Ay, papi

Dos Brains — Infinity

Чонгук замирает на месте, аккуратно придерживая дверь. Он даже дышать старается как можно тише, чтобы не раскрыть себя и не спугнуть сахарно-розовую идиллию, воцарившуюся в их супружеской спальне. Чон кусает нижнюю губу, улыбаясь самыми уголками рта. Его щёку мажет сквознячок из приоткрытого окна. Он пахнет озоном и солью океана, что мерно рокотал вдалеке. Волосы Чимина струились по обнажённой спине и волной стекали на скомканное одеяло. Они очень сильно отросли с момента последней стрижки — на это не хватало времени. Чонгук прислоняется виском к дверному косяку и жадно впитывает облизанную мягким рассеянным светом фигуру, не подозревающую, что хищник затаился в засаде и наблюдает за ней, как за беспечной глупой ланью на поляне. Чонгуку редко удавалось застать Чимина в такие интимные и беззащитные моменты. После родов омега основательно замкнулся, целиком погрузившись в материнство. Пак ожидаемо не обрадовался тому, как изменилось его тело после девяти часов схваток и родовых потуг в окружении целой команды людей в белых халатах в попытках вытолкнуть из себя нового человека. Не обошлось и без разреза и мучительного заживления швов. Для Чонгука Чимин изменился совершенно незначительно — это был всё тот же омега, от которого он когда-то потерял голову. С появлением маленького альфы глава семьи вообще пребывал в состоянии перманентной эйфории. Впервые взяв его на руки, он так разволновался, что пальцы свело судорогой. Он смотрел на плямкающее губёшками крошечное личико в свёртке и не мог поверить, что это сотворили они с Чимином вместе. Их любовь из одного только чувства облеклась в материю, и через сына Чонгук стал любить своего омегу ещё больше, хотя, казалось бы, куда уж, когда и так через край. Казалось, что предел достигнут был ещё тогда, когда Чонгук держал надрывающегося от криков боли Чимина за руку, пока тот выталкивал ребёнка из себя и пропахивал ногтями глубокие борозды в мякоти ладони мужа. А потом планка поднялась ещё выше, пока Чон гладил по волосам совершенно обессилевшего омегу с красными от полопавшихся сосудов глазами и водил кубиком льда по пересохшим губам. А когда Чонгуку в руки вложили этот совершенно крошечный кокон из пелёнок, он понял, что предела, наверное, и нет. Чонгук не сразу осознал себя отцом. Всё, о чём он мог думать первое время после того, как в доме появился третий человек — это "как бы чего не вышло". Из-за постоянного волнения он то и дело лажал — то перегревал смесь, то пеленал младенца так, что пелёнка сбивалась комом, то никак не мог понять, из-за чего тот плачет в очередной раз и беспомощно стоял на коленях перед колыбелькой, пока ему не помощь не приходил замотанный Чимин с синими от постоянного недосыпа кругами под глазами. На руках матери маленький Тэиль успокаивался практически за пару-тройку мгновений. Пак с прямо-таки экстрасенсорной точностью обнаруживал проблему и также играючи её устранял, оставляя новоиспечённого молодого папашу с выражением растерянного восхищения и блуждающей задумчивой улыбкой на лице. Впрочем, легко и просто это только выглядело со стороны. Первые пару месяцев после выписки Чимин ходил по дому как тень. Поспать ему удавалось часа два-три за сутки, всё остальное время Тэиль проводил у него на руках. Чонгук помогал омеге как мог, но немалую часть суток занимала работа на производстве, которая тоже отнимала немало сил. И всё равно сразу по приходу домой альфа не усаживался давить диван, а брал коляску и уносил сына дышать свежим морским воздухом, пока Чимин в забытьи падал на нерасправленную кровать, чтобы отрубиться сразу же, как голова касалась подушки. Этим мучениям решительно положила конец мать Чимина. Она взяла отпуск и появилась на пороге их дома со своим небольшим чемоданчиком. Так на ближайший месяц у маленького альфы появились ещё одни заботливые руки — суетливой, шумной, но любящей бабули, которая, как Карлсон с пропеллером в одном месте, тетёшкалась с ним целыми днями. С её приходом Чимин впервые за долгое время уснул в обнимку с Чонгуком, а не на диванчике рядом с колыбелью в детской. Вместе они продрыхли больше пятнадцати часов, ни разу не подорвавшись на младенческие вопли. Пак тогда сказал, что этот сладкий пятнадцатичасовой сон потеснил в его личной таблице рейтинга удовольствий оргазм. Чонгук не стал с ним спорить, только прижал к себе покрепче и чмокнул в макушку. Но, как и с беременностью, совместными усилиями они пережили самое пиковое время. Тэиля уже давно не беспокоили колики, зубы прорезались — по два резца сверху и снизу, отчего он ещё больше стал похож на кролика — и вдруг обнаружилось, что он довольно спокойный засоня, когда его ничто не мучает и не отвлекает. Он мог часами возиться в манеже, таская в рот всё, что могло в нём уместиться, и мусоля молочными