Есть ли в небе лисы?

Мы, как и собирались, летим вместе. Я всю дорогу пытаюсь настроить себя на позитивный лад, но сделать это довольно сложно. Разумовский, конечно, замечает. Пелена неведения с его глаз резко спала, и теперь снова внимательный и заботливый супруг, уточняет несколько раз, все ли в порядке. Я ссылаюсь на головную боль и обещаю сходить к врачу после возвращения в Питер. И продолжаю думать, гонять туда сюда не самые веселые мысли. Разумовский любит дочь. Факт. Разумовский любит меня. Не факт. Может ли он наступать себе на горло ради ребенка? — Сережа, — зову я, когда мы уже садимся в машину, арендованную вместе с водителем. — Да, любовь моя? — Почему ты начал действовать не сразу после суда? Ты сам сказал, что еще в тот день понял, какую ошибку совершил. — А, это, — вздыхает Разумовский. — Да вот, знаешь… Детская истерика о том, какой я мудак, потому что мама из-за меня плачет, нехило так вправляет мозги. Я отворачиваюсь и смотрю в окно. Собственно, вот и подтверждение. Он-то, конечно, не знает, что я знаю, и говорит это без умысла, но все как раз сходится. Ева устроила ему скандал, обвинила во всех смертных грехах. Разумовский испугался и побежал налаживать отношения. Сейчас можно пыль в глаза пустить, а там еще пару лет протянем, пока я снова не проснусь и не осознаю, что меня опять игнорят. Но он теперь горьким опытом научен и вовремя сможет убедить в обратном. И я поведусь, потому что люблю его. Так до тех пор, пока Ева не подрастет. Когда с ней можно будет нормально объясниться… — Родная, с тобой точно все в порядке? — прерывает мой поток мыслей Разумовский. — Ты, кажется, немного… не здесь. — Все нормально, — вру я, даже не повернувшись. — Правда голова болит сегодня. Он молчит некоторое время, а потом слышится шорох. Еще через секунду меня обнимают и притягивают к себе. Я не сопротивляюсь. Я слабая и зависимая, сопротивляться ему силы кончились. — Ася, — шепчет Разумовский, коснувшись губами макушки. — У нас ведь все хорошо? — Да, — отстраненно отвечаю, обвивая его руками, вдыхаю нотки парфюма, подобранного мной. — Да, все хорошо. Выпью обезбол потом. Долго я смогу терпеть? Слушать признания в любви и получать свои поцелуи, зная, что на самом деле безразлична ему? Как отскрести гордость от пола? Я не знаю. Пытаюсь, честно, но с каждым мгновением его близости сделать это все сложнее. Мне было так плохо без него, так тоскливо и темно, а сейчас… Разумовский обнимает меня, бережно гладит по волосам, а я льну к нему как кошка, хоть и понимаю, для чего все это. Других он тоже так в объятиях держал? Заверял, что любит? Что разведется, как только дочь повзрослеет? И он ведь это сделает, я уверена. Объяснится с Евой и пойдет подавать заявление. А я?.. — Тут такое дело, любовь моя, — говорит Разумовский, отвлекая. — Я не только самолет поменял. Обернувшись к окну, вижу, что и правда, о выбранном мною хостеле речь не идет. Речь идет о двухэтажном особняке из светлого камня с вычурным круглым балконом, нависающим прямо над крыльцом. Здорово. Увлекшись своими думами и наслаждаясь крохами внимания, я и не заметила даже, как мы в ворота заехали. Неподалеку видно красивую беседку, вокруг которой раскинулась цветочная поляна, через нее же можно пройти в сад. Аккуратная дорожка к дому, подстриженный газон и, если правильно понимаю, то есть еще и мансарда на третьем этаже. Сомневалась ли я, что так будет? Ни секунды. — Мило, — резюмирую, выходя из машины. К нам спешит мужчина, одетый в черный фрак, дворецкий, видимо. — Сколько тут комнат? — Вроде десять, — пожимает плечами Разумовский. — Внутри есть бассейн, тебе понравится. О, и смотри, как тут красиво в это время года. — В это время года везде красиво. — Как-нибудь скатаемся в Тайгу. Ася… Это ничего? — Скатаемся, если хочешь. Я не успеваю взять багаж, дворецкий делает это сам. Мне остается лишь последовать за ним в дом. — Я не про это, — говорит Разумовский. — Про дом. Знаю, ты хотела, другое место, но мне показалось, что здесь тебе будет получше. Свежий воздух… Ну, насколько возможно. Атмосфера, красота. Вдохновение можно