Ay, papi

Ханни, как ужаленная, вертелась на месте юлой. Она взбудораженно тявкала и дышала через открытую острозубую пасть, вывалив розовый язык. К новому двуногому в своём окружении она сперва отнеслась с подозрением, ощерилась и распушила свою богатую рыжую шубу, но, получив из незнакомых рук несколько кусков мяса, подобрела и даже позволила себя погладить, не сводя напряжённого взгляда жёлтых глаз с ласкающей её руки. Чимин сидел, скрестив по-турецки ноги, и скрёб пальцами густую шерсть на холке. Джин не отходил далеко от них и напряжённо следил прищуренными глазами за непоседливой лисой. Сейчас-то она, может, ведёт себя прилично, но на то она и дикий зверь. Неизвестно, что может прийти ей в голову в следующую секунду. — Ты того... Не увлекайся, — настоятельно рекомендует он, собранный и готовый в любой момент отбивать молодого омегу от Ханни, — Если цапнет, придётся уколы от бешенства ставить. С расстояния-то оно безопаснее. Пак не стал спорить со старшим омегой. Он позволил вывести себя из вольера и продолжил наблюдать за лисицей уже через сетку. — Какая пушистая, — восхищённо тянет он, наблюдая за вертящимся хвостом с острым белым кончиком, — Ей не жарко? — Когда ей жарко — она сигает в корыто и плещется там. Не боись, не страдает, — миролюбиво отвечает Джин, — Эй, химик! Где коса? — У сарая стоит коса твоя, — отфыркиваясь от лезущих в лицо травинок, отзывается Чонгук. Он сгружает свежескошенную траву в курятник. Его обитатели тут же начинают растаскивать кучу, как сухопутные пираньи. — Всё думаю — если вот я туда упаду, они меня также расклюют, черти эти? — спрашивает альфа у Джина, кивая на кур. — А ты упади — мы и посмотрим, — машет рукой Джин и поднимает полное ведро свежей воды. — Как-нибудь в следующий раз, — смеётся Чонгук, прикрывая глаза козырьком ладони от палящего солнца. Джин, пыхтя, направляется в волчий закуток. — Можете пока малышей понянчить. А то они заскучали, — говорит он. — Окей. Чонгук берёт руку Чимина в свою и ведёт к знакомому уже домику. Оленята обнаруживаются на прежнем месте, только в этот раз по разным углам. — Поссорились они, что ли? — чешет в затылке Чон. Чимин смеётся, садится на подстилку из соломы и подзывает к себе оленят. Те чуют знакомый омежий запах и приближаются, перебирая ломкими ножками. Чонгук не знал, что Чимин рассказал про него Тэхёну, но при их следующей встрече в универе тот уже не смотрел на альфу, как конь из-под дуги. Даже кивнул ему сдержанно, что уже должно было значить, что пушки больше не заряжены. И не метал молнии, когда Чимин, прощаясь с ним, садился в машину Чонгука. — Ему больше идёт, когда брови на положенном им месте, а не на носу, — сказал тогда Чон. Чимин ничего не ответил. Только улыбался загадочно. Теперь они прикасались друг к другу без опаски и неловкости. Даже без особого повода. Чонгук мог убрать за ухо падающие на лоб волосы Чимина, сунуть его руку себе под локоть или, как сейчас, придвинуться сзади и положить подбородок на плечо, пока омега чесал живот капризного оленёнка. У Чимина на загривке, прямо на запаховой железе, была выбита татуировка в виде полумесяца. Забитые под кожу чернила пружинили под подушечкой пальца, когда Чонгук обводил рисунок по контуру. Это прикосновение было столько интимно, что Чимин каждый раз задерживал дыхание и прикрывал глаза, чувствуя руку альфы на таком нежном месте. — Моя мама устроила мне массированную атаку, — тихо проговаривает Пак, — Почуяла на мне твой запах и теперь требует, чтобы я привёл тебя в гости. — А ты не хочешь? Чонгук обнимает омегу поперёк живота и тянет носом, тыкаясь им за ухо. — Знакомство с родственниками — это всегда так неловко, — хмыкает Чимин, — Сестра приводила как-то своего парня знакомиться, там такая суета началась. Мама за нас обоих переживает сильнее, чем мы сами за себя, и слишком сильно старается. Может, поэтому сестра с тем парнем и разошлась. Альфа вновь укладывает подбородок на плечо Чимина и вместе с ним гладит пристроившихся на сложенных ногах оленят. — А я тебя со своими хочу познакомить, — говорит он, — Когда они всё-таки надумают вернуться в Корею и не промахнутся мимо Пусана. — И расскажешь про меня? Всё-всё? Вопрос Чимина звучит невесело и настороженно. Чонгук вздыхает. Он слегка оттягивает ворот и запечатлевает на плече омеги сухой поцелуй. — Та история останется только между нами, если ты захочешь. Хотя они у меня без предрассудков. Не думаю, что их она оттолкнёт. — Ты не можешь знать наверняка, — качает головой Чимин. — А если серьёзно — почему ты вообще подумал, что