резцами и дёснами хвост оранжевого динозавра. А мельтешащие по экрану яркие пятна мультиков способны были заворожить его так, что он безотрывно таращился на пищащих высокими голосами корявых рисованных зверей, восхищённо приоткрыв рот. Чимин ни разу не заикался о своих чаяниях и тревогах, касавшихся не сына, а его самого. Но как-то Чонгук застал его за разглядыванием себя в зеркале. Пак задрал футболку до самой груди и с тоской в глазах ощупывал живот. Он давил на него ладонью, будто желая вправить обратно. Чон не воспринял это как что-то катастрофическое тогда и ворвался в печальную тишину с шуткой и стремлением потискать мягкое тельце своего разродившегося омеги. Но Чимин вздрогнул, как от выстрела, и вывернулся из рук альфы, пасмурно бормоча что-то про то, что ему надо в туалет. Да, безупречная талия и плоский животик профессионального танцора претерпели изменения. Он, конечно, не выглядел как сдутый шарик — просто теперь он... Был. Немного выпуклый, мягкий животик с мраморными прожилками-растяжками. Чонгука это не покоробило ничуть — скорее, вызывало новые приливы нежности и желания прикоснуться, но Чимин раз за разом выскальзывал из его объятий, не давая мужу запустить руки под одежду. Он перестал беззастенчиво обнажаться перед своим альфой и не мог больше дразняще продефилировать голышом от ванной в спальню, кокетливо причитая и жалуясь на рассеянность, из-за которой постоянно забывал полотенце в шкафу. Первое время после выписки из роддома Чонгук не замечал этого стеснения — обоим было совершенно не до того. Но теперь, когда быт наладился и перестал тянуть из измученного омеги последние жилы, стало совершенно очевидно его глухое недовольство своим телом. Но жаловаться он не стал. Не привык. Кормил Тэиля он тоже вдали от мужниных глаз. Чонгук раз за разом пытался поймать его за этим максимально интимным занятием — и каждый раз Чимин умудрялся нарушить его планы. Самое большое, что альфе удалось увидеть — трогательно голое плечо, видное из-за спадающего широкого ворота домашней сорочки. Тэиль задремал тогда, сонно причмокивая губами, и Пак не рискнул дёргаться, чтобы не нарушить его сон, когда Чонгук опустился на рядом, осторожно приобнял его за талию и мягко коснулся плеча губами. Когда сын был уложен в колыбель, у них состоялся напряжённый разговор. — Почему ты меня избегаешь? Чимин не поднял головы. Сидя на подоконнике кухни, он колупал краску на раме и кусал и без того закусанные губы. — Не думаю, что это надо объяснять, — тихо пробормотал он. Чонгук печально качает головой и трёт глаза пальцами. — По-твоему, меня способны напугать твои растяжки? Этого так боишься? Чимин промолчал. Только нахмурился сильнее. Его голова поникла ещё ниже. Чонгук поднялся со стула и приблизился к нему вплотную. Пак по привычке попытался улизнуть, проскочив мимо мужа, но тот не позволил ему сделать ни шага, схватив за плечи. — Знаешь, — проникновенно прошептал альфа, обжигая шёпотом лоб Чимина, — Это даже как-то обидно. За кого ты меня держишь? За зелёного юнца, который уверен, что омеги питаются росой и какают радугой? Растяжками меня напугать вздумал, ты посмотри на него... — Ты храбришься, — внезапно жёстко отрезал Чимин, — Делаешь вид, что всё нормально, чтобы меня не обидеть. Это совершенно невыносимо... Брови Чонгука взлетают вверх. — Тебе это приснилось, что ли? — Хватит, Гук-и. Я... Я правда, очень ценю, что ты... Что ты не унываешь и не показываешь своего разочарования... Я рад, что у нашего сына такой отец, как ты, но... Но я... Чимин судорожно всхлипывает. Его глаза стремительно наполняются предательскими слезами. Он перемалывал это в себе долгие месяцы, старательно заталкивал как можно глубже, бетонировал свои страхи, отвлекаясь на заботу о ребёнке... Но Чонгук выбил бревно из самого основания этой плотины одним лёгким движением. Пак снова попытался вывернуться из объятий мужа, но тот стиснул его в своих медвежьих объятиях и пригвоздил к себе. — Куда собрался, моя дурёха? По какому поводу сырость? — Чонгук берёт омегу за плечи и встряхивает, — Решил, что тебе удалось настолько подурнеть после родов, что ты вдруг перестал быть моим сокровищем? Плотину прорвало, и сдерживаемые бурлящие воды хлынули сносящим всё на своём пути потоком. Рыдая, Чимин уткнулся Чонгуку в плечо. Тот обнял Пака за вздрагивающую спину, качая и баюкая, как сам Пак баюкал их общего сына. — Дурёха... Моя дурёха... — с щемящей нежностью шептал он в сладко пахнущие волосы своего омеги. Его глаза жгло, но он не мог позволить раскваситься ещё и себе, — Когда-нибудь ты всё-таки осознаешь, как сильно я люблю тебя, и перестанешь накручивать себя на пустом месте и жаться по углам. Чонгук проник ладонью под сорочку и накрыл ею вздрагивающий живот, наконец-то прикасаясь к нему голой ладонью, а не через одежду. Чимин на