Первый

— Ты должен пойти на этот грёбаный выпускной! — Дин очень старается не выражаться при брате, но с каждым днём всё сложнее и сложнее, потому что он упрям, точно баран. И эта суббота специально была освобождена Винчестером для покупки костюма брату. Конечно, они не могут позволить себе что-то дорогое и идеальное, но и не в костюме из секонд хенда же идти. Купят что-нибудь приличное, а там можно будет и для дел использовать потом. — Дай мне просто позавтракать! — ворчит брат, наливая молоко в миску с хлопьями, — это единственный день, когда я могу расслабиться и не думать о школе, Дин. — Погоди, завтра же… — он достаёт из кармана телефон и проверяет дату, — завтра воскресенье, Сэмми. — Угу. И завтра я буду писать сочинение на понедельник. А сегодня я хочу отдохнуть. Хлебнёшь чайку? — смеётся он, поднося к брату свою кружку с зелёным чаем. — Сам пей это сено. Слушай, у тебя скоро выпускной. И… — Не смей говорить о дне рождения, — перебивает Сэм, — ничего не хочу слышать. Ты мне уже как-то вот так же настойчиво предлагал его отпраздновать. Помнишь? Конечно, он помнит. Помнит и проклинает себя каждый раз. — Но ведь выпускной, Сэм… Ты получишь отличный аттестат, ты будешь моей гордостью, моим… отличником. — брат садится напротив и понимает, что это не манипуляция. Дин на самом деле гордится своим младшим.       Через пару дней Сэм всё-таки признается, что не хочет выпускного. Он вообще не хочет праздников, потому что не видит в них смысла. Для него окончание школы — просто день. Да, день, который обозначит свободу от данного учреждения, но не более. Он прекрасно понимает, что никто не даст поступить, отец придёт в ярость, если Сэм хоть заикнётся о поступлении. А оставлять Дина парень не хочет наедине с Джоном. После этого разговора, старший, конечно, благодарит его за честность, но в душе просто ненавидит себя! Ему тошно от одной мысли, что брату плохо, что охота испоганила Сэму жизнь.       На следующий день Джон уезжает на охоту один. Мужчина приказывает старшему брату следить за Сэмом, тащить на себе весь быт, а потом оставляет приличную сумму денег: «Если я не успею, то… сообрази что-нибудь. У брата день рождения». Знал бы он, что ни деньги мальчикам не нужны, ни его подарки. Сэмми измотан и буквально высушен своей этой школой. Стал такой худой, что вновь заострились черты лица, какими они были лет в шестнадцать, а ещё из-за худобы стал казаться выше. Дин гонит его спать заполночь, зная, что тот не пойдёт и препирания продлятся ещё час, если не больше. Так происходит практически каждый день, и чаще всего Сэм слушается. Но случается и так, что Дин засыпает раньше. Тогда он встает около трёх часов ночи по естественным причинам, а брат ещё не спит. Приходится забирать книги или тетради. Парни ненавидят такие ночи. Они не ругаются, не обижаются, но оба утром чувствуют усталость, стоит только открыть глаза, ведь полночи перед этим спорят. — Куда отец поехал? — Охота. — Дин чистит оружие прямо за их обеденным столом, когда Сэмми приходит из школы. — Кто? Где? — парень едва успел рюкзак сбросить. Выдался такой жаркий день, что он забивает на все приличия и хлещет воду прямо из графина, потому что точно намерен выпить её всю. — Ругару. Обещал кого-то позвать с собой. — Оу… Неприятно. — комментирует Сэм. Он уже знает, кто такие Ругару. Встречал. И читал. — Ты ведешь себя, как… — вид брата, пьющего прямо из графина настолько непривычен, что Дин невольно морщится, чем вызывает улыбку у младшего. — Как мужлан? — подмигивает тот, а потом ставит графин на стол и ловко усаживается брату на руки, тряхнув шевелюрой и пытаясь сдержать смех, — тебя заводит это, а? — Идиот! — Дин даже не пытается сдерживаться и смеётся громко, как уже давно не смеялся. Его руки обхватывают брата.       Привычка всегда закрывать дверь на замок — едва ли не лучшее, что привил им Джон. Оружие остаётся на столе, окна закрыты, потому что Дин практически никогда не проветривает, так что парни решают: они могут спокойно удалиться в комнату, чтобы немного понежиться. Этого так не хватало обоим, что теперь поцелуи такие жадные, такие глубокие… — Боже… как же я скучал, — Дин поднимает футболку брата и оставляет поцелуи на его животе, поднимаясь к груди. — Оох, чёрт, я в душе не был, — без тени издёвки улыбается тот, — я ведь только со школы, Дин. — Плевать. Мы выросли в Импале, малыш. Как ты мог стать таким чистоплюем. — Придурок, — машинально говорит Сэм, разводя ноги в почти привычном движении.       