Есть ли в небе лисы?

Я просыпаюсь поздно ночью и поначалу думаю, что все еще сплю. Но прошедший день вспоминается довольно быстро. В комнате никого больше нет. Разумовский, как и обещал, оставил меня здесь одну и не заходил. Наверно. Я вырубилась почти сразу, стоило только переодеться в его футболку и легла. Моей одежды здесь не осталось, да и я была уже не в том состоянии, чтобы капризничать. Валяться дальше смысла нет, поэтому сажусь и берусь за телефон, оставленный возле подушки. Почти два часа ночи. Кинув мобильник рядом, тру лицо ладонями. Ну и устроила переполох. Стыд какой, еще и Еву напугала. Сама ведь еще утром задумалась, что надо сбавить обороты, но решила что завтра. И приплыли. Хорошо, что дочь не растерялась и позвонила отцу. Плохо, что я вообще до этого всего довела. Теперь мы с Разумовским здесь. Я натягиваю одеяло повыше и осматриваюсь. Все такое… родное. Он не менял тут ничего, я это еще в прошлый раз заметила. Вздохнув, утыкаюсь лбом в колени. Этот конфликт исчерпал себя. Все, что можно было сказать, доказать или выяснить, все уже уже сделано. Сейчас осталось лишь принять окончательное решение. Цирк и так затянулся. Встав, иду к креслу, где оставила джинсы, и надеваю их, босиком шлепаю к двери. В коридоре никого, но свет горит. Я направляюсь в сторону кухни, прислушиваясь. Стоит мне миновать кабинет Разумовского, как тут же раздаются шаги, и уже через мгновение в коридоре появляется он сам, одетый в леопардовый халат, который на любом другом смотрелся бы просто образцом вульгарности. Но не на нем. Без меха и в штанах с футболкой хотя бы. — Ты куда? — настороженно спрашивает он. Взгляд, метнувшись вниз, опять впивается в мое лицо. Да, да, босиком. Не бегу. Хотя, если бы захотела… — Тебе стало плохо? — Просто воды хочу, — говорю, отворачиваясь. Разумовский, само собой, идет следом. Запретить я ему не могу, он все-таки у себя дома, поэтому просто молчу. Зато не молчит он. Стоит нам ступить на просторы кухни, как из него вырывается поток слов. Там и вопросы, как я себя чувствую, и предложения устроить очень поздний ужин, и попытка убедить меня завтра все же отправиться к врачу, и заявления о том, что теперь он не может дать мне уехать одной. И так далее. Собственно, я и без его заявлений знала, что следом увяжется. Еще небось и случайную встречу бы разыграл. — Остановись, а? — прошу я, сморщившись. — Голова и так чумная. — С чего бы это? — цедит Разумовский. — Так что, дорогая? Насчет позднего ужина? Покачав головой, прохожу дальше в обеденную зону и сажусь за стол, рассматриваю полупустой стакан с водой. — Тогда чего бы тебе хотелось? Я поднимаю взгляд на своего бывшего супруга. Тот стоит рядом, нахмурившись. Немного выждав, отвечаю: — Поговорить, наверно. — Ладно, — медленно тянет он. — О чем? — Обо всей ситуации. Мы, кажется, в тупике. — Не сказал бы. — Разумовский ерошит волосы на затылке. — У нас просто… период такой. — Мы развелись, Сереж. Это не период, это звиздец. Он вдруг улыбается, а я задумываюсь, не прибухнул ли бывший муженек у себя в кабинете втихаря. — И выходов у нас не так уж много, — продолжаю, глядя на довольного Разумовского. — Либо мы принимаем действительность и расходимся окончательно, как нормальные люди… Улыбка вянет на корню. Он шагает ближе и заявляет: — Нет, этот вариант сразу отпадает. Вздохнув, отодвигаю стакан и замечаю: — Ты ведь даже не слышишь меня. Тебе нужно вот что-то конкретное, и ты гнешь свою линию, наплевав на то, что об этом думаю я. Разумовский вновь запускает пальцы в волосы, качает головой. — Это нечестно, Ася. Ты знаешь, что я не могу… Не хочу отпускать тебя, знаешь, что не смирюсь с этим, и, боже, не потому что я не учитываю твое мнение или еще что, нет! Он отходит, всплеснув руками, и замолкает на