я брошу тебя из-за давней беременности? Что, по-твоему, в этой истории такого порочащего? Пак откидывает голову на плечо Чонгука, прижимаясь виском к его щеке. — Не знаю. Я бы себя бросил. Я после всего чувствовал себя таким грязным, что кожу хотелось содрать металлической мочалкой. Или помыть себя изнутри, как бутылку. Если бы не Тэхён, может, и предпринял бы нечто подобное. — Не вздумай, дурёха, — грозно звенит голосом Чонгук, обнимая омегу поперёк груди, — Даже в шутку о таком думать не смей. — Расслабься, — усмехается Чимин, — Это в прошлом. Осадок, конечно, остался, но головой о стены биться уже давно не тянет. — Кстати, а что твой Тэхён говорил тебе делать с... со всем этим? Он-то должен же был вмешаться? — Я не говорил вообще никому. Не мог. Это было как проклятье ведьмы пустоши. Слова застревали ещё на подходе. — Но он же должен был почувствовать? Он же тоже омега. Вы сечёте эти вещи гораздо быстрее. — Из-за этих подавителей у него почти пропал нюх. Тэ подозревал, что со мной что-то не так, но не мог понять, что именно. А потом чуть не убил. Может, и убил бы, но ему пришлось вытаскивать меня из моей депрессии. Это отняло у него столько сил, что на убивание меня их просто не хватило. Пак жмётся спиной к широкой груди своего альфы. Рукой он ведёт по пятнистой спинке оленёнка и чувствует, как согревающее, надёжное, умиротворяющее тепло окружает его со всех сторон. — Не помню, когда мне в последний раз было так спокойно, — урчит он, как кошка, — Где же ты был раньше, Чон Чонгук? Чон чмокает омегу в затылок и трётся щекой о его щёку. Вместо слов он переплетает свои пальцы с пальцами Чимина и прислоняет их руки к его груди. — Обжимаетесь тут? — как гром среди ясного неба, тишину прорезает зычный голос Джина, — И не стыдно перед малышами? Позор! — Не шуми, хён, — с улыбкой говорит Чонгук, — Всё в рамках цензуры. Это ты их пугаешь своими воплями. Джин останавливается и возвышается над ними сердитой осуждающей скалой, уперев руки в боки. — Верону я покормил. Ловите момент, пока она сытая и не будет откусывать от вас куски, если вдруг решите её погладить, — продолжает грохотать он, — Так что ноги в руки и на свежий воздух! Мне надо солому поменять. — Идём-идём... Пожалей только наши барабанные перепонки, — отмахивается от него Чонгук. К рыси альфа Чимина подпустить близко не решился. Если Ханни жила в питомнике давно и к людям привыкла, то большая кошка с внушительными лапами, пусть и подросток, могла повести себя непредсказуемо. Пак не стал спорить. Он сел у вольера и долго и зачарованно наблюдал за перемещениями Вероны. Померив огороженную площадку шагами, та уселась на большой камень и стала умываться, расчёсывая шерсть шершавым языком. Чимин воодушевлённо рассматривал кисточки на её ушах и короткий хвост-обрубок. — Серьёзная дама, — заметил Чонгук, — Такая лапой даст, и привет семье. — Рыси не очень часто нападают на человека, в основном сбегают, — не отрывая взгляда от Вероны, отвечает ему Чимин, — Интересно, а если дать ей кошачьей мяты, она будет сходить с ума, как все кошки? — Наверное, — пожимает плечами Чонгук, — А потом Джин с ума сойдёт и душу вынет. День клонился к закату. Они проторчали в питомнике весь вечер, помогая по мелочам в уплату за экскурсию. Чимин радовался с такой искренней непосредственностью, и его глаза блестели так ярко, будто у него за плечами не было того тяжкого груза, из-за которого улыбаться порой приходилось через силу. Глядя на него такого, Чонгук ощущал, как сладко ёкает сердце. Когда они уже ехали назад, и фары освещали тёмную ночную загородную дорогу, Чимин залез в навигатор и задал новый адрес. — Езжай туда, — говорит он, откидываясь обратно на спинку. Чонгук скосил глаза на ползущую по карте жёлтую стрелку. — Что это? — Я сейчас живу там. Тот адрес, что был раньше — это дом матери. Нужная высотка благодаря навигатору нашлась быстро. Она таращилась в темноту ярко горящими окнами и ещё долго не собиралась засыпать. Чимин отстегнул ремень, и Чонгук собирался уже чмокнуть его в щёку на прощание, но омега остановил его, уперевшись в грудь ладонью. — Останься сегодня со мной, — без лишних расшаркиваний говорит он. Чонгук теряется от неожиданности. Он переводит взгляд то на высотку за окном, то на Чимина. — Завтра же выходной, — тихо поясняет Чимин, — Никуда не надо. Останься. И Чонгук следует за ним. Его долго уговаривать не надо. Квартира на последнем этаже, под самой крышей. Лифт, раздвинув тугие створки, исторгает их на полутёмную площадку. Внутри квартиры темно, тихо и