автомате дёрнулся и царапнул его запястье, но всё же не убрал руку альфы. И запястье его не отпустил, всхлипывая в мокрое плечо на тёмной футболке Чонгука. — Когда я вижу твой живот, — проникновенно прошептал Чон в самое ухо омеги, — Когда касаюсь его... Вот так, — он огладил пальцами нежную кожу и сжал мякоть, — Я думаю лишь о том, что мой нежно любимый омега подарил мне прекрасного сына. Чимин притих, заворожённый его голосом и тем, что он говорил. Маленькие пальчики нерешительно комкали футболку на спине мужа, а сам омега дышал через раз. — Я вспоминаю, как мы любили друг друга, когда зачинали его, — продолжал Чонгук, запуская пальцы в волосы на затылке Пака — Вспоминаю, с какой самозабвенной страстью ты отдавался мне, как целовал меня, пока мы с тобой творили новую жизнь... Ты помнишь, как это было? Чимин вздохнул тихонько и шмыгнул забившимся носом. — Помню. Как будто это было вчера, — прогундосил он, утирая забившийся нос кулаком. Чонгук прикоснулся губами к его виску. — Я держал тебя за руку, пока ты кричал и истекал кровью на моих глазах. Думаешь, я думал в тот момент, будешь ли ты меня возбуждать после всего увиденного? Да всё, о чём я мог думать в тот момент — насколько ужасно и нелепо я бессилен и не могу помочь тебе унять эту боль. Не могу забрать даже её часть, чтобы ты не кричал так сильно. Думал о том, что напрямую виноват в твоей боли и сходил с ума от стыда. Думал о том, насколько ты сильный, пока ты лежал после родов и улыбался, несмотря на всё пережитое. И что твои глаза прекрасны, даже когда они полностью красные. Чимин утёр сбежавшую по мокрой щеке слезу. — Зато ты был белый, как простыня. Я уж думал, что возьмёшь и прямо там в обморок грохнешься. Чонгук пожал плечами. — Наверное. Но не мог же я ударить в грязь лицом после того, как из тебя вышел целый человек, а ты и не думал никуда грохаться. Какой бы из меня был тогда альфа? Омега провёл ладонью между лопаток Чонгука, разглаживая футболку, и улёгся щекой на тёмное мокрое пятно, которое сам же и оставил. — И по-твоему, всё это может пойти прахом только из-за того, что у тебя больше не идеально осиная талия? Самому не смешно от такой дурости? Чимин всхлипнул и вновь уткнулся альфе в плечо. — Да иди ты. Мудрец нашёлся. Прошлое Чимина, оставив в его душе глубокую рану с выпуклым белым рубцом, вынуждало его при любых сомнениях тут же забираться в свою раковину, позволяя своим всё разрастающимся и клубящимся, как дым пожара, страхам сжирать себя заживо. Он варился в собственном соку, клятвенно утверждая, что всё хорошо, пока его нутро снова раскрывалось и кровоточило, доводя до безумия. Чонгук убедился, что ему надо время от времени просто снимать эту пенку, не давая ей затвердеть и пустить корни. К сожалению, он был не настолько чуток и тонок, чтобы улавливать каждое малейшее шевеление настроения своего омеги. Но на этот раз сорняк выдран с корнем и безжалостно сожжён в нежных касаниях губ, которые покрывали мокрые от слёз щёки Чимина, и в касаниях рук, которыми Чонгук сжимал его спину, вплотную притискивая к себе, не оставляя ни миллиметра на сомнения в том, что его сокровище — всё ещё его сокровище.

Eternal Eclipse — Inferia

Ступая как можно мягче, Чонгук неслышно, как крадущийся тигр, проскальзывает в спальню. Дал ли плоды позавчерашний разговор на кухне или Чимин просто сплоховал на этот момент и не сумел достаточно хорошо спрятаться, чтобы покормить Тэиля — он не знает. Он просто обходит кровать вокруг, глядя на любимого омегу. Чимин поднимает на него глаза, и Чонгук понимает. Его слова и поцелуи на подоконнике не упали в пустоту. От открывшейся ему картины Чон замирает, едва слышно вздыхая. Крошечная ручонка Тэиля кажется совсем игрушечной, лёжа на материнской груди. Малыш жадно сосёт молоко, прихватывая сосок розовыми губёшками. А на Чимине нет даже сорочки. Только стекающие по спине волосы и бесстыже выступающие ключицы. А взгляд... Такой несмелый, но вызывающий. Мол, рад ты, Чон Чонгук, тому, что увидел? Не откажешься ли от тех своих громких слов на кухне? А Чон Чонгук опускается перед ним на колени, рассматривая совершенной красоты силуэт с щипающим глаза благоговением. Кормящий омега выглядит так... Непередаваемо прекрасно. Как картина в раме. Как свеча в подсвечнике. Будто именно это состояние создано специально для него. Невероятно органично. Эстетика во всём: в наклоне головы; в напряжённых руках, держащих ребёнка ласково, но крепко; в голых плечах, не обременённых оковами одежды; в набухшей от молока, но всё ещё небольшой и нежной груди; в том, как омега смотрит на их общего сына. И на него, на своего альфу. Есть в этом что-то настолько первородное, будоражащее их животное начало, что альфа внутри Чонгука начинает урчать, словно трущийся о древесную кору большой дикий кот. Облизывая глазами всю