(бейся, сердце) время биться

      Зимний холод, еще не отступивший от замерзшей кожи рук, испугавшись тщательно отопленного помещения, сковал скрюченные судорогой пальцы. В прошлый раз она замирала так перед подписанием договора об аренде квартиры — квартиры, где будет впредь жить только она сама.       Как мечтала когда-то давно, еще до его смерти. Смерти Билли.       Сейчас же она замирает перед входом в зал, пока услужливый хостес забирает ее пальто и спрашивает фамилию, на которую заказан столик.       Макс слышит голоса даже отсюда — особенно прорезается возмущенный голос Уилера, с годами погрубевший, но сохранивший прежние интонации.       Это бьет особенно сильно — чертовы воспоминания, которые обрушиваются лавиной на воспаленный мозг, стоит только услышать знакомые голоса.       — Столик на имя Лукаса Синклера.       Можно подумать, ее тут ждут.       — А вы, мисс?..       — Миссис Мэйфилд-Грейсон.       — Кажется, на это имя ожидалось трое гостей…       — Нет, я одна.       Наконец кожа оттаивает — просыпается нервная дрожь.       Она намеренно ее игнорирует, привычно отсчитывая шаги до столика, — трость, как и Питч, остаются позабытыми в квартире, полнящейся полуразобранными коробками. Сегодня, несмотря ни на что, она должна сверкать — все та же потребность, как в детстве, когда на вечеринки ей делал макияж Уилл Байерс.       Потому что время идет — время идет, а у нее, у нее — все та же борьба. С самой собой.       У столика ее встречает разнородный шум, в котором легко различается смех Джейн, — Эл, Элевен, Элли, имя скрежещет где-то в горле, — теплое приветствие Уилла, саркастичный плевок от Уилера, — единственная стабильность.       Дастин по-джентльменски отодвигает ее стул — его соседний, по затылку скребутся знакомые мурашки, — это не чертов Генри Крилл, это чертова Джейн Хоппер.       — Рад снова тебя видеть, Максин, — голос у Лукаса с годами все ниже, все увереннее и ровнее, но в нем все равно угадывается это детское, далекое, почти невесомое «Эй, Макс!»       Под ребра бьет врезавшийся со всей сил стол, когда она пододвигается, пронзительно звенит посуда, звенит у нее в ушах, но все это приличия ради игнорируют, хотя именинник, сидящий рядом, на мгновение прихватывает ее запястье, успевая зацепить дрогнувший пульс.       — С днем рождения, Лукас.       — Не хочешь сказать, что рада нас видеть, Мэйфилд?       — Не хочу, Уилер. Это по твоей части, — по губам расползается змеиная ядовитая усмешка.       Макс осторожно перекрещивает ноги, чувствуя, как начинает натирать неудобное новое белье — на что ты надеешься, детка?       С каблуками за время путешествия до такси и от такси к ресторану она успевает смириться, не успевает только смириться с самим фактом своего здесь нахождения.       Чужая.       Здесь… везде.       Хочется закупориться в стенах новой еще не обжитой квартиры, методично погребать себя под слоем коробок и пыли, расковырять дерьмовый паркет и спрятаться за ним в одной из образовавшихся щелей.       Ее окружают счастливые люди, люди, которые справляются, у которых не течет — бежит и мчится жизнь, у которых падения сменились взлетами, а боль и кровь солнцем и попутным ветром.       Весь вечер она выдавливает из себя искусственные усмешки, на которые, кажется, никто не покупается, но ей и стараться не нужно — все уже наверняка все знают.       И только Лукас — только Лукас иногда чуть сильнее сжимает ее ладонь, прерывая и без того неровный пульс.       Он же и выдергивает из-за стола, стоит им всем начать прощаться. Помогает укутаться в пальто, сесть в автомобиль, спастись — от самой себя, когда выдыхает дым, сидя на пожарной лестнице в ее новом доме. Он приезжает на свой же праздник сам, потому что большая часть их прежней компании застревает в этом чертовом штате, где абсолютно идиотская зима, прихватывающая кожу на ладонях морозом.       