прохладно. Чимин щёлкает выключателем. — Чай, кофе, потанцуем? — улыбается Чимин, сбрасывая кроссовки и оставляя сумку в прихожей. — Смотря в каком порядке, — отзывается Чонгук, — Но для кофе поздновато. Давай чай. — Окей. Ванная там. Чонгук моет руки и выползает в коридор, озираясь по сторонам. Квартира очень маленькая, ровно на одного человека. Кухонька тесная, и Чонгуку кажется, что он вот-вот заденет противостоящие стены своими плечами. На подоконнике растёт шипастое алоэ. Вертикальные жалюзи отдёрнуты в сторону. Чимин в розовых носочках на ногах проскальзывает мимо него, щёлкает кнопкой чайника и распахивает перед Чонгуком дверь холодильника. — Бери что хочешь и сооружай из этого что хочешь, — со смехом говорит он, — Пока чайник закипит, я в ванную. — Давай. Чонгук нашаривает на полках ветчину, твёрдый сыр с большими дырками и свежие огурцы. Хмыкает, цепляя краем глаза лежащее в дверце ополовиненное авокадо с огромной пузатой косточкой, но не берёт его. Большим ножом он строгает бутерброды, слушая шум воды из ванной. Чимин появляется раскрасневшийся, распаренный, с забранными в пучок волосами. — Хозяюшка, — улыбаясь, хвалит он Чонгука, глядя на его сооружения на большой белой тарелке. Он достаёт с полки заварочный чайник и засыпает в ситечко листья из разных пакетиков. — Что ты там мешаешь? Зелье? — спрашивает Чонгук, опустившись на стул, зажатый между столом и холодильником. — Чай с мятой, апельсином и малиной, — отзывается Чимин, — Я всегда мешаю несколько разных. Мне кажется, так вкуснее. И он оказывается прав. Парок, поднимающийся из носика, когда Чимин ставит чайник на стол, пахнет и впрямь очень привлекательно. — Сбежал от матери в свою обитель уединения? — Чонгук обводит взглядом кухню, отделанную в светлых тонах. — Я жил тут и раньше, до... Того, — Чимин разливает заварку по чашкам, — Она забрала меня на время, чтобы приглядывать. А то я такой товарищ... Ненадёжный. Чонгук делает глоток. Вкусы смешались в причудливую гамму, а малина отдавала кислинкой. Чимин подогнул одну ногу под себя. В широкой футболке, сползшей с одного плеча, без макияжа и с небрежным пучком на голове он выглядел по-домашнему уютно и тепло. — Я знаю, что про меня ходят разные слухи, — заводит Чимин, утыкаясь взглядом в свою чашку, в которой мелкие чаинки медленно оседали на дно, — Ты их тоже наверняка слышал. Чонгук поморщился. Из этой тёплой домашней атмосферы доверия до ужаса не хотелось снова вляпываться в грязь повседневности, которая и состояла из косых взглядов, сплетен и пересудов. — Давай сразу закроем эту тему, — говорит Чон, — Слухи и сплетни пусть останутся тем, кому они интересны. Люди всегда любили покопаться в чужом нижнем белье и докинуть туда своего говнеца. — Но мне хочется, чтобы они не смущали конкретно тебя, — упирает Чимин, — На остальных мне плевать. Я просто хочу вытащить их сразу, чтобы тебе потом не приходилось додумывать... — Я и не собирался додумыв... — Про то, что я фригидный, всем разнёс Тэян, — перебил его Чимин, — Мне и правда тяжело было расслабиться. Я пытался. Пытался забыться, доказать в первую очередь самому себе, что тогда дело было не во мне, что мне просто не повезло... Но я слишком сильно был в этом уверен, чтобы переступить этот порог. Чимин отпивает чай и баюкает кружку в руках. — Они оба — и Чонин, и Тэян, — смогли заболтать меня красивыми словами. Но забалтывались они настолько, что переставали слушать то, что говорю им я. Я не хочу сказать, что они какие-то надутые индюки, но... Видимо, во мне они видели в первую очередь омегу. А Чимин-человек им был не особо нужен. Он много болтал и у него было слишком много заёбов. Чонин сейчас счастлив со своей омегой, Наён... По всей видимости, она больше ему подошла. — Ну тем хуже для него, — Чонгук дожевал бутерброд и зашуршал конфетой из вазочки. — У нас с ним так и не дошло до постели, — Чимин заправляет выбившуюся прядь за ухо, — А с Тэяном... С Тэяном дошло, но то, как он себя со мной вёл, слишком сильно напомнило мне того, первого... Я так и не смог расслабиться. Тэяна это очень обидело. Потом он на какой-то тусовке сболтнул по пьяни... — Мне даже кажется, что я знаю, как называются такие люди, — угрюмо хрумкая конфету, пробурчал Чонгук. — Он извинялся потом. Выцепил меня в коридоре, мялся долго, говорил, что скажет всем, что это не так... Но поздно. Разлитую нефть сачком не выловишь. К тому же гораздо интереснее обсуждать чьи-то недостатки в постели, чем достоинства. Чонгук хмыкнул. — Ну, собственно, что и требовалось подтвердить. — Подтвердить? Чон