фигуру Чимина, он медленно, будто боясь спугнуть, подползает к нему на коленях поближе. Тэиль тихо, почти неслышно причмокивает, не отрываясь от груди, и Чимин поддерживает его голову ладонью. Чонгук протягивает руку и кончиками пальцев касается тёмного пушка на макушке маленького альфы, мягкого, как атлас. Он поглаживает сына по виску и щеке, глядя, как тот втягивает в себя сочащийся молоком сосок. Его котёнок. Его наследник. Его маленький принц. В руках его королевы. Чонгук поднимает лицо и оказывается на расстоянии выдоха от лица Чимина. Альфа в нём дерёт его грудь и точит когти о рёберную клетку. Глаза заволакивает белое марево. Рука соскальзывает с головы Тэиля и касается кожи омеги, очерчивая пальцами выпирающую ключицу. — Я тебя накажу, — шепчет Чонгук в самые губы Чимина. Глаза Пака испуганно распахиваются. — Ч-что? — лепечет он в растерянности. Чонгук наклоняется ниже, чтобы коснуться губами розового ушка. — Накажу за то, что посмел так долго прятать от меня такую красоту. Чимин выдыхает облегчённо, цокает языком и легонько пихает альфу в плечо. — Да ну тебя с твоими шуточками, — беззлобно ворчит он. Чон улыбается ему во весь рот, щуря глаза. Он звучно чмокает в макушку сына, а затем Чимина — в пухлые губы. — А ты что подумал? Навоображал себе что-то в духе полусотни серых оттенков? — смеётся Чон. — Дурак. Если бы ты сам сейчас свои глаза видел — не смеялся бы. Чонгук ведёт рукой ниже и накрывает ладонью вторую грудь. Чимин судорожно вздыхает, подаваясь ею вперёд и невольно вкладываясь в руку мужа. Чон чуть сжимает пальцы. — Моя мадонна, — он целует омегу в место, где шея соединяется с плечом, — Мадонна с младенцем. — Перестань, — выстанывает Чимин, не отстраняясь от его прикосновений, но мученически ломая брови, — У меня от возбуждения лактация усиливается. — Разве это плохо? Тэиль не останется голодным. — Он наестся, а у меня потом вся одежда будет в молоке. Чонгук усмехается загадочно и целует Чимина в шею. — Не будет. Я о тебе позабочусь, моя мадонна. Он продолжает массировать грудь основанием ладони, мягко прощупывая губами пульсирующую жилку на шее омеги. Альфа вдруг нестерпимо остро осознаёт, что они с рождения ребёнка ни разу не спали. Хлопоты над новорождённым сыном забирали себе всё внимание, силы и нервы молодых родителей. И Чимин, видимо, тоже это осознаёт, а может, осознал даже раньше Чонгука. "У меня от возбуждения лактация усиливается". И давно ли он возбуждается, ничего не говоря об этом своему мужу? Тэиль наконец-то отпускает грудь. Он сыто икает и плямкает, пуская слюнки. Чимин вместе с Чонгуком смотрят на то, как маленький альфа сонно хлопает длинными, загнутыми кверху ресницами. Омега придерживает его голову. — Время баиньки, мой хороший, — умилённо приговаривает он, — Хорошо покушали — теперь можно хорошо поспать. Чимин прижимает к груди разомлевшего сына и поднимается с кровати. Чонгук следует за ним в детскую. Пак баюкает младенца, раскачивая в руках и что-то едва слышно мурлыкая себе под нос. Чон улавливает что-то на тему "серого волчка" и усмехается. Впервые услышав голос омеги, когда тот отвечал на вопрос преподавателя, он и помыслить не мог, что этот голос будет петь колыбельные их общему ребёнку. Даже когда мать Чимина сболтнула что-то про "красивых внуков" от Чонгука в коридоре перед залом суда, ему это казалось чем-то далёким, невероятным и почти недостижимым. Ну и вот что из этого вышло. Холодный и отстранённый Пак Чимин, одногруппник и омега из танцкласса, лихо отжигавший латинские ритмы под Шакиру, — мать его сына. Немыслимо. В кроватке Тэиль раскидывается звездой, зевает во весь рот, украшенный четвёркой резцов, и трёт кулачками слипающиеся глаза. Чимин, придерживая рукой грудь с набухшими сосками, склоняется над ним, наблюдая, как малыш осоловело моргает, и продолжает напевать что-то, всё тише и тише, чтобы тот никуда не свернул на пути к царствию Морфея. Тэиль прижимается щёчкой к чистой белой простынке и тихонько посапывает. Чонгуку кажется, что он сам слишком громко дышит и может этим нарушить всё это сонное марево, что заволокло пространство детской, и прикрывает рот и нос ладонью. Чимин распрямляется, всё так же придерживая грудь, и тянет альфу за руку. Они оба осторожно ступают на носочках, стараясь не скрипнуть половицей и не наступить ни на одну из многочисленных резиново-пищащих игрушек, как шпионы на спецзадании, избегающие опознающих лучей и прочих ловушек. Лишь аккуратно прикрыв дверь уже своей спальни, они смогли облегчённо выдохнуть. — У нас есть часа два как минимум, — говорит Чимин, сдувая с лица мешающую рваную чёлку, — Днём он спит гораздо лучше, чем ночью. Чонгук рывком притягивает омегу к себе. Обнажённая грудь прижимается к его груди через футболку, а талия привычно ложится в руки. — Тогда не будем терять ни минуты.