поймать. — Можно, — киваю я и захожу в любезно открытые двери. Белый мрамор на полу, белые стены с золотистыми вензелями, все очень в духе Разумовского. Дворецкий проводит нам экскурсию по комнатам, из которых займем мы только две. Я выбираю первую попавшуюся на втором этаже, в синем оформлении и слегка турецком стиле. Само собой, у меня тут же появляется сосед через стенку. Там спальня бордовая и за кроватью, конечно, обои с вензелями. Больше всего забавляет бассейн. Здесь встроенный хамам, но не это главное. Хит помещения — фиолетовая и голубая плитка и здоровенная мозаика, изображающая павлина. Фиолетового, прости господи. — Да ну не настолько стремно, — ворчит Разумовский, когда я сгибаюсь пополам от хохота, почти истерического. — Это даже хлеще, чем тот леопардовый медведь, — бормочу я, отдышавшись. — Помнишь? Когда Волкова еще внезапно вызвали с отпуска. — Помню. Нормальный павлин. Пойдем, у нас есть время на душ и на обед, а потом как раз на выставку. — Я хочу в городе поесть. — Как скажешь, любовь моя. Тогда только душ. Совместный? — Иди в баню. — Ладно, — печально тянет Разумовский, следуя за мной. — Скажу, чтобы нагрели к вечеру. Надо отдать должное этому дому, от тоскливых размышлений он меня отвлек на некоторое время. Я принимаю душ, отстраненно подмечая, что ванная комната темновата на мой вкус, неспешно одеваюсь и рисую свежее и отдохнувшее лицо. Получается неплохо. Разумовский, по крайней мере, рассыпается в комплиментах и не перестает трындеть, как сильно любит свою такую красивую и очаровательную девочку на протяжении всего пути до машины. Я… Я позволяю себе забыть про обстоятельства и отвечаю флиртом на флирт. Только каждый раз поворачиваюсь, когда он пытается меня поцеловать. Не могу почему-то. Разумовский это никак не комментирует, послушно касается губами щеки. Мы находим ресторан недалеко от галереи, где пройдет выставка, проводим там пару часов, а потом отправляемся пешком до места назначения. Расстояние небольшое, погода загляденье, а погулять охота. И все такое… обыденное, родное, привычное. Нет, я не про город, мне Москва не нравится. Речь о нашем взаимодействии. Мы разговариваем, неспешно идем, держась за ручки. Будто и не было ничего, никакого развода. Возможно, Разумовский все-таки не только из-за дочери из шкуры выпрыгивает? Да, но как это отменяет то, что он не стеснялся даже в офис водить… Если уж даже сотрудники знают. даже пусть сейчас он не ради Евы старается, то все равно же изменял. Открыто, причем. На это мне как реагировать? — Хочешь секрет, ma petite? — спрашивает Разумовский, вдруг остановившись уже у здания галереи. Что, еще один? Но я отвечаю: — Да. Он притягивает меня за руку ближе, обнимает и проникновенно шепчет на ухо: — Я люблю тебя. — Это вроде не секрет. — Да, но иногда мне кажется, что ты не совсем понимаешь, насколько сильно. Секрет в том, что до одержимости, любовь моя. И поэтому?.. — Звучит мило, — говорю я, сглотнув ком в горле. — И крипово. Пойдем, герой-любовник, а не то опоздаем. — Ничего, придем завтра. — Выставка один день. — Для тебя повторят, — мурлычет Разумовский, поцеловав меня в щеку. Не сомневаюсь. Я отодвигаюсь, вновь беру его за руку и веду в сторону входа в галерею. На самом деле, мне на эту выставку и ехать-то не особо хотелось. Просто подумалось, что будет неплохой способ немного расслабиться и отдохнуть от всех перипетий с разводом и попытками бывшего мужа помириться. Ага. И что мы имеем? Вот он, вышагивает рядом, довольный и преисполнившийся, насмешливо рассуждает о современном искусстве, пока я смотрю на него преданным щенком. Преданным в обоих смыслах. Вновь надеваю розовые очки и включаюсь в его игру, без которой мне, кажется, уже не прожить. — Люблю тебя, ma petite, — шепчет Разумовский обняв меня со спины, пока я смотрю на одну из картин. — Вы с Евой — единственное, что играет роль в моей жизни. Я не отвечаю, только кладу свои ладони поверх его. *** От ужина я отказываюсь и сразу иду к себе, швыряю в угол несколько пакетов с яркими принтами. Устала, очень. От всего и сразу. Поездка была дурацкой идеей. Даже не знаю, куда надо