вкратце пересказал тот разговор на кухне с хёнами, когда впервые поднялась тема омеги по имени Пак Чимин, и сообщил Чимину о предварительных выводах, которые он сам сделал тогда. — Значит, всё-таки перемывали мне кости? — саркастически ухмыльнулся Пак. — Конечно, — легко согласился Чонгук, бултыхая остатки чая в кружке, — Я тогда по тебе такие слюни пускал, что тушите свет. И вообще, имей совесть. Я так долго ни за одной омегой не бегал. Чимин смеётся, утыкаясь лбом в сложенные руки. Чонгук одним залпом допивает остатки чая и поднимается, чтобы сполоснуть кружку в раковине. Пока вода из-под крана шумит напором, Чимин неслышно подкрадывается к нему сзади и обнимает со спины. Его нос-кнопка утыкается Чонгуку в выпирающий седьмой позвонок. — Надеюсь, что я не сильно испортил тебе настроение своими разговорами, — проникновенно урчит он. Чонгука обволакивает его запахом. Он выключает воду, промакивает ладони о футболку на груди и накрывает ими ладошки Чимина. — Вообще не испортил. Дыхание Пака оседает на его загривке. — Да уж, с первой историей вряд ли что-то сможет соперничать. Чонгук поворачивается к омеге и притискивает его к себе. Дыхание Чимина пахнет мятной зубной пастой и апельсиновым чаем. — Ты меня не напугаешь своими страшилками, — говорит Чон ему в самые губы, — Меня не напугали те слухи, которые я слышал. Меня не напугал Субин. Меня не напугал Тэхён. У тебя просто нет шансов. Чонгук прижимает Чимина к себе за затылок и целует его сразу глубоко. Омега закидывает руки ему на шею и выгибается в своей тонкой талии, когда руки Чона спускаются на неё. У него перехватывает дыхание. Он отвечает на поцелуй, отдавая ему всего себя без остатка. Они сгорают в руках друг друга на этой тесной кухне на последнем этаже. За окном ночное небо сверкает россыпью звёзд, а у Чонгука в руках его собственная, которую он достал, не раз пропахав землю носом. Поцелуи Чимина такие же сладкие, как тогда, у машины, только в этот раз они оба никуда не торопятся. У них впереди вся ночь. Первая ночь, когда между ними нет никаких стен. Чонгук посасывает язык Чимина и толкается своим глубже. Поцелуй тянется, как текущий мёд, и заставляет хотеть больше. Альфа переминает пухлые, растравленные им самим губы, очерчивает большим пальцем полумесяц на шее омеги. Чимин, в свою очередь, втискивает между его ног своё колено. Чонгук ахает ему в рот и отпускает губы. — Пошли. Чимин берёт его за руку и ведёт за собой. Они преодолевают узкий коридорчик и оказываются в небольшой спальне. Там стоят кровать-полуторка, письменный стол с ноутбуком у окна, а в углу угрюмой махиной притулился шкаф с зеркальными дверцами. И в этих дверцах, кстати, открывался отличный обзор.

Rihanna — Drunk on love

Чимин закрывает за собой дверь и без лишних слов толкает Чонгука на кровать. Он седлает его бёдра и нависает над лицом. Лоб, виски и щёки альфы он покрывает скользящими касаниями губ. — Чимин-а... — шепчет между поцелуями совершенно осоловевший Чонгук, — Ты действительно этого хочешь? Вместо ответа Чимин берёт его руку в свою, суёт себе под футболку и накрывает ею свою грудь. В ладонь альфы упирается твёрдый вставший сосок, а сердце под рёбрами гулко ухает, как молот по наковальне. — Даже не сомневайся, Чонгук-а. Чонгук, получив честное и чёткое "добро", поддевает руками подол футболки и срывает её через закинутые вверх руки. Он не отказывает себе в удовольствии порассматривать в ночном полумраке при содействии бессовестной луны полностью обнажённую грудь Чимина, его плечи и живот. Чон ссаживает Чимина с себя и опрокидывает его спиной на кровать. Ослабевшая резинка скатывается с волос, и те рассыпаются по покрывалу. Лунный свет мягко ложится на прекрасное тело, и Чонгук проводит по нему жадными ладонями, не веря, что наконец-то он может касаться Чимина абсолютно везде. Даже несмотря на то, что этот рубеж он вроде как уже перешёл ещё в туалете кафе. Но то, что происходило теперь — другое. Теперь нет ни сопротивления, ни недоверия, ни отчаяния. Есть желание, и желание взаимное. Что может быть прекраснее, чем взаимность? Чонгук припадает к груди Чимина. Он ласкает чувствительные бугорки губами, выписывая ими замысловатые узоры, пробует нежную кожу языком, втягивает сосок в рот. Он подхватывает Пака под поясницу, из-за чего его выгибает сильнее навстречу жадному рту альфы. Чимин чувственно запрокидывает голову и загнанно дышит от переполняющего его удовольствия, иссушая зацелованные губы. Он будто в когтях пожирающего его зверя. Того самого, который "мой ласковый и