Dos Brains — Phoenix

Чимин укладывает руки на его плечи уже после того, как муж утягивает его в глубокий поцелуй. Они сталкиваются носами, стукаются зубами, целуются мокро, жадно и беспорядочно. За повседневными заботами оба успели забыть, как давно они касались друг друга вот так. Как в далёкий первый раз, когда Чимин подпустил Чонгука к себе, а потом и впустил внутрь себя. Пропитался им, его заботой и всепоглощающей любовью, рискнул после долгой и удушливой депрессии, давившей на него гранитной плитой — и ни разу не пожалел. Даже на той чёртовой кушетке, когда каждая клеточка его тела мечтала лишь о том, чтобы кошмар первых родов поскорее закончился, он ни разу не подумал о том, что лучше было бы не беременеть вовсе. Он не хотел, чтобы альфа присутствовал на родах — боялся именно того, о чём сам Чон говорил на кухне. Но тот решил иначе. Они пережили это вместе, и Чонгук не перестал ни любить, ни хотеть своего омегу. И вот теперь он прижимает его к себе, заставляя чувственно выгибаться в своих руках, целует шёлковую, пахнущую молоком кожу на шее и груди. Чимин запускает руки ему под футболку, шарит ладонями по крепкой, совершенно твёрдой, как скала, спине, и целует в ответ. Шея, уши, загривок, кромка коротко стриженных волос... Как же ему, оказывается, этого не хватало. Чонгук опрокидывает Чимина на кровать и накрывает собой, укладываясь полностью, всем телом. Тот обнимает его руками и ногами. Два часа у них есть, чтобы наесться друг другом. Два часа на то, чтобы вспомнить, какова их любовь на вкус. Не терять ни минуты, но и не спешить — понежиться, поласкаться, растянуть поцелуй на половину бесконечности, сплетаясь языками и терзая прикосновениями и жаждущими вздохами. Чонгук отрывается от Чимина только тогда, когда кислорода в лёгких почти не остаётся, а в ушах начинает шуметь. Он покрывает отпечатками губ мелованные щёки, придерживая его голову большой тёплой ладонью, ведёт мокрую дорожку вниз по шее, срывая с губ горячечный вздох. Другой рукой он проникает за мягкий пояс пижамных штанов и сминает пальцами упруго пружинящую ягодицу. Чимин ахает и закидывает ногу ему на талию. Он проскальзывает ладонью между их телами и накрывает ею мошонку через штаны Чонгука. Белья на нём нет, и стремительно твердеющий член, и яйца прощупываются очень явственно. Омега мягко массирует их, дразнит через увлажняющуюся ткань, заставляя мужа невольно двигать бёдрами навстречу. — О-ох, — выдыхает Чонгук и сводит брови к переносице, — Бесстыжая чертовка. Решил напасть первым? — А ты против? — игриво вздёргивает бровь Чимин и тут же, без предупреждения, ныряет к альфе в штаны и сжимает член уже безо всяких преград. Другой рукой он дёргает за резинку, стягивая их с пояса. — Воу-воу, полегче, — Чонгук накрывает орудующую в его паху руку Пака своей, замедляя движения, — Не гони вперёд паровоза. — А то что? — дерзко усмехается Чимин. Он убирает ладонь из штанов мужа, но теперь уже вздёргивает бёдра вверх, притираясь своим пахом к его. Чонгук прижимает его к себе теснее, переминая пальцами наглую омежью попу и проезжаясь текущим членом по промежности Чимина через два слоя ткани. — А то снова забеременеешь, — шипит он, щеря верхние клыки. Чимин стонет, пунцовея своими зацелованными налитыми губами. — Не смей, — опьянённо улыбается он, глядя на Чонгука из-под полуприкрытых ресниц, — Погодок я не выдержу. Альфа лишь улыбается. Не прекращая движений тазом, он накрывает ладонью мягкий животик Чимина. Подушечки утопают в мякоти, когда он ведёт ими вверх, к солнечному сплетению. Животик нервно вздрагивает и напрягается от этих прикосновений. Пак, кажется, и сам не заметил, что забыл постесняться своих растяжек, которые прятал от глаз Чонгука долгие месяцы. — Тогда когда Тэиль подрастёт, — говорит Чон, — И когда ты будешь готов... Я снова наполню тебя, чтобы у нас появилась ещё и очаровательная омега. Такой же ангелочек, как и моя прекрасная мадонна. Чимин запрокидывает голову и стонет. Чонгук чувствует, что течёт не только он. Плюсом к этому у омеги ещё и встали соски. — Сам будешь объяснять сыну, почему у мамы большой живот и кто подселил туда его сестричку, — заплетающимся языком бормочет омега, откидываясь затылком на подушки и комкая в руках их уголки. Чонгука ведёт и ломает. Отстранившись, он сдирает с Чимина пижамные штаны и стаскивает с себя свои, на которые у омеги не хватило сил. Пак раздвигает ноги, показывая, как обильно он течёт. Смазка блестит уже между ягодиц и срывается прозрачными каплями на простынь. Чонгук вклинивается между разведёнными коленями и накрывает вагину ладонью. Пальцы скользят по смазке, и половые губы от неё совершенно атласные на ощупь. Подушечкой среднего альфа потирает клитор, массируя его чувствительную головку, горячую и пульсирующую. Запах молока и ванили усиливается, а Чимин расставляет ноги шире и распахивает рот. Успел отвыкнуть от подобных ласк за столь долгий перерыв, но пальцы мужа ощущались так привычно, будто и не было никакого перерыва. Чонгук за годы их супружеской жизни успел изучить в совершенстве всю механику и все ключевые точки, от ласк которых омегу можно было завести с пол-оборота. Альфа наклоняется, чтобы оказаться нос к носу с Чимином. Ему всегда нравилась та волна, которая прокатывалась по лицу Пака, когда пальцы проникали во влагалище. Она не поддавалась