некоторое время. — Я понимаю, почему ты боишься, — говорит он, отвернувшись. — Правда понимаю. И… Понимаю, почему не хочешь больше… Но что ты мне предлагаешь? Я ошибся. — Разумовский начинает вышагивать по кухне. — Я поступил с тобой как последняя мразь, и я признаю это, ведь… Слушай, да, мы ругались раньше, было, спорили, но я впервые облажался настолько сильно. И, получается, сразу не заслужил ни единого шанса? — Ты развелся со мной, — тихо напоминаю, опустив взгляд в пол. Слышу, как он останавливается. — Ты сделал это задолго до суда, бросив меня гнить в сомнениях и неуверенности. Я живой человек. И когда я не выдержала… Ты сказал… — Я наговорил всякого, да, но… — Ты сказал, что устал от меня, — с нажимом продолжаю, сцепив руки в замок. — Что я не нужна тебе, что… — Выдохнув, зажмуриваюсь, но это совсем не помогает. Глаза опять слезятся, и вряд ли от аллергии на воду. — И я не могу перестать думать, что все так. Перестала быть удобной и понимающей — и бац, получай. Не могу отделаться от мысли, что это легко повторится. Что семья тебе нужна просто для галочки, и сейчас ты стараешься из-за того, что этого привычного звена не хватает. Не потому что любишь меня. Почувствовав на себе его руки, вздрагиваю. Разумовский обхватывает мое лицо ладонями, стирает большими пальцами соленые капли. — Прости, — шепчет он, прижавшись своим лбом к моему. — Прости, родная. Я никогда не думал, что из-за меня у тебя могут появиться такие мысли. Это не правда, Ася. Я же и не требовал от тебя быть удобной, мне оно нахрен не сдалось, любовь моя. Я люблю тебя, люблю безумно. Это не какое-то звено. Я поступил ужасно, и я молю о прощении, пожалуйста. Я не отступлю, я… Эгоист, знаю, но я не могу без тебя… Мне кажется, что треск моей оборонительной стены слышен на другом конце Питера. Глупость, наверно, но во мне не осталось больше ни сил, ни здравого смысла, чтобы ему сопротивляться. Дальше уже буду просто мучить нас всех, и больше всего Еву. И я сдаюсь. Разумовский вновь стоит передо мной на коленях, и я уже сама обнимаю его, всхлипываю, ткнувшись в плечо, для себя ставлю точку во всем этом. *** Времени перед поездкой особо не оставалось, поэтому глобальными переменами было решено заниматься после возвращения. От того, чтобы Разумовский отправился со мной, я больше не отказываюсь. Мы проговорили всю ночь о том, как все будет, и утром вместе поехали за Евой. Я согласилась, что мы съедемся вновь после Москвы и будем двигаться постепенно, небольшими шажками. Зная Разумовского, могу смело сказать, что в один прекрасный момент он превратит эти шажки в семимильный прыжок, но я не совсем против. Рациональная часть меня кричит, что мы совершаем ошибку, но та половина, что до краев заполнена чувствами к нему, понимает, что ошибка — это как раз наш разрыв. К сожалению или к счастью, любовь к этому человеку может сравниться лишь с любовью к дочери. Которая как раз сейчас тусуется со своим отцом у него в офисе. И, насколько я поняла из восторженных воплей по телефону, с Марго, нашей белой вороной. В прямом смысле. Разумовскому сильно повезло, что она была в загородном особняке, когда мы ругались, иначе получил бы клювом в лоб. Женская солидарность в этой птице представлена в своей лучшем виде. Впрочем, может, мозги бы встали на место вовремя. И вот я захожу в здание, где появляться вообще не планировала никогда. Есть подозрение, что Разумовский заранее вздрючил весь персонал и раздал инструкции, где прописано вплоть до того, как на меня смотреть. Вполне в его духе. Никто ни единым жестом не выдал, что в курсе наших перипетий, хотя о них, ясное дело, знают все. Но нет, встречают как обычно. Перед тем, как подняться непосредственно к Разумовскому, останавливаюсь на пару этажей пониже, чтобы взять в автомате