нежный". — Чонгук-а... — постанывает Чимин, зарываясь в коротко стриженные на затылке волосы Чона, — Чонгук-а... Ещё... Чон хватает губами другую грудь, продолжая массировать первую ладонью. У него большие руки, но осторожные и ловкие пальцы. Чимин успел уже в этом убедиться. Он тянет футболку альфы за плечи. — Сними... Чонгук мигом, не желая тратить драгоценные секунды, сдирает с себя футболку и джинсы, оставляя их в беспорядке где-то на полу. Запах омеги становится очень терпким. Между ног течёт. Чимин расставляет их шире, не до конца осознавая это. — Чонгук-а... — шепчет он и подаётся бёдрами вверх, давая тонкий намёк на толстые обстоятельства. Альфа намёк считывает. Он скатывает со стройных ножек мягкие шорты. На белых трусиках спереди растеклось влажное пятно. Чон не сдирает их сразу, а проводит по пятну большим пальцем, дразня через ткань чувствительные половые губы. — Такая мокрая, — возбуждённо урчит он, — Сладкая девочка. Чимин хнычет и поддевает резинку, но Чонгук убирает его руки и сдёргивает трусы сам. Сняв их со ступни, он демонстративно отбрасывает их в сторону и мягко, но бескомпромиссно раздвигает колени омеги. Он разглядывает Чимина там так прямо и бесцеремонно, что тот пытается сжаться и закрыться, но Чонгук резко стопорит его, вклиниваясь своим телом между бёдер. Он касается пальцами и ведёт ими между увлажнившихся складочек. — Ты красивый везде, Чимин-а, — глухо, слегка задыхаясь от возбуждения, рокочет Чонгук. И кажется, у Пака ещё остались ресурсы на смущение. Он отворачивает голову и прижимается пылающей щекой к постели. Чонгук раскрывает пальцами половые губы. Вагина аккуратная, розовая, похожая на цветок. Как по учебнику анатомии. Чон нашаривает за спиной подушку и подтыкает её под ягодицы Чимина. — Чонгук-а, — дрожащим голосом шепчет Пак, — Чонгук-а, ты... О боже! Придержав бёдра руками, чтобы Чимин их не сдвинул, Чонгук накрыл его промежность губами. Пак крупно вздрагивает всем телом и от неожиданности хочет отползти, но альфа держит крепко, властно, как в капкане. Нижняя губа мокро проходится по складочкам и смыкается с верхней в районе клитора. Когда в ход идёт язык, Чимин хнычет и изо всех сил вцепляется в простыни, сдаваясь и разводя дрожащие ноги шире. — Что же ты творишь... — исступлённо шепчет в потолок потерявшийся омега. Чонгук ласкает языком его клитор, то обводя его по кругу самым кончиком, то с силой зализывая чувствительную головку широкой поверхностью. Омега течёт от этих действий ещё сильнее, и смазка мешается со слюной. Чимин ошибался. Это сейчас зверь его пожирает. Его грудь он просто пробовал на вкус. Ему вспомнились слова Чонгука, которыми он соблазнял его тогда, в том туалете. "Разве тебя никогда не целовали между ног?" Да что там целовать — туда и член-то не всегда правильно засовывали, чтобы получить хоть какое-то удовольствие. Потом приходилось доводить себя пальцами самому. А Чонгук целует. Да так, что что внутри всё переворачивается с ног на голову. Он натурально ест его киску, облизываясь, как дикий зверь, ласкает там, где приятнее всего, будто сам чувствует, какими волнами захлёстывает Чимина. Он раздвигает малые губы пальцами и толкается языком внутрь. А Пак хватается за его затылок, елозит по волосам и стонет, путая небо и землю. — Сумасшедший... — хнычет Чимин, чувствуя, как смазка из него льётся уже толчками, так её много, — Сумасшедший... Он знал про оральный секс. Но только с той стороны, где ему приходилось сосать член. О том, чтобы ртом доставляли удовольствие ему самому, он даже не мог представить. Даже во время того, как ублажал себя сам, в одиночестве и под покровом ночи. Он лежал на этой самой кровати и смотрел в зеркало, как его собственные пальцы ныряют глубоко внутрь. Чимин смотрел на самого себя, раскрытого, не стыдясь. Тогда ему лучше было видеть именно себя, видеть, что именно он сам доставляет себе удовольствие, чтобы на ум не шли нежеланные образы тех, кто трахал его раньше. Чимин поворачивает голову в сторону зеркала. Бронзовые, увенчанные чернильной вязью тату руки альфы держали его изогнутую талию властно и собственнически, не давая и шанса вывернуться и позорно сбежать. А Пак и не хочет уже никуда бежать. Он хочет и дальше чувствовать себя таким крохотным, таким хрупким в этих руках. Чон сводит его с ума своим языком. Его угольно-чёрная макушка между раздвинутых омежьих ног выглядит на своём месте. Чимин ерошит эти угольные вихры, и они мягко рассыпаются прядями между пальцев. Ноги Пака крупно трясутся в руках Чонгука, и тот сжимает их крепче. Чимин