власти самого Чимина — он совершенно не мог остаться равнодушным и сохранить каменное выражение, когда Чонгук так делал. У его мужа были совершенно потрясающие, чуткие, умелые пальцы. К тому же, этот финт каждый раз напоминал омеге тот случай их первой неловкой близости в туалете ресторана, когда Чон снимал ему симптомы сухой течки. У Чимина мгновенно краснели уши, и возбуждение наполняло его грудь пополам со стыдом. Он этой поистине ядрёной смеси он совершенно терял контроль и гнулся в руках альфы, как пластилиновый. Пальцы мокро и возбуждающе хлюпают в смазке, натирая гладкие стеночки, пока Чонгук стимулирует ими омегу. Они уже не так плотно обхватывают его, внутри стало просторнее и слабее, но это совсем не вызывает ни раздражения, ни разочарования. Напротив, когда Чон думает о том, что это лишь потому, что Чимин родил от него, хочется поддаться примитивным животным инстинктам и снова оплодотворить омегу. Схватить, разложить, ворваться внутрь, трахать по-животному грубо и несдержанно, повязать и выпустить сперму внутрь, чтобы этот восхитительный животик снова раздулся от зародившейся в нём новой жизни. Чтобы и второго их ребёнка Чимин кормил грудью, сидя на кровати прямо здесь, напротив этого окна, за которым шумит океан. Но нельзя. Чимин не готов снова проходить этот изматывающий марафон. Не время. А пока он выгибается на их супружеской кровати от ласк мужа, а его стоячие соски сочатся белым. Омега хватается за грудь, и молочный след остаётся на его ладони. — Вот... Вот оно... — задыхаясь, хрипит он, — Я же говорил... Чонгук наклоняется и собирает стекающую по рёбрам белёсую каплю языком. У его кормящего омеги избыток молока. Грудь совсем небольшая, удивительно, куда оно там у него помещается. Но, так или иначе, оно пропадёт. Если только... Альфа собирает губами тонкие потёки и наконец припадает к соску, втягивая его в себя. Молоко брызгает ему прямо на язык, а Чимин захлёбывается на вдохе. Его выгибает оглоблей, и он запускает руку в волосы на затылке мужа. Чонгук думает, что объяснит ему свою выходку потом, но не даст так просто себя оттащить... А Чимин и не оттаскивает. Он массирует его затылок, скребёт пальцами под волосами и даже, похоже, прижимает к себе ближе. И Чонгук расслабляется. Он мелко лижет сосок внутри рта, обводит его кончиком по кругу и тут же собирает новые порции брызгающего молока. Оно чуть сладковатое на вкус, совсем немного, и совершенно не похоже на обычное, животное. Чонгук ласкает Чимина пальцами внутри, большим пальцем стимулирует клитор, а омега делится с ним излишками молока. — Сумасшедший... — шепчет Пак, мелко дрожа всем телом, — Смотри всё не вытяни... А то и правда Тэилю не останется... Чонгук усмехается. Отпустив раскрасневшийся сосок, он припадает губами к другому, слизывая тёплое молоко с кожи. Он и сам чувствует, как у него едет крыша от настолько интимных ласк, но ничего не может с собой поделать. Совершенно новые ощущения, которые бьют в голову и заставляют сердце колотиться и выпрыгивать из груди, балансируя на грани между "ещё нормально" и "вот тут ты уже перегнул". Никогда он не ощущал себя настолько властным и настолько беспомощным одновременно. Властным оттого, что его омега трепетал в его руках, откликался на все ласки и одними только мурашками по всему телу просил о большем. А беспомощным потому, что на самом деле это он выворачивался перед ним наизнанку, отдавая всего себя на то, чтобы Чимину было хорошо. Не просто хорошо, а неповторимо. Так, не было ни с кем до и не будет ни с кем после него... Хотя бы потому, что Чонгук его никому и не отдаст. Только через свой труп. Выцедив все излишки молока, Чонгук подаётся вверх и глубоко целует Чимина, вливая этот неповторимый вкус ему же в рот. Пак обхватывает его лицо своими маленькими ладошками и с готовностью раскрывает губы навстречу, позволяя вторгнуться в себя языком. Он сдавленно стонет в поцелуй, потому что Чонгук убрал пальцы, чтобы опереться на кровать, и нетерпеливо вздёргивает бёдра вверх, не желая отлипать от любимого горячего тела. Отпустив его губы, Чонгук коротко лижет их напоследок и шепчет: — И давно ты возбуждаешься втихаря от меня и ничего об этом не говоришь? Чимин теряется. — Что? — Ты сказал, что у тебя усиливается лактация от возбуждения. Как давно ты это обнаружил? Чимин пожимает плечами. — Пару месяцев назад. А что? — Почему не говорил? Пак вздыхает. — Ты приходил таким измотанным с работы, потом возился с сыном. Не хотел напрягать тебя ещё и этим. Чонгук фыркает и мотает головой. Ох уж этот тихушник. Сколько раз ему растолковывать, чтобы говорил, чтобы просил, чтобы ставил в известность о том, какую тему тараканы в его голове на этот раз подняли на обсуждение. А он продолжает прятаться по углам и жрать самого себя заживо без соли и хлеба. — И что же тебя заводило? Надеюсь, не другие альфы? Брови Чимина сложились домиком. Он закусил губу. — Если скажу, ты подумаешь, что я ебанулся. Чонгук щурится. — Колись. А то по жопе надаю за то, что не бежишь за удовлетворением по прямому адресу ко мне. Чимин усмехается и кладёт руки ему на загривок. — Я просто однажды залип на рекламу, в которой люди пили чай, и вдруг вспомнил, как ты пил чай у меня на кухне, когда мы... Перед тем, как мы переспали в первый раз, — робко, извиняющимся тоном проговаривает он, — Я знаю, что это