Дин часто оказывается над ним — всё ещё предпочитает дарить ласки, а не получать. Но Сэму уже не пятнадцать лет. Юноша поднаторел не только в вопросе охоты, он ещё много чему научился. Мгновение, и Дин чувствует на своей пояснице тяжесть, словно в тиски попал, а потом доходит: братишка вжимается промежностью ему прямо в пах. «Как только смог в джинсах!» — мелькает в его голове. И можно было перевести всё в какую-нибудь пошлую шутку, если бы Сэм не повторил движение и вновь не вжался в брата, имитируя, чёрт подери, половой акт… — Сэм, — Дин даже не знает удивлён он сейчас или возмущён, или убит данным действием, но по улыбке брата понимает: тот прекрасно знает, что творит, — тебе не кажется, что… как-то… — Ты уже твёрдый, да? — подмигивает Сэм вместо ответа. Вот же дьявол!       Дин хочет своего брата уже давно. Не просто «хочет_как_чертов_больной_ублюдок», которому достаточно отсосать брату, чтобы успокоиться, а именно хочет. По-настоящему. Причем, не просто каких-то односторонних действий, но нет. Дин хочет чувствовать себя в Сэмми, Сэмми в себе, хочет физически слиться с этим мальчиком воедино, потому что морально они-то давно одно целое. — Иисусе, — он задирает и свешивает голову, словно двигаться боится, — что ты творишь… — Говорю о своих желаниях, — шепчет брат, и голос его кажется немного дьявольским, обладающим, — намекаю. — Намекаешь? — поднимает взгляд Дин, — это не намек, Сэм, если ты не знал.       Он знал. Знал, понимал, хотел. И теперь решился действовать. К чему излишние церемонии, когда они оба — одна семья, одна кровь.       В тот день ничего не было. Ничего того, что выходило бы за рамки дозволенного, за те рамки, что Дин когда-то установил. Были очень жаркие прелюдии, и не менее жаркие ласки, был невероятно красивый, поистине мощный экстаз, но не более. Никакого проникновения. Старший не мог себе простить, что так рано сдался с оральным сексом, ведь говорил себе, что до определенного возраста не тронет младшего. И решиться теперь шагнуть ещё дальше, когда Сэму нет даже восемнадцати, — недопустимо. Пусть сначала получит аттестат, сходит на выпускной, сделает выбор: оставаться в их семейке или следовать «нормальному» пути, а вот потом они могут вновь вернуться к той теме, которую поднял Сэм. У самого младшего планы, конечно, были совершенно иные, но, как он уже успел выяснить, секс — дело парное. Без согласия второго партнёра тут не обойтись, поэтому ему пришлось согласиться. Не насиловать же старшего брата! Пару раз мелькала мысль попросить у брата «особый подарок» на день рождения, но Сэм быстро эту идею забраковал. Счёл это принуждением. Ему ведь нужны настоящие чувства брата.       Джон, естественно, задержался на несколько недель. Спасибо, что хоть позвонил парням, да предупредил. Как и планировал Сэм, никакого дня рождения парни не стали праздновать: лишь пиццу заказали и купили чуть больше пива. Уставший подросток позволил себе лечь спать пораньше, а точнее просто вырубился после пары банок пива. Единственное, что смог сделать Дин — растолкать брата и помочь ему дойти до кровати, потому что сон у парня оказался крайне крепким и отпускать не хотел даже в вертикальном положении тела. — Давай, пьянчужка, вот сюда, — посмеивался старший, укладывая брата на кровать, — я думал, парень, ты окажешься покрепче.       Утром на кухонном столе завтрак красовался чётко к пробуждению младшего. Тосты, кусочки авокадо, кофе и яичница с беконом, который Дин положил отдельно от яиц. — Ого! — поднял брови Сэм, — в честь чего такая забота? — В честь того, что мой братик стал чуточку старше. — Серьезно? На тебя это не похоже. — Замолкни и ешь, — тут же присёк любые сентиментальные словечки Дин, — я просто приготовил завтрак, Саманта. — Придурок. — засмеялся Сэм и отправился в ванную комнату.       