... — воет он в грудь альфы, — Почему... Почему всё так не вовремя? Блядь, как же я себя ненавижу... Чонгук гладит его по волосам и не даёт себя оттолкнуть. — Дурочка, — шепчет он прямо на ухо омеге, — Ну разве можно говорить так про себя? Живот Чимина крутит новым спазмом, и он сдавленно скулит, прикладываясь затылком о кафельную стену. Чон скользит рукой по мокрой рубашке и накрывает через неё низ живота, чуть надавливая. — Здесь болит? Чимин смущённо кивает, отворачивая лицо. Чонгук берёт его в руки и заставляет посмотреть себе в глаза. — Чем мне тебе поклясться, что я хочу только помочь, а не воспользоваться твоей слабостью? — с жаром вопрошает он. Пак не отвечает. Он просто перестаёт отталкивать альфу и обречённо вздыхает, не веря уже ничему. — Как мне встать? — убито говорит он. — Повернись лицом к стене. Чонгук понял, что слова Чимина не убедят, хоть ори до хрипоты. Оставалось только на деле доказать, что он не сделает ничего больше того, чем обещал. Пак прикладывается горящей щекой к холодному кафелю, кладя руки на стену. — У тебя хотя бы есть презервативы? — подавленно спрашивает он. — Я не буду тебя трахать, Чимин, — спокойно повторяет Чонгук, расстёгивая молнию на брюках омеги. Фраза звучит максимально неподходяще в такой момент, — Смотри, я не снимаю с тебя штаны, только расстёгиваю. Они останутся на тебе. Чон действительно не пытается стянуть брюки с омеги. Он подворачивает подол рубашки, заправляя её внутрь себя. От нового спазма омега айкает, и колени его подгибаются. — Тише-тише... Сейчас, Чимин-а, сейчас... — успокаивающе бормочет Чонгук и суёт глубоко себе в рот средний и безымянный пальцы. Хотелось бы чего-то более подходящего к случаю, но лубриканты не были растыканы у альфы по всем карманам, а уж подобного исхода вечера он никак предвидеть не мог. Смочив пальцы вязкой слюной, он аккуратно подталкивает ступню омеги в сторону, прося расставить ноги шире. Без слов. Кажется, что если он озвучит свою просьбу, Чимин уже не успокоится, и вся эта народная терапия пойдёт прахом. Чистой рукой Чонгук проникает под расстёгнутые брюки и оттягивает резинку трусиков. Смоченные слюной пальцы ловко и быстро проскальзывают под тонкую хлопковую ткань и раздвигают собой половые губы. Чимин ожидаемо вздрагивает, но свести ноги не может — пальцы уже внутри. — Постарайся расслабиться, — шепчет ему в шею Чонгук, — Подумай о чём-нибудь, что тебя обычно возбуждает. Внутри Чимин и правда сухой, но раскалённый, как печка. Чонгук мягко оглаживает нежные складочки, не пытаясь толкаться внутрь, во влагалище. Вместо этого он поднимается выше и находит головку клитора. Чимин дёргается и хватается за запястье ласкающей его руки, царапая короткими ногтями запястье. — Ч-ч-ч, — Чон обнимает его свободной рукой поперёк торса, — Не надо, Чимин-а. Теперь ты должен помочь себе сам. Тебе надо отпустить себя, и сразу станет легче. Ты можешь. Как тебе приятно? — Мне... — задыхается Пак, пока пальцы альфы двигаются там, внизу, — Мне приятно где угодно, только не в общественном туалете. — Ну же, Чимин-а, — не сдаётся Чонгук, — Лучше скажи мне: тебе приятно, когда тебя целуют... туда? Пак ахнул от такого нахальства. — Туда? — переспрашивает он, не веря своим ушам. — Да, — понижая голос, хрипло урчит ему на ухо Чонгук, — Прямо