(бейся, сердце) время биться

      Ей так нравится перебирать ее гладкие, шелковые почти волосы — тончайшие и легкие, как и у любого другого ребенка, но такие особенные, потому что       потому что это ее волосы — ее Элли.       Именно перебирать, прядку за прядкой, проскальзывать меж них пальцами, словно пробираться сквозь паутинку или самое дорогое в мире кружево, не заплетать.       Заплетать кого-то Макс ненавидит.       Когда-то она часто заплетала Джейн — Эл, Элевен, ее Элли.       У ее малышки волосы тоже каштановые, как и у Джейка, как и у Джейн.       Макс видела.       Единственные несколько раз, когда она позволила себе эту слабость — после обжигающих поцелуев и жалящих прикосновений, почти вымолить, выстонать себе шанс увидеть родную дочь.       Она спит с Джейн через год после рождения Элли.       За день до ее пятого дня рождения.       И за неделю до подписания документов на развод.       Сейчас она тоже перебирает ее волосы, в попытке собраться и — заплести.       Паршивое утро понедельника.       Нужно выталкивать себя на работу, Элли — в школу, Элли — из своей жизни.       Обычно ее заплетал Джейк.       Джейку неоткуда взяться в ее паршивой квартирке, пыльной, пропитанной горечью сигаретного дыма и предштормовой солью слез.       На периферии слышится звонкий лай Питч, бегающей за плюшевой игрушкой, которую подбрасывает Элли, вторя собаке своим звонким смехом.       Но тут же затихает, замирает, осторожно кладет крошечного плюшевого зайца Макс на бедро.       Она скользит пальцами меж гладкими легкими прядками, паучьими, точно сквозь самое редкое и дорогое в мире кружево, делает вдох, один, второй, дыхание срывается, стоит лишь начать свивать волосы в единую композицию.       Одна прядь поверх другой — Джейн смеется, что достаточно редко происходит в последнее время, нетерпеливо дергает головой, экспрессивно рассказывая о том, чем планирует заняться, когда все это изнаночное дерьмо кончится.       — Мамочка, а мы скоро увидимся? Я хочу показать тебе домик, который мы делаем на уроке мисс Стейси! Как раз закончим к пятнице, она обещала.       И Макс в ее планы не входила.       И тогда, и сейчас.       — Дорогая, — ей даже не приходится выдавливать из себя улыбку и ласковый тон, потому что       одна прядь поверх другой — Элли терпеливо сидит в ожидании, пока ее дрожащие пальцы совьют из волос что-то вроде косы, она всегда затихает, замирает, тает, поглощенная процессом, стоит Макс осторожно коснуться ее макушки.       Даже Питч успокаивается, судя по шорохам укладываясь в ногах ее малышки.       — Не мисс, миссис Стейси. И, конечно же, мы с тобой увидимся на выходных. Папа заберет тебя из школы и привезет сюда, а мы пойдем гулять в парк, хорошо?       — Мам, ну какая разница! «Мисс» звучит красивее!       — Миссис — это замужняя женщина, а у миссис Стейси есть муж. Ей будет неприятно, если ты будешь говорить неправильно, ведь она наверняка очень любит своего мужа.       Макс чувствует, как солнечные лучи скользят по ее ладоням, по макушке Элли, путаясь в тонких легких каштановых волосах, согревая призрачным зимним теплом, откровенной жалкой иллюзией, но от этого почему-то греет — греет не от солнца, а где-то внутри, под кожей, под ребрами, самое нутро.       Всякий раз, стоит им остаться наедине с Элли, внутри зреет этот солнечный комок, теплый, пушистый точно котенок, которого отдала Джейн — Эл, Элевен, Элли — и который остался в ее прежнем доме, потому что в квартире-то и с собакой тесно.       От него першит в горле и хочется чихать, но Макс ни за что бы от него не отказалась, ни при каких обстоятельствах.       — Но вы с папой тоже женаты, но вы же не любите друг друга, — почти обиженно сопит Элли, глотая слова вместе с нечаянными слезами.       Внутри скребется что-то мерзкое, липкое и противное, на мгновение хочется содрать кожу, но Макс задерживает дыхание на пару плетений и наконец выдыхает тихое и осторожное:       — Элли, мы с папой любим друг друга.       — Но вы больше не живете вместе! А я… я…       — Мы любим друг друга, как друзья, Элли. А друзья не живут вместе, вот вы дружите с Мэридит, но ты же не хочешь жить с ней вместе?       — Вообще-то хочу! — звонкий голос Элли пробивается сквозь тучи ее сознания, словно погребающие под собой.       Чаще всего Макс кажется, что небо на нее давит, вот-вот и свалится, похоронит заживо, но ее малышка обладает уникальной способностью поднимать этот душный стеклянный небесный купол.       Позволяя ей, Макс, дышать.       — Но ты же не хотела бы завести с ней семью, правда? Мы с твоим папой просто… просто очень плохо поняли друг друга. Но мы оба любим тебя, дорогая, и мы все еще семья, но… немножко особенная. Нам просто тяжело жить с твоим папой вместе, понимаешь?       — Да, мама, — тихо выдыхает в полусогнутые колени Элли.       Конечно же, она не понимает.       Макс и сама не понимает — не понимает, как умудрилась вляпаться в такое дерьмо.       Похуже Изнанки.       Потому что Джейн экспрессивно рассказывала о своих планах на жизнь, когда все это изнаночное дерьмо закончится, и Макс в ее планы не входила.       Джейн свои планы, пусть и с опозданием, воплотила — Джейн начала жить.       Макс жить закончила, стоило начаться нормальной жизни.       Той самой, в которой Джейн воплощает свои планы.       — Малышка, все обязательно наладится, я обещаю. И мы с папой всегда, всегда будем тебя любить, — с нежностью добавляет Макс, прихватывая легкие тонкие волосы резинкой, — Элли говорила, что она голубая-голубая, точно небо.       — Мам, — спустя пару мгновений зовет ее малышка, опуская заплетенную голову на колени Макс — поверх брюк оседает приятная тяжесть, и ей ничего не остается, кроме как заскользить невесомо подушечками пальцев по самой кромке волос.       — Да, дорогая?       — А мы сходим в субботу к дяде Уиллу? Ну и… к дяде Майку, но он мне все еще не нравится, — Макс буквально чувствует, как та морщится, осторожно разглаживает морщинки пальцами и, не удержавшись, усмехается.       — Конечно, Элли. Но в чем опять провинился дядя Майк?       — Он не дает мне играть с Рози! Я понимаю, что она — специальный помощник, чтобы дядя Майк мог видеть, как наша Питч, но я же тихонько! И очень-очень редко!       — Понимаешь, Элли, он очень дорожит своей Рози, она — не только помощница, но и друг, понимаешь?       — Да, но наша Питч тоже! — в голосе Элли сквозит ничем не прикрытое возмущение, и это так сильно напоминает ей самого Уилера, что хочется неприлично по-детски хихикать.       — Но я дорожу тобой куда больше, чем Питч, хоть и люблю вас обеих. Потому что ты — моя малышка, Элли, — и осторожно опускается, прикасаясь сухими губами ко лбу дочери, теперь не скрытому волосами. — Кажется, нам пора идти, правда?       Целуя — в этом легком касании куда больше нежности и любви, чем в обжигающих поцелуях и жалящих прикосновениях, растворяющихся в редких ночах, проведенных с Джейн.       — Моя дочь тебя не любит, знаешь? Говорит, ты самодовольный ублюдок, — хмыкает Макс, проскальзывая в личный кабинет Уилера и опускаясь на стул для посетителей — низкий, крошечный, предназначенный для школьников.       — О, это говоришь ты, ведьма, — не отрываясь от перелистывания каких-то бумажек, бормочет Уилер. — А Элли в силу возраста просто обижается на элементарную строгость. Ты ее слишком балуешь.       — А что бы на моем месте делал ты, Уилер, если бы уже месяц видел дочь только по выходным?       — К счастью, у меня нет дочери. К сожалению, мужа тоже. Кстати, скоро скажешь остальным? Уилл уже что-то подозревает и беспокоится.       — Я скажу ему, просто… не могу пока.       А ему, Уилеру, может, потому что эта заноза в заднице понимает ее, как никто другой, и несмотря на все едкие усмешки и притворство остается рядом.       Остается другом.       — А Элли почему не заберешь насовсем?       — Что за идиотская привычка лезть в душу? — к горлу подкатывает шипучее раздражение.       — О, я знаю, что задаю неудобные вопросы, Макс, но тебя же иначе не выковырять из этой скорлупы.       — И не надо меня выковыривать! Я хочу ее забрать, но хотя бы после дня рождения Лукаса, потому что там… ты понимаешь. Я… я так скучаю по Элли, ты бы знал.       — Знаю, Макс. Ты любишь ее?       — Конечно, Уилер, она моя дочь!       — Я не о твоей дочери, Мэйфилд, — буквально прибивает к полу этим вопросом.       — Нет, — сипло выдыхает Макс.       Руки чешутся от призрачных прикосновений к чужим волосам — Джейн смеется, что достаточно редко происходит в последнее время, нетерпеливо дергает головой, экспрессивно рассказывая о том, чем планирует заняться, когда все это изнаночное дерьмо кончится.       Элли сидит тихо, почти не шевелится и не дышит, затихает-замирает-тает, поглощенная процессом.       Конечно, Макс ему лжет — себе лжет, и солжет еще сотни раз, сплетет очередное кружево полуправды-полулжи, лишь бы это не стало правдой, лишь бы все окончательно не разрушилось, не стерлось в пыль.       Но в одном она честна всегда — она любит Элли.       Ее Элли.       Не Джейн.