По новой традиции выпускника, Сэмми за завтраком уставился в учебник, а Дин полез в ноутбук, чтобы почитать новости и хоть немного отвлечься от мыслей об отце. Тот как всегда выбрал охоту, хотя мог бы и показаться на совершеннолетие младшего сына. Эта обида уже несколько дней не давала парню покоя: как вообще можно настолько забить на своих сыновей?! Немудрено, что их жизнь уже и до инцеста докатилась: Дин — единственный близкий человек, кому мальчишка мог доверить всё, обо всем поговорить, всё обсудить. Будь в их жизни хоть немного отца, Дин бы точно не стал решаться на такой поступок, а то и вообще никогда бы не подумал о своём братике в сексуальной плоскости. — Прекрати думать об отце. — буркнул младший. — Что? — Дин встрепенулся, словно его застукали за чем-то неприличным, — я не думаю о нём. — Ну да. Ты, когда злишься, стучишь по клавишам так, словно сваи забиваешь. А злиться ты сейчас только на нашего отца можешь. Дин, мне плевать, что он пропустил мой день рождения. Ты был рядом. Этого уже достаточно. — он не отрывался от книги и говорил всё это таким тоном, словно находится «с Дином» лишь наполовину. Практически так оно и было. — Что ещё скажешь, Холмс? — не смог промолчать парень. Признавать правоту брата совсем не хотелось, а что-то ответить было необходимо. — Что мне хорошо, — парень отложил книгу и подошёл к брату, затем уложил свои руки тому на плечи и принялся мягко массировать их, — я привык, что отец пропускает наши праздники, практически не говорит о наших переживаниях, ничего не знает о наших увлечениях. Я привык, Дин. Он нужен только для того, чтобы до совершеннолетия я мог оставаться в нашей семье. Но теперь, — он наклонился к лицу брата и практически невесомо оставил поцелуй на его губах, — я совершеннолетний, Дин. И мне не нужна опека.       Идиотом Дин Винчестер никогда не был, поэтому понимал, что за такой сценой обязательно пойдёт разговор об «углублении» их отношений. Нужно было срочно это как-то прекращать. Переводить тему — бессмысленно. Парень явно настроился и готовился к этому разговору. Значит оставалось только одно — честность. — Слушай, — начал Дин, укладывая свои уже огрубевшие ладони на руки Сэма, покоившиеся на плечах, — я понимаю, к чему ты клонишь. Но, Сэмми, я не готов, понимаешь? — честно признался молодой человек. — К чему именно? — он строил из себя святую невинность, хотя оба понимали, что этот вопрос является попыткой выяснить страхи и представления брата. — Ни к чему. Я люблю тебя. И не только как брата. Это бесспорный факт. — Так, — улыбнулся Сэм, — хорошее начало. — Да. Но я не могу сделать ничего… настолько порочного. И это не страх за себя. Точнее, за себя, но не за свою душу. Я не боюсь того, что придётся когда-нибудь отвечать за свои грехи, или того, что кто-то решит осудить меня. Я боюсь не выдержать груза… растления тебя. Просто не смогу простить себе. — Значит, — начал Сэм удивленно, — ты уже думал об этом? — Да. И ещё до того, как мы… шагнули дальше. До твоего семнадцатилетия. И до того разговора.       Повисло молчание. Сэм продолжал массировать плечи брата, а тот опустил голову, уперев её в сцепленные перед собой руки. Было стыдно и неимоверно гадко от самого себя за такие мысли. Сколько было тогда Сэму? Как он докатился до таких мыслей? Дин отчетливо помнил, как впервые подумал о проникновении в собственного брата. Это было под душем, после какой-то сложной охоты: адреналин буквально отравлял кровь, в голове всё пульсировало и полыхало. Немудрено, что от такого прилива всех возможных гормонов напряглась и плоть. А потом перед глазами всплыл образ брата. Красивого подростка, обнажённого, юного… В фантазиях Дина, брату было явно около семнадцати-восемнадцати лет, но умом он понимал, что сейчас Сэму не больше пятнадцати. Что сейчас его брат лежит в своей кровати, наверное, пытается уснуть, чтобы поскорее забыть эту чёртову охоту.       