туда. Тебе нравится, когда делают приятно языком? — Фу, какая мерзость, — хныча, выдыхает Чимин. Вопреки его словам, клитор под подушечками пальцев альфы начинает мелко и часто пульсировать. — Мерзость? — Чонгук чует, что нащупал верную струну, и начинает её дергать, — Разве это может быть мерзко? Когда любишь человека, хочешь целовать его всюду. Каждый участочек. Чимин издаёт неясный судорожный звук — не то вздох, не то всхлип. Он снова пытается сжать бёдра, но Чонгук только активнее двигает рукой. — Разве тебя никогда не целовали между ног? Пак запрокидывает голову на плечо альфы и вцепляется в шов на рукаве его пиджака. — Как можно не хотеть вылизать омегу, который пахнет так сладко? Чимин распахивает губы и стонет громко и надрывно. Гладкие бархатистые стеночки стремительно увлажняются, сочась соками. Чонгук собирает смазку пальцами и трёт клитор быстрее и настойчивее, обводя головку по кругу. Спазмы сжимают и тут же отпускают, боль отступает и затухает, и на её место приходит сладкая дрожь. Коленки омеги трясутся и становятся ватными. — Умница, — не прекращая ласкать пальцами течную вагину, хрипит Чонгук, — Ты молодец, Чимин-а. Вот так. По-хорошему, такую "терапию" надо было бы проводить лёжа. Омегу следовало бы уложить набок, на чистые простыни, в комфортной домашней обстановке, подложить подушку под верхнюю ногу... Но такие взбрыки гормональной системы, как правило, не желают дожидаться удобного момента, а коварно настигают в таких неромантичных местах. Чимин пытается сдержаться, кусает губы, жмётся спиной к альфе, пока тот гладит его внизу, но получается из рук вон плохо. Ему стыдно кричать громко, зная, что их прекрасно слышно снаружи, но эти самые крики рвут грудь против воли. — Чон... Чонгук-а... — за два выдоха выдаёт он, — Вставь их глубже... Чонгук повинуется, проникая пальцами во влагалище. — Так? — шепчет он. — Да, — Чимин облизывает пересохшие губы, — И не останавливайся. Пак снова запрокидывает голову и стонет исступлённо. Смазка продолжает выделяться, она залила Чонгуку всю ладонь и увлажнила даже внутреннюю сторону бёдер Чимина. Запах феромонов перестал давить и больше не вызывал тревоги. Теперь это был обычный запах течного омеги — упоительно-сладкий, мягкий с лёгкой остринкой. Стоны Чимина услышали снаружи. Едва Пак взял передышку, по ту сторону раздался залихватский свист и чьё-то громкое: — Да, так её! Отдери эту киску как следует! Чимин захлебнулся на вдохе и весь сжался от стыда и обиды. Взбешённый Чонгук прикрыл его ухо ладонью и прорычал в дверь: — Катись нахуй, долбоёб! Снаружи промямлили что-то вроде "Да пошёл ты, придурок" и убрались восвояси. Идиотский выкрик едва не похерил все старания Чонгука. Он обнял Чимина и горячо зашептал ему в ухо: — Всё-всё-всё. Он ушёл. Никто больше не помешает. Пожалуйста, не сжимайся, Чимин-а... Пак, уже находившийся на пороге самого пика, завёлся быстро. Всего несколько нежных движений, жаркое дыхание Чонгука у самого уха, колоссальное облегчение от недавних мучений, ощущение защищённости в руках альфы — и Чимин всаживает кулаком в стену, крупно содрогаясь всем телом. Мышцы влагалища жадно сокращаются, а клитор пульсирует и чуть подёргивает, будто слабым током. Кончил. Пак замирает в объятиях альфы, шумно дыша через распахнутый