чувствует, как снизу неумолимо подкатывает то горячее, невыносимо-сладостное чувство, когда кричишь не потому, что хочешь, а потому, что твоё тело тебе больше не принадлежит. — Чонгук-а! — задыхаясь, взвизгивает омега, — Я сейчас... Сейчас... Чон вбирает клитор в рот и сосёт, сокращая горло. От образовавшегося вокруг чувствительного бугорка вакуума Чимина выгибает дугой. Он дерёт ногтями покрывало и исступлённо воет. Крики рвут горло, а оргазм скручивает в жгут все внутренности. Лихорадочная дрожь прокатывается по всему телу. Пак кончает долго, сотрясаясь всем телом и поскуливая в потолок, пальцы на его ногах подгибаются, а в глазах всё плывёт. Кажется, если бы Чимин не встретил в своё время Чонгука, он бы мог и за всю жизнь не узнать, что бывает так. Альфа распрямляется, откидывает голову и зачёсывает волосы пятернёй назад. Он садится на пятки и удовлетворённо, с неприкрытым самодовольством смотрит, как жертва его зверского нападения и не может совладать с дыханием. Грудь со следами его поцелуев ходит ходуном, лебединая шея заломана набок, а ноги раскиданы по постели. Омега не может собрать их вместе, хотя и предпринимает жалкие потуги. Чонгук гладит Чимина по бедру. — Сладкая девочка, — хрипло и вожделенно говорит он, — Это твой первый куни? Пак сглатывает застрявший в горле комок и мелко кивает. — Я всегда думал, что это мерзко... Даже представлять было неприятно, — задыхаясь, лепечет он, — Но ты... Ты просто нечто, Чонгук-а... Чон в ответ похабно утирает рот. — А мне даже странно, что тебя никто до сих пор не попробовал. С таким запахом это должно быть первым, что тебе должны были предлагать. — Перестань, — Чимин прячет лицо в скрещённые локти. Чонгук нагибается и целует выступающую тазовую косточку. — Всё смущаешься, — мурлычет он, оглаживая ладонями мягкий подрагивающий животик, — Какая ж ты прелесть. Он укладывается на этот животик головой и гладит грудь и плечи омеги, дожидаясь, пока он придёт в себя. Его взгляд цепляется за валяющиеся на полу белые трусы. — А те авокадики у тебя же ещё есть? — спрашивает Чонгук. — Аво... Что? — Чимин поворачивает к нему лицо, выныривая из-под сложенных рук. — Ну те твои трусы, в которых ты был в раздевалке. С авокадиками, — поясняет Чон, — Весёленькие такие. — Есть, — кивает Чимин, — В шкафу лежат. А что? Чонгук улыбается ему в живот. — Они мне после того случая снились. Точнее, твоя попка в них, — альфа игриво прикусывает кожу слева от пупка, заставляя Пака вздрогнуть, как от щекотки, — Почему ты не в них? Чимин хихикает, прикрывая ладонью глаза. — Не знал, что ты такой их фанат, — отвечает он, — Я специально надел однотонные. Думал, они будут уместнее для первого раза. У меня вообще целая коллекция таких. Тэхён называет её "коллекция антисекс". Есть с арбузиками, с вишенками, с клубничками, с апельсинками... Чонгук подтягивается на руках повыше, чтобы заглянуть омеге в лицо. Он упирается на локти по обеим сторонам от его головы и нависает сверху, приближаясь на расстояние вздоха. — Ничего твой Тэхён не понимает в искусстве, — жарко шепчет он, — Хочу заценить их все. Пак обнимает его за шею. — Успеешь. Если не сбежишь от меня после этой ночи. — И не мечтай. Чонгук довольно улыбается и трётся кончиком носа о нос Чимина. — Если я поцелую тебя после того, что делал, фукать не будешь? Или лучше повременить с экспериментами? — спрашивает он. Чимин перемещает руки ниже, на плечи, и обхватывает альфу ногами за поясницу. — Если уж ты мной не побрезговал, с моей стороны это будет свинство. И Чонгук целует его. Не церемонясь, запускает свой вездесущий язык в рот Чимина, пока тот слизывает с его губ вкус своих соков. Целуя, Чон опускается на локтях и полностью ложится на омегу. Его болезненно отвердевший, прижатый к животу влажным бельём член соприкасается с пахом Чимина. Пак просовывает между их телами руку и накрывает ствол через боксеры ладошкой, чуть сжимая и проходясь ею по всей длине. Чонгук мычит ему в рот и отстраняется. Он терпел. Он долго терпел. Все обжимания на кухне, все ласки до этого, все эти задушевные разговоры — он вытерпел всё. И всё потому, что ему действительно важно было обласкать омегу со всех сторон, убедиться, что ему хорошо настолько, что эта незримая граница, что висела между ними до сих пор, растворилась без остатка. Убедиться, что его омега и вправду осознаёт, что он его. Чимин шустро ныряет рукой за кромку резинки боксеров. Чон слегка толкается в его ладонь, скуля псиной от долгого ожидания. Пак чуть сжимает пальцы, водя по стволу, прокручивает кистью, размазывая