Дин вздрогнул. Брат перестал массировать плечи и теперь просто сжимал их, едва заметно. — Мне было больше шестнадцати? — внезапно спросил он. Отвечать не хотелось. Признаться, что ты больной ублюдок не так уж и просто. — Нет… — тихо сказал Дин, но брат всё равно услышал, — но… когда я думал о тебе, я думал, что… Представлял тебя уже… таким, какой ты сейчас. — А по факту? — Кажется, пятнадцать. Сердце пропустило удар. «Пятнадцать!» — набатом билось в голове. И страшно, и стыдно, и отчего-то так смешно. Сэм имел полное право разгневаться на брата и назвать извращенцем. Мог убежать, говоря, что его брат больной, и что больше никогда не приблизиться к тому, кто захотел ребёнка. В некотором смысле, Дин решился сейчас на страшную исповедь. — Не самый плохой возраст, — раздалось сверху, что заставило Дина обернуться в непонимании. Он ведь где-то глубоко в душе ожидал другого. Но брат умеет удивлять, как оказалось. — Что? — он постарался развернуться, как можно больше, чтобы точно увидеть лицо парня, — возраст? — Да, — непринуждённо улыбнулся тот и тряхнул головой, чтобы убрать волосы, которые лезли в глаза, — не самый плохой. Учитывая, что я заинтересовался тобой раньше. Ну, знаешь, хотел быть похожим, хотел увидеть… кое-что. — Кристо… — шепчет Дин, а затем осознаётся в тот момент, когда губы родного брата накрывают его собственные. Сэмми не злится на него. Сэмми не топит его в ненависти.       После этого признания, парни, кажется, переступают ещё одну черту — принятие самих себя и готовность требовать этого принятия от других. И теперь Дин намерен либо не прятаться, либо увезти братишку от отца. Ему всё ещё страшно, потому что Джон несколько «недружелюбно» принял возможность интимной связи своих детей, но Винчестер каждый раз повторяет себе, что тогда отец был под воздействием. Теперь же, лежа в кровати, Дин продумывает план: убрать всё оружие подальше, чтобы отец не пристрелил их, убрать все ножи, чтобы отец не прирезал их. И убрать Сэма. Чтобы он не видел, не слышал того, что скажет и сделает Джон, чтобы не начал встревать в ссору, чтобы не полез в драку. Он хочет обезопасить своего брата и любовника. А потом одёргивает себя: Сэм не маленький мальчик, он тоже должен поговорить с отцом, но не в тот момент, когда будет «получать» за все грехи Дин. Он планирует завести этот разговор в доме у Бобби или у пастора. Это должно случиться обязательно после выпускного, чтобы не портить брату праздник. И обязательно тогда, когда у них будет хоть какой-то план на жизнь. Финансы, благо, на первое время есть. Нет только места, куда будет можно пойти, если отец заберёт машину, а его друзья выдворят нахрен мальчиков.       До выпускного остается совсем мало времени. Джон, как пародия на порядочного отца, обещает приехать. Конечно, иногда он говорит, что Сэм мог бы и поехать на охоту потом, но старший его перебивает: «Папа, это его выпускной! И этот чёртов день важен для нашего Сэма!». И папа не спорит. Дин не знает почему, но уже благодарен мужчине за молчание. Хоть немного пожить в согласии. Сам младший на выпускной не хочет. — Мне нужен только аттестат, — говорит он как-то ночью, жадно целуясь с братом, обнимая его, оглаживая плечи и шею, — плевать на всё остальное. — Тогда зачем тебе эта бумажка без веселья? — Она показывает, что я смог, — Сэм тяжело дышит, а потом срывается на стон, когда рука его брата скользит по члену, — это для меня. Как сувенир. Мой трофей, — шепчет парень. — Как я? — не может удержаться брат, и тут же проникает в рот юрким языком. Да, он братнин трофей.       Когда Дин заглатывает немаленький половой орган брата до основания, в голове мельтешит: «Я заставляю его стонать и метаться, умоляя… он мой» и «Я полностью принадлежу ему». Эти мысли так же противоположны, как и сами братья. Дину не привыкать метаться из угла в угол. Он всегда это делает: с самого детства парень в полном раздрае. И когда Сэм хватает его за плечи, сжимая так, что точно останутся синяки, парень чувствует себя исключительным, провозглашает себя константой, за которую держится брат не только сейчас, но и в их жизни. Это нравится Дину. Нравится чувствовать. — Боже, твой запах… — шепчет Сэм, когда пытается добраться поцелуями до паха брата. — Ну, я не Боже, — смеётся тот, — эй, что ты уже задумал? — ему и щекотно, и приятно, но парню ведь не объяснишь, что с ласками придётся повременить. — Не дёргайся, — приказывает Сэм, — я ведь… — Не-не-не, стоп, — этот приказной тон неслабо удивил старшего, но терять лицо и показывать, насколько он удивлён, нельзя ведь, — Сэмми, я… Фиаско, короче, — улыбается Дин. Говорить на какие-то серьезные темы — совсем не его сейчас. Старший понимает только одно: если не признает, что уже кончил, пока отсасывал брату, будет ещё хуже, потому что его неугомонный малыш Сэмми умеет воображать, словно его можно не хотеть. Поэтому лучше признаться. Что, собственно, Дин и пытается сделать. Кажется, это работает. — Ты… — Дин следит за взглядом брата и понимает, что тот сейчас смотрит на мокрое пятно, что расползлось по пледу, — ты… уже? — всё-таки договаривает вопрос Сэм. — Ага, — он пытается изобразить смущение, но на самом деле, нихрена не стыдно, — разве могло быть как-то иначе?       