рот. Вверх и вниз от паховой области раскатываются остаточные разряды, покалывая тело острыми искорками. Чонгук медленно и осторожно вынимает руку из трусиков омеги. Все пальцы мокрые, между ними натягиваются прозрачные клейкие плёночки. — Больше не болит? — обессиленно хрипит он. Пак смотрит на его руку, которая только что была внутри него. Он накрывает её своей, переплетает пальцы и пачкается в собственной смазке. — Не болит, — эхом отзывается он. Пак поворачивается к Чонгуку лицом и обнимает его за шею. — Прости, — шепчет он, — Прости, что не верил. И спасибо. В который раз. Чонгук усмехается, мученически ломая брови. Он обнимает Чимина в ответ, стараясь не испачкать и так мокрую рубашку. Он был счастлив слышать слова Пака, но все его целительные манипуляции не прошли для него бесследно. Это чувствует и Чимин. Он опускает взгляд вниз. Чонгук прикрывает пах рукой. — Чонгук-а... Чон сумел преодолеть примитивные природные позывы. Он мог бы нагнуть Чимина в этой кабинке и оттрахать как сучку — омега вряд ли смог бы оказать достойное сопротивление в таком узком замкнутом пространстве. Но человеческое возобладало над звериным. Чонгук обещал, что не трахнет омегу — Чонгук сдержал обещание. Вот только самоконтроль его не бесконечен. — Тебе... Помочь? — виновато спрашивает Чимин, — Я могу руками... — Нет. Чонгук отстраняет Пака от себя. — Иди лучше приведи себя в порядок. Туалет для омег следующий по коридору. — Но ты же... — Чимин-а, я сам справлюсь. Он у меня не в первый раз встаёт. Чонгук отодвигает язычок задвижки и настойчиво подталкивает Чимина к выходу. — Ты поможешь мне, если оставишь на пару минут одного. Приди в себя и возвращайся за стол. Там, наверное, нас уже хватились. Чимин мажет по нему провинившимся взглядом, но всё же подчиняется и скрывается за дверью. Чонгук запирает кабинку и со стоном нетерпения расстёгивает молнию. В кабинке остался запах их почти невинной близости. Чон доводит себя торопливо, желая лишь спустить нужду и разрубить этот узел внизу живота. С Чимином многое для Чонгука было впервые. Впервые захотелось сомкнуть клыки на чувствительном мягком бугорке на загривке. Впервые захотелось защищать и опекать. Впервые было радостно от простых вещей. Впервые помочь, успокоить и унять боль захотелось больше, чем трахнуть. Сперма смешалась с вязкой омежьей смазкой в руке. Чонгук утирает покрывшийся испариной лоб, гулко сглатывает и приходит в себя ещё пару минут, щурясь на лампочку в потолке. Этот омега просто свернул его в бараний рог. А что самое страшное... Что Чонгук не против этого.

***

Ехали они молча, уставшие и вымотанные. Чимин кутался в пиджак, который ему отдал Чонгук, чтобы прикрыть слишком заметное мокрое пятно спереди рубашки. Косых взглядов и смешков в зале кафе избежать не удалось, когда они появились там, и от обоих за версту разило сексом, которого не случилось. Чонгуку-то было пофигу, но Чимин выдохнул с облегчением, лишь когда они выскочили на свежий воздух. Несмотря на то, как тяжело ему было переступить через себя в той кабинке, Чимин совсем не выглядел разбитым или униженным. Врывавшийся в приоткрытое боковое окно ветерок трепал влажный ворот рубашки и холодил подставленную ему изящную шею. Можно было бы даже сказать, что Пак выглядит... Умиротворённым? — Простынешь, — коротко