дурь полная, и таким макаром возбудиться можно на любую мелочь... Но я как стоял перед телевизором, так там, прямо на месте, и потёк. Серьёзно, из меня так хлынуло, и я осел на ковёр и... Чонгук судорожно хватает губами воздух. Глазам становится горячо. Он слушает Чимина, приоткрыв рот, а в голове картинка, от которой тяжелеют яйца, а внизу живота сворачивается тугой узел. Его омега, истосковавшийся по их близости, распластанный на ковре в гостиной, играется с собой пальчиками... Чёрт возьми... — И снизу полилось, и... Из груди, — хнычет Чимин, стыдливо прикрывая глаза руками, — Я сцедился потом. Почти полбутылочки за раз. Омега краснел и прятался от взгляда альфы, не подозревая, насколько чертовски горячо выглядит, рассказывая такие бесстыдные и такие возбуждающие вещи. Чонгук глухо урчит, совсем как зверь, и сжимает бёдра Чимина пальцами. — Сколько раз тебе говорить, — шипит он, щекоча выдыхаемым воздухом раскрасневшееся мягкое ушко, — Проси помощи, если она нужна. Любой помощи. Вот как тебе, дурёхе, втемяшить это в голову? Чонгук рывком отнимает от лица Чимина его же руки и впивается в губы, стискивая щёки пальцами. Пак давится и задыхается этим ураганным поцелуем, но альфа мучает его недолго. Отпустив губы, он, не затягивая больше с прелюдиями, сползает вниз, раздвигает ноги омеги и приникает ртом к мокрой от избытка смазки промежности. Чимин крупно вздрагивает и хватается за вихры на затылке мужа. Чонгук широко и размашисто лижет его киску, подпускает слюну, проходится кончиком языка по половым губам и мягко накрывает ртом головку клитора. Эти ласки более резкие, злые и напористые, чем обычно, но оттого и более яркие. Обычно Чонгук осторожен с таким чувствительным местом, касается невесомо, постепенно усиливая напор, но сейчас он просто набрасывается, будто изголодавшийся. Влажные причмокивающие звуки докатываются до ушей Чимина с абсолютно бесстыжей отчётливостью, а электрические заряды от действий языка и губ Чонгука совершенно спирают дыхание. Пак давит ему на затылок, скорее от избытка чувств, чем желая направить — альфа лучше него знает, где ему хорошо и приятно. Куни не был для них чем-то из ряда вон, а случался даже чаще, чем обычный секс. Чимин подвывает, закусывая согнутые пальцы. Он сжимает бёдрами голову Чонгука, и его грудная клетка ходит ходуном, а диафрагма то и дело заворачивается под рёбра от лихорадочного дыхания. Омега изо всех сил старается не кричать, чтобы не разбудить сына в соседней комнате, и ему остаётся только цедить дрожащие полустоны-полувздохи, пока Чонгук своим языком плавит его, и тело становится одним сплошным сгустком потрескивающей искрами энергии. Альфа оглаживает ладонями его бока и рёбра. Рукой он добирается до истерзанной груди, накрывает её и катает ладонью, чувствуя, как она пружинит упругими мышцами. На лобке Чимина под волосками виднеется белая полоска шрама от разреза. Ещё одна маленькая деталь, напоминающая о том, как его омега мужественно вытерпел все пытки родовых потуг, плюсом к растяжкам, которых Пак так стеснялся. Чонгук мажет по нему языком, а затем скользит ниже и толкается в жаркую глубину, раздвигая складочки пальцами. Чимин вздрагивает и толкается бёдрами вверх в погоне за ощущениями, невероятно острыми оттого, как давно он испытывал их в последний раз. Торопливое самоудовлетворение на полу гостиной не идёт ни в какое сравнение с тем, что происходит сейчас. Чонгук заменяет язык пальцами, сразу двумя, и толкается ими на всю длину. Губами он целует и засасывает мелко пульсирующий клитор. Мокрые звуки снизу звучат до неприличия громко, а Чимин кусает и без того растравленные и губы и мечется по постели, безуспешно хватаясь за всё, что подвернётся под руку, комкая простынь и ломая ногти. — Чонгук... Чонгук-а!.. — надрывно хрипит он, — Остановись, Гук-а, пожалуйста, остановись, прошу... Чонгук вздёргивает голову, удивлённо поднимая брови. — Что? Что-то не так? Тебе больно? — обеспокоенно спрашивает он. — Нет... — Чимин мотает головой, — Всё чудесно, но я... Я хочу тебя... В рот... Ногами он толкает Чонгука в плечи и резво перекатывается, оказываясь на нём сверху. Длиннющие волосы падают на ноги Чона и заслоняют лицо омеги, и тот нетерпеливо откидывает их назад и придерживает рукой, пока берёт в рот член мужа. Альфа ахает и на несколько мгновений теряет ориентацию в пространстве от прострелившего ноги острого кайфа. Чонгук собирает волосы омеги на затылке в толстый хвост и придерживает его, пока Чимин работает горлом между его разведённых ног. Теперь пришла его очередь кусать губы и толкаться бёдрами навстречу, натягивая этот восхитительно горячий рот на налившийся кровью ствол. Пак пару раз пропускает в горло, почти снимается, чтобы приласкать головку, подпуская слюну и зализывая языком пружинящие толстые вены, и снова насаживается, подавляя рвотный рефлекс. Чонгук гладит омегу по шее и затылку, накручивает волосы на руку и толкает на себя, трахая в размеренном темпе, не заставляя давиться, но и не отпуская далеко. Также, как он сам знает, где нужно лизать, чтобы у его омеги небо путалось с землёй в процессе, так и Чимин прекрасно чувствует, что его альфе особенно приятно чередование глубокой глотки с мокрыми поцелуями. А наигравшись, он, конечно же, сожмёт волосы на затылке и откинется всем телом назад — значит, уже на грани. И