Та горит огнем, наверняка алая-алая, ярче цвета ее волос, не греет даже тлеющая сигарета.       Сигаретный дым, насквозь пропитанный ядовитым никотином, застревает в легких, как и всякий раз, когда ее начинает сводить с ума тревога.       — Знаешь, они расстались, — наконец разбивает трескучую тишину Лукас, его голос по-прежнему теплый, чуть горчащий и оседающий соленой карамелью где-то внутри. В пальцы толкается сигарета — он услужливо делится.       Лукас по ощущениям такой теплый, домашний, хотя она знает — в солнечном Лос-Анджелесе его ждет такой же пустой и пыльный дом, но — не одинокий. К нему приходят на пятничное барбекю сокомандники со своими семьями, стены пропитаны детским смехом и бессмысленными, но такими, порой, необходимыми разговорами, планами на будущее, чаще всего несбыточными, но тоже, как воздух, необходимыми.       Макс кажется иногда, что ей и воздух не нужен — периодически она забывает дышать.       Дома же у нее и не было никогда, вместо этого были жилища мужчин ее матери, трейлер в Хоукинсе, их общий с бывшим мужем дом — красивое трехэтажное здание, совершенно незнакомое, хоть подушечки пальцев изучили стены вдоль и поперек, эта чертова квартирка — абсолютно, абсолютно чужая.       Но ощущение дома ей всегда давал именно Лукас, несмотря на столь давнее расставание. Когда-то ее грела его белоснежная улыбка, пробивающаяся сквозь темноту и ужас от скорого столкновения с демопсами, потом его объятия, когда мир навсегда померк, сейчас — достаточно одного лишь присутствия.       Порой ей кажется, что именно его, Лукаса, Макс знает наизусть.       Его вдохи и выдохи, теплое в зимнем застывшем воздухе дыхание, ласковые интонации, ненавязчивую заботу.       — Да? Не знала, — выдыхает Макс через мгновение, ненадолго застревая прикосновением на чужой обжигающе-ледяной коже, чуть согревая. Лукаса до сих пор хочется касаться — вот так, кожей к коже. — По ним и не скажешь.       За это Макс когда-то и полюбила секс.       Но одно согреть Лукас всегда был не в силах — то, что скрывается за кожей, под ребрами.       Он был не в силах растворить ее боль.       Достать до самого сердца.       — Вы больше не общаетесь?       — Ну, как тебе сказать… Не так, как раньше.       — Ну, — Лукас усмехается. — Это как раз понятно. Я бы тоже не так охотно продолжал общение с тем, с кем периодически спал на протяжении… сколько?..       — Боюсь считать, — мрачно буркает Макс, посильнее кутаясь в пальто. Бедро немеет от холода, а неудобное новое белье все еще жмет. — И… эй! Со мной же ты общаешься!       Лукас знает ее больше, чем кто либо из живущих на этом свете.       И именно поэтому даже, сука, сейчас там, где Лукас, — ее дом.       Хотя бы хрупкая согревающая иллюзия.       Жалкая пародия на реальность.       — Макс, мы расстались сто лет назад, причем это было обоюдным желанием. Ты мне как сестра, а Элли — как дочь.       — Очень странная вырисовывается семейка, — хмыкает она, опаляя горячим дыханием чужую скулу. Губы колет щетина, когда она скользит осторожным ничего не значащим поцелуем по щеке Лукаса.       — Уж какая есть. И… я не должен, как хороший друг, спрашивать об этом, но… как ты, Макс?       — Вот и заткнись, как хороший друг, Лукас, — шипит она, игнорируя злые едва выступившие на глазах слезы. — Развод — это не такая уж и большая драма.       — И тем не менее, я проходил то же с Сарой и… может быть, могу чем-то помочь. Если ты этого хочешь.       — Я хочу, Лукас, правда, но… ты не поймешь. Вы с Сарой даже женаты, вообще-то, не были.       — Она бросила меня за три недели до свадьбы, — она чувствует теплую карамельно-сладкую усмешку Лукаса кожей. Согревает — хрупкая иллюзия. — Да и разве я не пойму? Я тоже был в отношениях с тем человеком, которого не любил.       — Я сама бросила Джейка.       — Оу. А вот этого я не знал. Но ничуть не удивлен. Ты всегда была решительнее меня, — Лукас осторожно ее приобнимает, из-за чего тело сотрясает, точно осиновый лист на ветру. Как же этого ей не хватает порой.       — Почему ты вообще меня все еще терпишь? — она буквально слышит, как где-то далеко за дверью скребется Питч. Еще сильнее ежится, кутаясь в пальто, конец которого наверняка отдавливает каблуками туфель, таких же неудобных, как чертово белье. — Я ужасный человек, Лукас. Я ужасная мать.       — Ты просто человек, Максин. Человек, который любит наживать себе ужасные проблемы. И Элли любит тебя.       — Я ее бросила, — почти по буквам выскуливает Макс и зло, наощупь, жжет себя еще не потухшей сигаретой. — Что я за дерьмовая мать?       — Ты ведь видишься с ней каждые выходные? Мне не кажется, что ты ее бросила. И ей, я думаю, тоже, если ты объяснила, почему так вышло.       — Я ужасный человек, — повторяет Макс, сокрушенно качая головой. Растрепанные волосы морозным ветром бьют по щекам. Она чувствует, как кожу жжет едкими кислотными слезами.       Сигарета тухнет с возмущенным шипением. Кожу жжет в месте ожога, но — боль, как обычно, ни капли не отрезвляет.       Она никогда не умела довольствоваться меньшим, как Уилер.       Лукас осторожно вынимает потухший окурок из ее дрожащих пальцев.       — Ты поедешь… к ней? — добавляет, помедлив, он, словно Макс нужно уточнение.       — Нет, я же не идиотка. Мне больше не семнадцать, Лукас.       Но даже после его отъезда новое неудобное белье неприятно натирает и — Макс пишет короткое «привет», получая в ответ адрес отеля.       Белье черное, кружевное, это кружево наощупь кажется самим воплощением страсти — конечно, она едет.       Белье продолжает натирать — и кто, как не Джейн, поможет ей от него избавиться?

* * *

      Дыхание смешивается, по коже щекотно скользят капельки пота, но Макс легко отвлекается от них на влажный жар чужого рта, чуть позже сменяющийся другим жаром — по ее собственному скромному мнению, несмотря на слепоту, отлизывает она отлично.       Кружит языком вдоль складок, с удовольствием фиксируя на краю сознания сбитое к чертям дыхание и хрупкие тонкие стоны, которым, она знает, Джейн научил Уилер.       И думать об этом чертовски странно.       Но с самодовольным ублюдком они всегда были чуть ближе, чем казалось возможным.       Макс скатывается поцелуями к нежной коже на внутренней стороне бедер, что куда нежнее ее сорванного кружевного белья, чувствует, как немеют губы, как пульсирует и жжется собственное возбуждение.       Джейн всегда не плавит — сжигает.       Цепляет короткими ногтями ее встрепанные длинные волосы, стонет — протяжно, сползает чуть ниже, скользит самими подушечками пальцев по оголенной коже Макс — по оголенным до неприличия нервам.       Проходится меж половых губ, цепляет клитор — нестерпимо нежно, слишком осторожно. И это мгновение столь же хрупкое, столь же обжигающее, когда все вокруг замедляется, а белый шум в голове — чертов непрерывный поток мыслей — затихает.       Стон — надрыв — обрыв — падение с него.       Под кожей разливается оргазм — в голове разливается блаженная тишина.       Макс трудно сказать, что приносит ей большее наслаждение.       Джейн — не ощущение дома, она чертов пожар, сжигающий этот дом дотла, но ей, в отличие от Лукаса, удалось влезть под кожу, даже под ребра.       К самому сердцу.       И, сука, навечно там прорасти.       Макс ее за это ненавидит.       Макс ее за это, кажется, до сих пор немножко любит.