бросает Чонгук, беспокоясь о сквозняке. — Неа, — просто отвечает Чимин. Из-под расстёгнутого ворота немного видно кромку нижнего белья. Белого, под рубашку. Чимин не старается прикрыться, и Чону видно, как его грудь с маленькой родинкой над самой кромкой правой чашечки вздымается от дыхания. Чонгук боялся, что после всего Чимин не захочет вообще продолжать с ним общение. Уже морально готовился к тому, что уже завтра его контакт в лайне окажется в чёрном списке, а дорога домой будет тяжёлой и гнетущей... Но, на удивление, Чимину стало ощутимо легче. Можно сказать, что момент их близости стал для него решающим. Он воочию узрел, какой из Чонгука альфа. Взрослый, с холодным рассудком, нежный... Надёжный. — Можешь тормознуть у парка? Чон поднимает брови на неожиданный вопрос. — У парка? Чимин кивает. — Да. Вон там, у кустов сирени. Чонгук заруливает в небольшой тупичок, который с двух сторон окружают сиреневые кусты, а с третьей — кованый забор. Альфа глушит мотор и поворачивается к Чимину. — Что? Тебе плохо? Чимин мотает головой. — Мне нужно кое-что тебе рассказать. Это долго, и я не успею до конца дороги. Омега переворачивается набок и обнимает руками подголовник. Чонгук смотрит на него и боится дышать — такая хрупкая и интимная атмосфера воцарилась в пределах салона. — Я совсем не хотел поднимать эту тему... Думал, что чем меньше буду говорить и вспоминать обо всём об этом, то всё забудется или хотя бы не будет так болезненно, — Чимин задумчиво трёт висок, — Но... Ты был так добр ко мне. Никак не могу отделаться от ощущения, что не заслужил такого обращения. — Чимин... — устало начинает Чонгук, но Пак его перебивает: — Я знал, что ты меня хочешь, ещё с тех пор, как ты начал ходить на наши репетиции. Я знаю, что ты мог бы меня трахнуть в этом туалете. Но ты раз за разом умудряешься меня удивить... Чимин вздыхает и заправляет упавшие на лицо волосы за ухо. — Страшно сказать, но... Кажется, я начинаю верить, что интересую тебя не только как симпатичная омежка и чехол для члена. С тобой мне впервые за долгое время спокойно и надёжно. Я хочу, чтобы так и продолжалось... Но мне кажется, что было бы честно рассказать тебе кое-что, после чего я, возможно, перестану тебе нравиться. Может, это глупо с моей стороны... Но лучше ты меня бросишь сейчас, чем позже, когда я окончательно и бесповоротно влюблюсь в тебя и рассыплюсь на куски, когда какой-нибудь доброжелатель донесёт тебе о моём прошлом, и ты уже тогда пошлёшь меня подальше. Чонгук качает головой. — Ты так нагнетаешь, что мне уже и самому страшно, — с нервным смешком говорит он, — Ты что, убил кого-то? Чимин не разделяет его веселья. — Нет, — он потягивается в кресле, хрустя позвонками, — Однажды я забеременел. Чон не стал отпускать никаких дурацких реплик и весь превратился в слух. — Мне было девятнадцать, — продолжил Чимин, — Я был трейни в одном из агенств. Там я приглянулся одному альфе из стаффа. Он следил за снабжением реквизитом и был ответственным за еду, которой нас кормили. Его намёки были очевидны, он за малым прямо не говорил, чего от меня хочет. Ухаживал — меня и кормили вкуснее, и обувь подбирали тщательнее, чтобы не травмировать стопы, всё благодаря его стараниям. Ох и не любили меня в нашей группе за это... Ну я и