выступающую смазку. Он ощутимо задерживается на полоске кожи под головкой, в том месте, где во время эякуляции раздувается узел. Оно более упругое, с явным уплотнением. — У меня будет одна просьба, — говорит Чимин. Прибалдевший Чонгук поднимает на него расфокусированный взгляд. — М? Чимин закусывает губу. Вид у него несколько виноватый. — Вытащи до того, как он начнёт расти. Чон вместо членораздельного ответа подвывает. В этом вое мешается срывающее башню желание овладеть омегой целиком и полностью и досада от внезапной просьбы. Пак тем временем лезет за сорванными шортами, точнее, в их карман. Он выуживает из него блестящий квадратик и вкладывает его в руку Чонгука. — Пожалуйста, — шепчет он и целует напряжённую шею альфы, — Мне это очень важно. Я помогу тебе с узлом, но... Только не внутрь. Пожалуйста. Чон на миг прикрывает глаза, коротко кивая. — Хорошо. Упаковка презерватива легко рвётся одним движением. Чимин с напряжённым вниманием следит, как Чонгук раскатывает резинку по стволу, убеждаясь, что она не улетит в сторону, как только он отведёт глаза. Потом расставляет колени шире и смотрит, как член альфы медленно входит в него. Только так, удостоверившись, что его не обманывают, омега позволяет себе откинуться спиной на покрывало. Чонгук вставляет до конца и глухо урчит сквозь сжатые зубы. Ребристые стенки влагалища обхватывают его плотно, жарко и до чёртиков приятно. Внутри очень мокро и скользко, и даже через презерватив всё ощущается очень ярко. Снова чешутся клыки. Омега здесь, прямо под ним, а он внутри него. Глупая физиология требует своего: схватить, сложить пополам, подчинить, выпустить внутрь свою сперму и сжать, наконец, клыки на чернильном полумесяце. Чонгук тяжко и глубоко дышит, не давая звериному подсознанию завладеть разумом. Чимин же эту заминку трактует по-своему. — Прости, — шепчет он и судорожно гладит ладонями лицо Чона, — Дело не в тебе, просто я... Чонгук не может больше терпеть. Он обрывает Пака на полуслове, затыкая его поцелуем, руки омеги перехватывает за запястья, рывком прижимает их к постели и двигает бёдрами. Чон толкается внутрь глубоко и размашисто, втрахивая желанное тело в постель, и чувствует, как между ними рвутся последние защитные плёночки. Отныне он имеет полное право касаться своего омеги так, как хочет и где хочет. Отныне он не будет завидовать неодушевлённым предметам, которые дотрагивались до его тела и хранили на себе его тепло. Чонгук раскачивает тихо шуршащую, будто вздыхающую кровать. Внутри Чимина хорошо и сладко. Он принимает в себя Чона без малейшего сопротивления, обвивая руками его спину. Чонгук отпускает его губы и утыкается куда-то в висок. Пак одну ногу закидывает ему на пояс, а другую задирает и укладывает на плечо, благо, растяжка танцора позволяет. Чон подхватывает его под попу, с удовольствием мнёт пальцами упругие ягодицы, закапывается ими в кожу и оставляет белые отметины короткими ногтями. От сильных толчков Чимина таскает по кровати, и Чонгук обнимает его плечи, притискивает к себе и загнанно дышит в самое ухо. Они сплетаются так тесно, что между ними и волос втиснуть не получится — почти единый организм. Даже сердцебиение синхронизируется с жарким дыханием в унисон. — Чонгук-а, — хрипит Чимин на ухо альфе, — Ты так глубоко внутри меня... Ты так меня распираешь... Как же хорошо, Чонгук-а... Чон не может выдавить в ответ ни слова — только увеличивает темп, елозя губами в щеке Пака. Тишину спальни рвут в клочья частые влажные шлепки, возбуждающие сверх меры мокрые чавкающие звуки, с которыми вагина омеги заглатывает в себя твёрдый до боли член, да хриплые поскуливания вразнобой. — Знаешь, Чонгук-а... — продолжает изводить его своим хрустальным голосом Чимин, — После того, как мы целовались тогда, у твоей машины... Знаешь, почему я так быстро ушёл? — Чимин-а... — скулит Чонгук. Он уже догадывается, каким будет ответ, но если услышит его от самого Пака... — Я так намок от твоих поцелуев, Чонгук-а, — бесстыже улыбается Чимин, вцепляясь в волосы на затылке альфы, — Я был такой мокрый, что, как только прибежал домой, сразу же заперся в ванной и отымел себя пальцами... — Блядь... — в сердцах ругается Чонгук. От Чимина, этой вечно смущающейся скромняжки слышать подобное было настолько горячо, что кажется, что из ушей вот-вот повалит пар. — Я засовывал их глубоко в себя, — выстанывает Чимин, сжимая его своими мокрыми стеночками. Он проскальзывает рукой к своей киске и трёт пальцами клитор, приближаясь к очередному пику, — Я трахал себя пальцами и думал о