Сэм не задаёт лишних вопросов. Он не понимает, как именно Дин может «финишировать» от одного минета, но прекрасно понимает, как такое вообще возможно, потому что порой, он сам возбуждается до подкашивающихся ног. И виной тому, естественно, его брат! В этой ситуации решение только одно: одарить друг друга максимально ванильными ласками и просто уснуть. Так они и делают, сбросив плед на пол.       Джон приезжает за несколько дней до выпускного. Все экзамены его младший сын сдал практически идеально, что становится поводом для гордости и разговоров: «А мой сын, мой младшенький…!». И каждый раз, когда Джон заводит перед кем-нибудь эту песню, Дин недовольно отворачивается. Так и хочется спросить: «Где же ты был, папа, когда Сэма вывернуло восемь раз за сутки от переутомления?! Где ты был, когда пульс младшего зашкаливал перед экзаменом?! Где ты был, когда твой сын не спал несколько суток, а у него в глазу лопнул капилляр, и пришлось идти к доктору, чтобы доказать, что это не от травки? Где ты был, когда его ночью лихорадило так, что Дину пришлось не спать всю ночь, прижимая к себе брата, завёрнутого в два одеяла?!». Но Дин молчит. Он обещал брату не тыкать отца носом в его родительскую несостоятельность, чтобы тот опять не запил. Приходится держать обещание. — Мы могли бы поехать в Техас. — как-то вечером говорит Джон, переключая каналы. — Зачем? — Дин чистит оружие, чтобы немного успокоиться, потому что они опять говорили с братом о выпускном. А отец опять просматривает газеты, словно хочет увезти парней куда угодно. — Просто так. Фальшивая улыбка — то, чему так и не научился Джон. Парни видят, когда он фальшивит и раскрывают его в два счёта, но иногда не говорят об этом. Вот и сейчас Дин видит, что мужчина лжёт, но пока не решил: будет ли он говорить, что всё понял. — У Сэмми выпускной. — Он может забрать… — Не может! — пистолет глухо ударяется о стол, и Дин ещё несколько секунд держит руку сверху оружия, словно это не он нарочно резко «положил» ствол, а тот сам выпрыгнул из рук, и теперь приходится его удерживать, — он не станет забирать аттестат раньше. Он лучший в школе в этом году! — Не кипятись! — повышает тон Джон. — Пусть хоть кто-то из нас проведет этот вечер нормально, отец! Никто из мужчин не намерен уступать, и Джон чувствует между ними конкуренцию. Он невольно задаётся вопросом: это та самая конкуренция, которая встречается в животном мире? Когда два самца делят территорию? Ему и смешно, и печально от этих внезапных мыслей. — А что потом, сын? — немного успокоившись говорит отец, глядя в спину своего старшего сына. — А потом будет так, как решит Сэм. И если он решит тащиться на охоту — значит, потащимся. — Не много ли чести решать ему? Я сказал, что мы должны… отомстить за вашу маму! За мою Мэри! — Отец, — Дин встаёт, разворачивается к отцу и расправляет плечи, — я никогда не ставил твои решения под сомнения, но я никогда и не поддерживал твоего отношения к Сэму. Он растёт. Он обрастает своими потребностями и мечтами. — Дин мысленно молится, чтобы Сэм не пришёл прямо сейчас. Если он застанет эту ссору (нет никаких сомнений, что их разговор перерастёт в ссору, потому что парень не намерен уступать отцу), неизвестно, чем вообще всё закончится. — Растёт? — отец нехорошо ухмыляется и встаёт тоже, он ненавидит, когда кто-то смотрит на него сверху-вниз, — потребности? А не ты ли его потребность, Дин? — Даже если я — это будет его решением. — Дин старается говорить спокойно и твёрдо, глядя отцу в глаза, а про себя едва ли не молится, чтобы после этого ничего не стало с Сэмом. Первый удар приходится ровно в скулу, а потом Дин сам не понимает, как в его поясницу впечатывается край того самого стола, за которым он минуту назад чистил оружие.