повёлся. Чимин расстёгивает манжеты и закатывает рукава, подставляя больше голой кожи свежему ночному воздуху. — Он стал моим первым. Это было в подсобке танцкласса, на матах. Было больно, но меня это не напугало. Потом он отвёз меня домой и всё говорил, как любит. У меня было всё — и бабочки эти сраные в животе, чтоб они сдохли, и бессонные ночи с переписками до утра, и счастье беспричинное... Ну, всё по закону жанра. Из-за тучки на небе стыдливо выглядывает луна. Самым краешком, но его хватает, чтобы рассеянный белый свет достиг машины и бросил на колени сидящих внутри светлую полосу. — Он трахал меня часто, раза по три-четыре в неделю. И каждый раз было или больно, или просто не очень приятно. Какое-то время я даже думал, что так и надо. Кончать мне удавалось, только если секс был в течку. У тебя, наверное, возникает вопрос — а, собственно, зачем трахаться, если это не доставляет удовольствия? Чимин наклонил голову набок, смотря на Чонгука. Тот повёл бровями, давая понять, что ждёт ответа. — Мне гораздо важнее было ощущение нужности. Никакой оргазм не сравнится с уверенностью, что тебя любят, что ты для кого-то важен... Что ты заставляешь кипеть чью-то кровь. Это даёт силы жить и двигаться. Пак вздохнул и куснул нижнюю губу. — Однажды он тайком снял презерватив — захотел новых ощущений. Я заметил, только когда всё уже закончилось. На мои слова, мол, что ж ты творишь, он заверил меня, что не в течку можно и без защиты — точно ничего не будет. Он говорил очень убедительно, и я снова повёлся. Ну... Итог я тебе проспойлерил, так что... Пак улыбается, и улыбка его похожа на раскрывшийся шрам. — Сначала тошнило. Минимум раз в день рвало. Болел живот. Я поначалу не связывал два и два. Потом до последнего отрицал. Потом всё же сделал тест. Даже три. И все с двумя полосками. Пошёл на узи, и там меня меня добили — шестая неделя. Порыв ветра колыхнул окружавшие машину кусты, заставив Чимина вздрогнуть и оглянуться. Убедившись, что их никто не подслушивает, он продолжил: — Естественно, я пошёл с этой бумажкой из клиники к своему... ненаглядному. С бумажкой и с вопросом: что же дальше делать? Думал, он поддержит, подскажет, решит, как настоящий мужчина... А он сначала озверел, а потом начал допытываться, с кем я ему изменяю. Ох, как он орал. Он был твёрдо уверен, что не в течку кончать внутрь совершенно безопасно. Мол, у него со всеми предыдущими так было, и никто не залетел, а я вот... Отличился. А значит, спал с кем-то ещё. Чимин спрятал лицо в ладони. — Так я и остался один на один со своей проблемой. Этот хрен перевёлся в другую студию, чтобы больше со мной не видеться... Иногда звонил, чтобы облить помоями, по пьяни в основном... А я никому не мог сказать. Даже матери. Она бы поняла, поддержала... Но у меня почему-то не поворачивался язык. Совсем. Несколько раз пытался заводить разговор, и все разы пасовал. А время всё шло и шло. Живот начал расти. Я смотрел на себя зеркало и мне хотелось выть от безысходности. Репетиции давались всё хуже — меня так штормило, что порой от стула оторваться требовало усилий, какой там танцевать. На меня стали косо смотреть. Думаю, все прекрасно всё видели. Радовались, что вчерашний любимчик, наконец, наказан. И вот однажды вечером я шёл домой. Я уже тогда жил отдельно, и