тебе. Тогда я боялся даже думать о том, чтобы признаться... А-ах... Признаться тебе в том, что хочу... Чонгук рычит взбешённым зверем и яростно вколачивает Пака в матрас, будто желает выбить из него душу. Пока он сам дрочил на Чимина, пока видел его в своих мокрых снах, этот негодник игрался с собой, думая о нём. От этих бесстыдных слов, от порочных образов, что моментально нарисовало услужливо блудливое воображение, его, кажется, сейчас размотает по всей этой комнате. Чимин кончает на его члене во второй раз, запрокидывая голову и распахивая раскрасневшиеся припухшие губы. От оргазма и без того тугие стенки влагалища стискивают его ещё сильнее. Чонгук резко выходит из омеги, торопливо доводя себя рукой. Его трясёт, как при температуре, а челюсти стискиваются так, что он бы в этот момент смог бы, наверное, перекусить зубами железный прут. Чимин накрывает его член своей рукой поверх и тянет на себя. Не снимая презерватив, он зажимает ствол мокрыми от растёкшейся смазки бёдрами и скрещивает собственные колени, стискивая между ними член. Чонгук утыкается лицом в лодыжки его высоко задранных ног, благодарно поскуливая. Узел разбухает между бёдер омеги, раздувая латекс. Получается слабая имитация вязки. С настоящей, конечно, не сравнить, но это гораздо лучше, чем просто кулак. Сперма вязко и тепло толкается наружу, заполняя собой резервуар на кончике презерватива. Пока Чонгук вздрагивает и ловит остаточные судороги, приходя в себя после оргазма, Чимин, уже оклемавшийся, разглядывает его головку. — Вот это у тебя узел, — присвистывает он, — Омеги от тебя живыми уходили? — Неа, — тяжело дыша ему в ноги, отвечает Чонгук с осоловелой улыбкой, — Их разрывало на части, и приходилось скармливать останки пираньям. — А где ты пираний нашёл? — хихикает Чимин. — А, то есть, в истории, как я членом людей разрываю, тебя ничего не смущает? — ржёт Чонгук. Его смех прерывается сладостными стонами, с которыми он переживает пульсацию в узле. Организм альфы довольно быстро понимает, что его самым бесцеремонным образом надули. Вместо обычных пяти-десяти минут узел сдувается уже через две. Чимин роняет уставшие ноги на кровать, а Чонгук скатывает презерватив и завязывает его узлом. Хрустнув шеей и убрав от лица мокрые волосы, он аккуратно опускается на кровать рядом с Чимином и притягивает его к себе. — Так это правда? — спрашивает он, обводя пальцем черты лица Чимина. — М? — То, что ты говорил. Что мастурбировал после наших поцелуев. Правда? Пак хмурится. — А это так невероятно? Чонгук довольно лыбится. — Это очень горячо, — пресыщенно тянет он, — Хочу как-нибудь посмотреть, как ты играешься со своей девочкой. Пак тыкает его кулаком в плечо. — Всё-то тебе мало, ненасытный, — усмехается он, — Сам с ней уже поигрался всем, чем только можно... Чонгук поднимает брови. — А как ты думал? — говорит он, оглаживая спину Пака, спускаясь руками на ягодицы и сминая их, как игрушку-антистресс, — Ты решил отделаться от меня одним разом? Так не пойдёт. Чимин смеётся и утыкается носом альфе в плечо, выгибаясь и подставляясь под его прикосновения. — Да будет тебе кино, хищник, — заверяет он Чонгука, — Не всё же сразу. Чон обнимает его, и они переплетаются ногами. Они лежат на разорённой кровати, уставшие, вымотанные и довольные, как слоны. Несмотря на пророчества Хосока, Чонгук хотя и достиг номинальной цели — уложить омегу в кровать — не только не удовлетворился этим, но и понял для себя, что вряд ли сможет когда-нибудь до отвала им насытиться. — В душ бы сходить, — вздыхая, мявкает Чимин, — Мокро внизу. — Сходим, — бросает Чон, стискивая его крепче, — Чуть попозже. Он кожей чувствует, как Пак улыбается ему в шею. — Надеюсь, ты не очень сильно храпишь? — говорит он. — Храплю как трактор, — отвечает Чон, — Так что надеюсь, в свою очередь, что ты не задушишь меня во сне подушкой. — Вот блин, — хмыкает Чимин, но в его голосе ни капли сожаления или разочарования. В тесной спаленке маленькой квартиры на последнем этаже воцарилась такая плотная атмосфера уюта и умиротворения, что странно было, как стены розами не зацвели. Чонгук вдыхал запах волос любимого омеги, который дался ему непростой ценой, а Чимин грелся на груди альфы, которому впервые за долгое время смог доверить свои душу и тело. Время перевалило заполночь, а они всё миловались, болтали о разном и утопали в своём глупом счастье. Вряд ли что-то в мире для них в этот момент было более сладко и желанно, чем их взаимность. В ней они и уснули после горячего душа — в обнимку, как спят только заново влюблённые.