тогда Чимин каждый раз доводит его до пика, набирая нужный темп. Не молниеносный, но и не вальяжно-тягучий — главное именно ритмичность, а не скорость. Чувствуя натяжение волосков и слыша тихий рык Чонгука сквозь стиснутые зубы, Чимин сжимает губы вокруг ствола и трахает мужа своим ртом, помогая рукой у основания. Его собственная смазка заливает ему бёдра и щекотно течёт по внутренней стороне — он-то не захотел кончать от языка и прервал Чонгука почти перед самым оргазмом. Слишком соскучился по ощущениям внутри, когда альфа брал его, соединялся с ним, проникал глубоко-глубоко. Когда они становились единым целым. Чонгук не выдерживает напора и падает спиной на кровать. Подобно своему омеге он закусывает запястье, чтобы не заорать. Пятками он шпорит кровать, до полного онемения напрягая согнутые ноги. Его член мелко дрожит перед тем, как выстрелить спермой прямо в горло омеги. Чонгук вжимает Чимина в себя за затылок, и тот покорно принимает в себя его семя. Оно густо и вязко выплёскивается в рот. Пак глотает, не выпуская член, вытягивает до последней капли, сильно посасывая головку, мажет языком по уретре и только потом отстраняется. — Ты стал слаще, — сипло говорит он, утирая нижнюю губу, на которую сорвалась пара капель, — С чем бы это было связано? — Тобой пропитался, — усмехается Чонгук, — Муж и жена, как говорится, одна сатана. Иди сюда. Чимин ложится на мужа всем телом, и тот утягивает его в поцелуй, обнимая за спину. — А ты всё, уже наигрался? — спрашивает Чон, — Что-то ты быстро. Устал? — Кто сказал, что это всё? — поднимает бровь Чимин, — Или устал тут не я? Альфа пожимает плечами. — Я подумал, что ты решишь обойтись оральным сексом, если боишься забеременеть... — Я хочу, чтобы ты взял меня в коленно-локтевой, — перебивает его Чимин, — Я сейчас такой мокрый, что так просто с тебя не слезу. Ты там про помощь говорил? Так вот и помоги мне сейчас. Хочу натрахаться за всё то время, что не мог или не было сил. Ну когда ты отдохнёшь, конечно. Уголки губ Чонгука разъезжаются в стороны. Он откидывает длинные волосы омеги и смачно чмокает его в плечо. — Тогда дай мне вылезти из-под тебя и дойти до ванной. Пара пачек презервативов там точно осталась. — Давай. Уже возвращаясь, Чонгук обнаруживает завернувшегося в одеяло Чимина в коридоре. Тот тихонько приоткрыл дверь детской и стоял, чутко прислушиваясь, не проснулся ли сын. Но Тэиль также мирно сопел в колыбели, и омега аккуратно прикрыл дверь и на носочках вернулся в спальню. — Странное чувство, — говорит он, укладываясь на живот, пока Чонгук рвёт обёртку презерватива, — Ощущаю себя каким-то... Виноватым, что ли. — В чём? — удивляется альфа. — Ну... Что оставляю ребёнка совсем без присмотра и развлекаюсь тут... Мне бы, наверное, надо быть там, с ним, всё время... — Ты и так с ним практически двадцать четыре часа в сутки, — Чонгук берёт Чимина за тазовые косточки и тянет вверх, ставя поудобнее, — Первые месяцы так вообще все двадцать пять. Я в какой-то момент даже подумал, что ещё немного — и он к тебе прирастёт. Аж страшно стало. Хоть твоя мать смогла вырвать его из твоих рук. — Да знаю. Просто чувство такое... — Он сыт, здоров, чистый и спит, — Чонгук целует омегу между лопаток и оглаживает бока, — Ты отлично справляешься с ролью матери. Не грызи себя и позволь себе расслабиться. Имеешь на это полное право. — Чонгук-а, ты... А-ах! Как же Чонгук обожает это его сладкое "А-ах!". Самая искренняя и самая приятная для него реакция. Чимин прогибается в спине и укладывается грудью на постель, сильнее отставляя задницу, чтобы ощущать мужа по всей его длине, и цепляется пальчиками за уголки подушки. Кровать мерно раскачивается от глубоких ритмичных толчков. Раздразнённая мокрая киска омеги жадно глотает врывающийся в неё член, хлюпая прозрачной смазкой. Чимин двигается навстречу фрикциям Чонгука. Он шлёпается чуть располневшей после родов задницей о бёдра альфы, и мягкие округлости подскакивают от толчков. Стонать омега начинает практически сразу, благо, теперь стоны можно глушить, кусая подушку. Только вновь оказавшись так близко друг к другу, они сполна осознали, как им обоим этого не хватало. У них всегда будет их любовь — не пылающая, не опаляющая, не испепеляющая всё на своём пути, а ровная и согревающая, как огонь в домашнем камине. Но такие вспышки не только не создают опасность пожара, а лишь поддерживают мерное горение и дальше. Потому что они оба наслаждались не только и не столько телами друга друга, сколько той взаимностью и теплом, которое связало их воедино. Волей случая ли, провидения — неизвестно. Но так ли это важно? Никто из них не хочет ковыряться в ворохе бесконечных смыслов. Всё, что им известно — что они есть друг у друга. И этого достаточно. А пока Чимин стонет под Чонгуком, задыхается от его поцелуев и заставляет задыхаться его самого. Потом он заберётся на него верхом, и они продолжат задыхаться под шум океана за окном, не разрывая тишину спальни, а, скорее, разбавляя её своими вздохами и звуками раз за разом соединяющихся тел. А ещё позже они сплетутся телами на разорённой кровати, пожирая друг друга ненасытными ртами до полного изнеможения. И когда солнце за окном коснётся своим пылающим красным телом кромки воды на горизонте, они всё ещё будут друг у друга, а с ними — результат их любви, сопящий в колыбели за стеной.