к матери ездил всё реже — она бы заметила. Мой бывший опять надрался и позвонил мне, чтобы в очередной раз рассказать, какая я шлюха и дешёвая подстилка. А в трубке раздавался гогот. Он вываливал всю грязь в большой компании в каком-то баре. И все слышали, как он во всех деталях рассказывает... Ну, в общем, всё, что у нас происходило. Все подробности о моих органах. Это было так мерзко, так унизительно, будто я оказался голым перед всеми этими людьми, которых даже не видел... У меня резко заболел низ живота. Боль была адская, будто мне его разрезали ножом. Казалось, что вот-вот выпадут все кишки. Полилась кровь. Она пропитала мне все джинсы всего за пару минут. Я тогда стоял прямо на тротуаре, посреди улицы. Вокруг было полно людей. И они видели, как я осел на землю, видели кровь... Но тут же спешили пройти мимо. Никто ко мне не подошёл. Никто. Голос Чимина истончился и оборвался на высокой ноте. Чонгук молча взял его за прохладную ладонь и сжал пальцы. Пак шумно сглотнул, загоняя слёзы обратно внутрь. — Скорую я вызвал себе сам, прежде чем отрубиться. Очнулся уже в больнице. У меня случился выкидыш. Вот так и решилась проблема. Вот так и прояснился вопрос про кровь, терзавший Чонгука с тех пор, как Тэхён упомянул об этом в медпункте. Почему-то он даже не смог предположить что-то подобное. Все мысли текли в сторону ножей и других острых предметов. Понятно, почему Чимин не стремился распространяться на эту тему. — Вот от этих воспоминаний я и убегал, запивая снотворное водкой, — разбито добавляет Чимин, — Кошмары мучали меня ещё долго. Из-за всего этого я ушёл из агенства. Как отрезало. Даже думать о карьере айдола было до тошноты противно. Почему-то казалось, что там всё будет так. Зависть, бесчеловечность и секс в качестве разменной монеты. Чонгук развёл руки в стороны. — Иди сюда. Чимин подползает поближе. Чон заключает его в объятия и сажает на пятачок сиденья между своих разведённых ног. Пак льнёт к его груди и тыкается носом в шею. — Ты такой тёплый, — мурлычет он, подтаскивая колени к груди. Чонгук баюкает беззащитный комочек в своих руках. Раненый, растерявший веру в людей, обожжённый маленький комочек. Когда-то он считал омегу просто строптивой лошадкой, набивающей себе цену. Теперь он узрел его кровоточащее нутро, и ему стало невыносимо стыдно от мыслей прошлого себя. — Я больше тебя не увижу, да? — горько звучит ему в шею голос омеги в его руках. Глаза Чонгука щиплет. Он прижимается губами к виску Чимина. — Дурёха, — нежно шепчет он, — Ну почему ты такая дурёха? Альфа запускает руку в волосы Пака и пропускает пряди сквозь пальцы. — Хрен ты теперь от меня отделаешься. Предательская капля всё-таки срывается и скатывается до самого подбородка. — Чонгук-а... Мягкие губы касаются линии челюсти альфы, и Чонгук кончается. Он жадно целует лицо омеги, не выпуская его из своих рук. Он покрывает отпечатками своей нежности каждый доступный участок бархатной кожи. Чтобы он понял. Чтобы без слов понял, что нужен и важен. Если это нужно подтверждать, если нужно постоянно напоминать, то Чонгук готов и подтверждать, и напоминать. Чимин плавится в его руках и плавит собой сердце Чонгука. Теперь комочек не беззащитный. Теперь у комочка есть броня, которая не даст никому больше ранить мягкое нежное нутро.