было когти рвать, чтобы отдохнуть от Разумовского. Упав на кровать, я бесцельным взглядом шарю по потолку. Жалкое существо. Зная обо всем, продолжаю давать вытирать об себя ноги. Поторопилась с возвращением в квартиру, нужно было выждать. Теперь поворачивать назад стремно, Ева так радовалась тому, что мама с папой снова вместе живут. Ладно мы, но ей-то эти качели даром не сдались. Хочется уткнуться в подушку и позорно хныкать, но вместо этого я ворошу один из пакетов, где должен быть новый купальник. Все мои остались дома. Было предположение, что Разумовский провернет финт с отелем, но я грешила на номер, а не на особняк. Переодевшись, оглядываю себя в зеркале. Ну, сойдет вроде. Купальник зеленый, раздельный, самый простой. Я ж просто поплавать хотела, а не фотки в соцсетях лепить. Для них Разумовский другой выбрал, на свой вкус, вот только настроения нет на селфи. Я вообще стараюсь сейчас поменьше в интернет заходить. Сверху купальника накидываю белый пушистый халат, который любезно предоставлен для гостей, и выглядываю в коридор. Пусто. Ну, ладно. Надеюсь, я правильно запомнила дорогу. Стараясь не шуметь, спускаюсь вниз. Так, поворот, через большой зал с камином, в тот коридор, еще поворот, еще, потом сюда и…. Точно. Я захожу в пустое помещение и с облегчением выдыхаю. Это хорошо. Мне нужно немного времени наедине с собой. Кидаю халат на широкий мягкий шезлонг и пробую кончиками пальцев воду. Отлично. Увы, насладиться одиночеством мне не дают. Доплыв до противоположного борта, оборачиваюсь и даже почти не удивляюсь, увидев Разумовского возле шезлонга. Он кидает свой халат туда же. Спасибо, что плавки надеть не забыл. — Почему не позвала? — интересуется, опускаясь в воду. — Решила, что ты устал. Не хотела беспокоить. — Врешь, любовь моя, — спокойно возражает он, неспешно двигаясь ко мне. Я отплываю в другую сторону. Эти ленивые догонялки продолжаются, пока меня не достает сама ситуация. Мы вроде просто плаваем, но тишина кажется напряженной. Подтянувшись на руках, я сажусь на край бассейна, а Разумовский успевает приблизиться вплотную. Только сейчас понимаю свою ошибку, когда он фактически оказывается у меня между ног. В этой стороне достаточно мелко, и Разумовский с его ростом, выпрямившись, достает мне до груди. Я вздрагиваю, когда прохладные влажные ладони, скользнув по бедрам, поднимаются выше, а потом обратно. — Я скучал, — доверительно сообщает он. — Ну да, — бормочу я, отвернувшись. — Очень, — продолжает Разумовские, не отрывая рук от моих бедер, продолжает гладить кожу, покрывшуюся мурашками. — По скандалам? — По тебе. По твоему телу. По тому, как оно всегда реагирует на меня. Реагирует как последняя падла. Он просто стоит близко и касается, а внизу уже все тянет от желания. Хочется раздвинуть ноги шире, притянуть ближе и попросить не дразнить, а заняться делом. Будто нарочно его пальцы смещаются, задевая внутреннюю сторону бедра, от чего я вздрагиваю. Козел. — По тому, как ты стонешь подо мной, — продолжает издеваться Разумовский. — Как по имени зовешь. Как кончаешь от одних лишь пальцев. Ася. — Что? — Позволь мне доставить тебе удовольствие. Расслабить. Я не зайду дальше, обещаю. — Слушай, — цежу сквозь зубы, чувствуя, что щеки уже равняются по цвету с его спальней здесь. — Ну же, — шепчет он, коснувшись моего подбородка. — Ты же хочешь. Я все для тебя сделаю, я… — Стоп. Я отталкиваю его, и он не сопротивляется, позволяет мне встать. Уже взявшись за халат, слышу всплеск позади. Придурок. Ненавижу его. Всего лишь пара прикосновений и фраз, и все, я уже готова перед ним ноги раздвинуть. И попытки напомнить себе, как мы пришли ко всему этому не помогают, особенно после того, как Разумовский обнимает меня со спины и мягко забирает халат, хочет швырнуть его обратно, но я вцепляюсь в ткань мертвой хваткой. — Сережа. — Любимая моя, — выдыхает он, покрывая поцелуями плечо. — Позволь, пожалуйста. Ты же знаешь, как мне нравится ласкать тебя языком. Ася. — Разумовский отводит волосы от моей шеи и касается ее губами, добавляет уже отчаянно: — Пожалуйста. Халат падает на пол. Я слабая. Очень. Я