его любимую шоколадную газировку, от которой сводит зубы. Жест привычный, и я улыбаюсь, тыкая в кнопки. — Ася Юрьевна, здравствуйте! — Привет, — отзываюсь, глянув назад. Одна из сотрудниц, вроде из отдела разработок или что-то вроде, подходит ко мне и неловко заводит обычный, ничего не значащий разговор. Надежда, если память не изменяет. Я поддерживаю беседу, пока достаю банку с газировкой, и уже собираюсь откланяться, когда девушка вдруг понижает голос и заявляет: — Ася Юрьевна, вы молодец такая, что решились на этот развод. — Н-да? — уточняю, заинтересовавшись немного. — Конечно! Ой, простите. Конечно. Сколько ж ему издеваться-то над вами? Я не представляю, как вы так долго еще терпели все эти… — Она оглядывает и понижает голос до шепота. — Походы налево. — Ну… — Это ж надо, — морщится Надежда, вздохнув. — Даже в офис не стеснялся водить этих… вертихвосток. Я удерживаю банку, чтобы не уронить. Жаль, что все существующее внутри меня удерживать некому. — Что? — Кошмар, да? Вот я и говорю, молодец вы, что развелись с ним. Вы лучшего достойны, а… — А когда он их в офис водил? — Да постоянно! Извините, — тушуется девушка, опустив взгляд. — Я бы сказала, но… Думала, вы знаете, раз так долго терпите. Он ведь… — Мне пора, Надя, давайте в другой раз поговорим. Развернувшись, возвращаюсь к лифту, пытаюсь выстроить порядок в голове. Ее слова ничего не значат. Она могла неверно понять что-то, работает ведь даже на другом этаже. Офис Разумовского отделен от всех, там не так уж часто люди ходят. Надя просто перепутала, это были… Деловые партнеры, например. Журналисты, соискатели, да кто угодно. Кто угодно. Я смотрела видео, который Разумовский прислал. Но не все. И разве сложно для кого-то, вроде него, все это подделать? Впрочем, какой ему в этом толк? Он получил свободу и возможность не прятаться. Да, его половина рунета осудила, вот только когда Сереже дело до таких вещей было? Мог бы жить в свое удовольствие. Если только… Я останавливаюсь, не дойдя до двери в его офис. Стены стеклянные, и жалюзи сейчас открыты. Отлично видно Разумовского и Еву, на коленях которой сидит белая ворона. Они весело что-то обсуждают, бурно жестикулируя. Марго выглядит так, будто является воспитателем в этом детском саду. Если только. Ни для кого не секрет, что Сережа безумно любит дочь. И точно так же для него не секрет, что Ева на данный момент встанет на мою сторону в конфликте, а потом и вовсе может отказаться с ним контактировать. Она отвечает ему взаимностью, да, но ей шесть, и в этом возрасте мама для нее всегда на первом месте и всегда права. А папа маму обидел. Мог ли он поэтому?.. Разумовский, заметив меня, оставляет Еву в офисе и идет навстречу. Я заставляю себя улыбнуться. Получается, наверно, не очень, потому что маска радости от встречи с его лица на секунду спадает. Мог ли он?.. — В чем дело, любовь моя? — спрашивает он, взяв меня за плечи. — Голова болит, — вру я и сую ему банку. — Вот, тебе взяла. — Спасибо, — довольно улыбается он и тянется, чтобы поцеловать. Я поворачиваю голову, и Разумовский касается губами щеки, будто так и планировал. Мог ли?.. — Пойдем, любимая, Марго соскучилась по тебе. Я кое-что поменял, если ты не против. — Ты о чем? — О том, что мы полетим на моем самолете. Ну что? Я же не могу позволить своей драгоценной жене ютиться на обычных местах, особенно тогда, когда она себя не очень хорошо чувствует. Мышонок, смотри, кто пришел! Марго, вспорхнув с коленей Евы, через пару секунд уже оказывается на моем плече, ткнувшись головой в щеку. Я рассеянно глажу ее. Когти впиваются крепче, чтобы удержать равновесие. Блузке кранты. Разумовский хватает дочь на руки, и вместе они подходят к нам. Ева обнимает меня, Марго довольно клокочет. Сережа улыбается. Он счастлив. Он мог.