***

Когда Чонгук ввалился в квартиру глубокой ночью, Мин, видимо, видел уже третий сон. Стараясь ступать как можно тише и тихонько прикрывая за собой двери, Чон принял душ и тенью просочился на кухню. В самых растрёпанных чувствах Чон навёл себе зелёного чая и уселся пить его мелкими глотками у открытого окна. Луна так и светила самым краем, не желая показывать своё пятнистое бледное тело полностью. Ночь полнилась обычными городскими звуками — рассекающими вдалеке машинами, шорохом потревоженных ветром листиков, едва слышными в отдалении голосами таких неспящих, как и альфа у окна. Они с Чимином потеряли счёт времени. Ещё долго они миловались на водительском сидении, утопая в воздушной сахарной вате, не в силах отлипнуть друг от друга. Зацелованные губы Чимина горели прилившей кровью даже в ночной темноте. Чонгук предложил ему забрать его с собой на ночь — так не хотелось выпускать омегу из своих рук. Но Чимин решил иначе. Он сказал, что ему надо побыть одному и обдумать всё, что сегодня произошло. Слева раздаётся шарканье тапочек по ламинату. Чонгук оборачивается и видит заспанного взъерошенного хёна в необъятной помятой футболке. Тот останавливает на Чоне расфокусированный взгляд припухших глаз. — М-м, — мычит Мин, — Ты ещё тут живёшь? А то я уж подумал, что ты со своим омегой улетел в тёплые края. — Я тебя разбудил? — спрашивает Чонгук. — Не-е, — Юнги шаркает тапочками к холодильнику, — Пить хочу. Выхлебав треть бутылки минералки, Мин ставит её обратно и снова обращает внимание на донсэна. Он принюхивается. — Уже боюсь предполагать, — вкрадчиво говорит он, — Но, похоже, сегодня одними поцелуями дело не обошлось. — Хён, иди спать, — устало отмахивается от него Чон и отпивает чай. Но Юнги не спешит обратно в кровать. Он приближается и садится напротив Чонгука, заглядывая ему в лицо. — Неудачно прошло? — неожиданно деликатно спрашивает он. В его голосе — ни капли насмешки или обычного для их общения дурачества. Только искренняя обеспокоенность. — Да нет, — Чонгук ставит кружку на подоконник, — Всё хорошо. Только... Сложно. Слишком много чувств, и все такие... Такие... Чон размахивает в воздухе руками, не находя подходящих слов. — Ощущение такое, будто шутки закончились, и всё так по-взрослому серьёзно. Непривычно и... жутко. Но чем дальше, тем сильнее не хочется всё это прекращать. Мин невесело усмехается и шлёпает донсэна по плечу. — Привыкай, парень. Настоящая взрослая жизнь — она такая и есть. Стрёмная. Запутанная. И правила постоянно меняются. Чонгук рассеянно кивает, бездумно водя пальцем по кромке кружки. Снаружи, на крыше соседнего дома, раздаётся душераздирающий мявк и звуки ожесточённой борьбы. Самих бойцов видно не было, ни битва была явно жаркой. — Налью-ка я и себе чайку, — Юнги поднимается и топает к ещё тёплому электрическому чайнику. Они сидели у распахнутого окна, потягивали чай с жасмином и под звуки кошачьей драки говорили до самого рассвета. Чонгук, переполненный сильными чувствами, делился ими с хёном. Про историю, рассказанную ему в машине Чимином, он не обмолвился ни одним словом, как и про кабинку туалета кафе. Зато он говорил о том, как его ломало и крошило во время их нежностей в машине. Размягчённый Юнги, на удивление, ни разу не вставил ни одной циничной реплики. Напротив, он, казалось, напитывался бьющими через край эмоциями Чонгука, как маленький биовампирчик. Когда донсэн замолчал, он почесал щёку и облокотился на подоконник. — Как же скучно я живу, — усмехнулся Мин, — У людей вон искры, бури, страсти... Эх, вот так состарюсь, и вспомнить будет нечего. — Ты же и не любишь всю эту суету, — заметил Чон, — Сам мне говорил раз сто. — Не люблю, — пожал плечами Юнги, — В основном. Но порой хочется, знаешь... Вот чтобы как в кино. Надрыва какого-то. Сладостного такого томления. Чтобы сердце выпрыгивало и печень пела. Проходит, правда, быстро, за пару дней... Но иногда хочется. Чонгук слабо щипает хёна за нос. — Осторожнее с желаниями. А то, глядишь, исполнится, сам не рад потом будешь. — Всё может быть, — легко соглашается Мин. Горизонт понемногу розовеет. Новый день наступает, оставляя позади события ставшего далёким и туманным "вчера". Но события Чонгука не бледнеют ничуть. Он гадает — что сейчас делает Чимин? Реанимирует уставшую душу целебным сном? Или также, как и его альфа, встречает рассвет, не в силах сомкнуть глаз? Кстати, да. Теперь Чонгук принимает для себя, чтобы может по полному праву считать Чимина своим омегой. А себя — его альфой.