сдаюсь собственному телу, которое отзывается на каждое его слово и действие, призывая только к одному: разрешить. Разрешить все, что угодно, лишь бы получить от него разрядку, лишь бы снова провел через все грани, как он это делал с момента нашей первой ночи. Я разворачиваюсь, но поцеловать себя опять не даю. Разумовский не настаивает, поэтому сполна достается и другому плечу, с которого он медленно стягивает лямку. Руки его уже блуждают по телу, не стесняясь. Получив свое молчаливое согласие, почувствовав его, он дает себе волю, целует и гладит так, как нравится. Было бы странно. Он изучил мое тело вдоль и поперек и… И не только мое, да? Как только не путается? Я отступаю назад и оседаю на шезлонг, Сережа тут же оказывается на коленях между моих ног и тянется, чтобы расстегнуть верх купальника. Я не препятствую. Едва ткань сползает вниз, как его руки обхватывают грудь, несильно сжимают. Мои же ладони опускаются на его плечи. Язык, дразняще лижущий сосок, вырывает первый стон. Выгнувшись, подаюсь навстречу ласке, запрокидываю голову. Было ошибкой соглашаться. Разумовский знает, как заставить меня умолять о большем, отлично знает. Но сейчас я молчу, позволяя себе лишь тяжелое дыхание и тихие стоны, пока он изводит уже до предела чувствительную грудь. — Девочка моя, — шепчет Сережа, скользнув рукой по животу. Длинные пальцы резво пробираются под плавки. — Скучала по мне? Боже, Ася. — Он губами ловит мой стон, но не целует. — Громче, любовь моя. Я знаю, ты можешь. Разумовский чуть отодвигается и мягко подталкивает меня лечь. Я слушаюсь, только бедра приподнимаю, чтобы он мог стащить плавки. Подчиняясь его руке, закидываю ногу ему на плечо, взглядом упираюсь в потолок. Щеки горят, тело дергается от малейших прикосновений, истосковавшись по Сереже. Он не заставляет ждать, сразу пускает в ход язык и входит в меня одним пальцем. Хорошо, что не хостел. Это, пожалуй, последняя здравая мысль, промелькнувшая в голове, дальше я оказываюсь уже не в состоянии их формулировать. Как и быть тихой. Разумовский не дразнит, не играет, как любит иногда, он делает все лишь с одной целью: довести до края. И у него получается очень быстро. Сережа продолжает трахать меня пальцами, пока я выгибаюсь от накатившего оргазма, язык двигает лишь быстрее, усиливая эффект. Он точно знает, когда нужно остановиться после первого раза, но сейчас, похоже, делать этого не намерен. Мне приходится просить его об этом, только тогда Разумовский отстраняется, давая передышку, целует внутреннюю сторону бедра, пока я прихожу в себя. Мыслей нет в голове. Они скрючились в тугую спираль где-то внутри, я пользуюсь этим. Приподнявшись, сползаю к Разумовскому на пол. Хочу поцеловать. Но не могу. Вместо этого даю волю рукам. Как же не хватало таких прикосновений к его телу, настолько, что сейчас мое собственное вновь загорается от того, как я вожу ладонями по крепким мышцам. Разумовский обнимает меня, подставляется под ласку. Коротко выдыхает мне в плечо, когда опускаю руку ниже, под плавки. — Не встал, говоришь, на другую, — шепчу я, обхватив твердый член. — Ася, — вздрагивает Разумовский, подавшись бедрами вперед. В былые времена я бы сделал это ртом, позволила бы ему управлять мной, доверяясь целиком и полностью, но сейчас ограничиваю ласку рукой. Сережа шумно дышит, целует мои плечи, шепча, как сильно любит, и несдержанно стонет, кончая мне в ладонь. Я хочу поцеловать его. Хочу, но… — Ася, — лихорадочно бормочет он, припав губами к шее. — Ася, я люблю тебя, люблю так сильно… Я так скучал по тебе, любовь моя, мне тебя так мало… Пойдем в спальню? Пожалуйста, Ася, идем со мной. Я что угодно позволю, я… — С той, другой, ты тоже таким жадным был? Разумовский застывает, слова обрываются, стоит мне заговорить. Я, не глядя на него, встаю и хватаю с лежака халат, набрасываю на себя, чтобы не щеголять по особняку голой. Уже у двери не выдерживаю, оборачиваюсь. Он будто и не двигался, все так же сидит на коленях, опустив голову. За волосами не видно лица. Все во мне восстает против ухода, но я заставляю себя выйти в коридор и подняться в спальню.