(бейся, сердце) время биться

      Макс помнит этот момент отчетливо — свою глупую растерянность, на мгновение затопивший внутренности липкий страх, замершее в глотке дыхание, когда Уилл глухо произнес:       — Положительный. Этот тоже положительный, Макс.       Он — тот, к кому она обращается, не раздумывая. Не Майк, не Джейк.       Уилл.       Тот, кто всегда незримой поддержкой ощущался рядом, красил ей ногти и делал макияж, мог вовремя помолчать или, — в такие же слишком необходимые моменты, — поддержать.       Уилл всегда ее заземлял.       Вот и сейчас он констатирует этот факт без единого оттенка эмоций, позволяя ей самой определиться, что она ощущает. Сонная, лихорадочно тревожная, растрепанная, сидящая на крышке унитаза, обнимающая себя руками в попытке наконец выдохнуть.       В одной из ладоней — его, Уилла, пальцы. Незримая, но ощутимая поддержка.       И в тот момент Макс понимает — это неожиданность. Резкая, острая неожиданность.       Но неприятной она не является.       Липкий страх отступает, а уголок губ осторожно тянется в улыбке:       — Ну, я ожидала совсем не этого, конечно, — в горле хрипит. — Но, я думаю, у моего ребенка будет самый лучший дядя на свете, да, Байерс?       — Хочется в это верить, — и в голосе Уилла она слышит наизусть выученную мягкую улыбку.       Его ладонь, словно солнечные лучи, мягко согревает замерзшие пальцы.       У ее ребенка будет самый лучший дядя на свете.       А они с Джейком постараются стать самыми лучшими родителями на свете.

* * *

      Щека упирается в костяшки правой руки, слепой взгляд упирается в плотную пыльную темноту, окутавшую, точно тяжелое старое одеяло, такие Нил как-то зимой притащил из кладовки, которая на самом деле не являлась никакой кладовой, а была пустой нежилой комнатой, мысли же тупо упираются в такую же тупую пустоту.       Макс в прострации наощупь бессмысленно перебирает бумажки, скользя подушечками левой по названиям, — всю документацию они ведут на Брайле, при необходимости оцифровывая что-либо.       За окном шумит мелкий ленивый дождь, стуча по подоконнику и кашпо с бархатцами, подвешенному с улицы. Макс представляет их солнечно-медовый с переливом в закатно-оранжевый цвет, теплый, летний, их как-то передает мама, в очередной раз приехав из Хоукинса.       Холли Уилер помогает их высаживать, старательно описывая их цвет, чем до нелепости напоминает Байерса.       Не нужны глаза, чтобы понимать, кого та копирует.       Да, Байерс явно получше пример для подражания, нежели она или Майк —       — Майк — и пальцы на мгновение сводит судорогой, Макс с силой сжимает несчастные листы и чувствует, как начинает противно ныть скула под костяшками правой.       Боль точно приятная неожиданность растекается под кожей, согревает замерзшее тело и чуть отрезвляет, но из прострации не выбивает, и ей остается все также сверлить тупым слепым взглядом темноту.       Шепот дождя за окном убаюкивает, навеивает что-то далекое из тех послеизнаночных вечеров в Хоукинсе, когда они с Уилером вместе делали домашку, толкаясь и сцепляясь локтями, а Джейн рядом молча шуршала страницами какого-то очередного любовного романа или, быть может, книжонки из школьной программы.       Она всегда делала учебные задания вместе с Уиллом заранее, а не в последний момент, постепенно адаптируясь к старшей школе Хоукинс-Хай и старательно нагоняя материал.       От этого воспоминания тоже веет бархатцами — солнечно-теплыми, медовыми, бьющимися в конвульсиях под лезвиями дождевых капель.       В реальность выбивает резко, с ноги — хотя, скорее, неуверенно и осторожно, скрипом двери и тихим:       — Миссис Грейсон, м-можно?..       Местные школьники никогда не зовут ее Мэйфилд-Грейсон, и ее это полностью устраивает — напоминает о реальности и том, в какую же задницу она себя старательно загнала.       Местные школьники никогда не зовут ее Мэйфилд-Грейсон, и ее это полностью устраивает — еще пару месяцев назад полностью устраивало, потому что голос Джейка походил на тягучую патоку, когда он с нежностью будил ее по утрам, ероша короткие рыжие волосы, еще во время беременности впервые срезанные в каре, и напоминал шелест перелистываемых страниц любимой книги, когда часами после работы сидел перед кроваткой полугодовалой Элли.       Та все пыталась ухватить кого-нибудь из них за волосы, недостаточно длинные для этой детской шалости, и вторит им, когда они смеются, оба восхищенные коварностью этой крохи, по ночам не дающей им спать плачем — режутся зубы — а днем пытающейся лишить хоть сколько-нибудь приличной стрижки.       Местные школьники никогда не зовут ее Мэйфилд-Грейсон, и ее это полностью устраивает — еще пару месяцев назад полностью устраивало, пока Макс не решила сдаться и встретиться с Джейн, чтобы попросить о возможности впервые увидеть Элли.       Чтобы хотя бы на мгновение ухватить за хвост прошлое, утонуть в обжигающих мокрых поцелуях, раствориться в сколах чужого худого тела, наверно запутаться в давно уже длинных кудрявых волосах, насквозь пропитанных чем-то приторно-ягодным.       Джейн возвращает ей прошлое, с годами словно не изменившись.       Джейн исчезает из ее жизни, как и тогда, в том самом прошлом, разбив ее привычную жизнь вдребезги.       Макс, стиснув зубы, старательно отгоняет воспоминания, наконец выдавливая из себя:       — Да, что такое? — в кабинет проскальзывает мальчишка, по звукам неуверенно мнется на пороге, наконец смелеет и подбирается к столу.       — Миссис Грейсон, Джейми дурак!       — И ты, Дэнни, — Макс выделяет имя, узнавая настырного мальчишку, который почему-то всегда выбирает идти каяться во всех прегрешениях ей, а не Уилеру или хотя бы Миллеру, директору их школы для детей с нарушениями зрения. — Решил, что я смогу помочь Джейми поумнеть?       Дэнни стучится к ней в кабинет стабильно пару раз в неделю, отчего-то этого упрямого мальчишку вечно тянет именно к ней, хотя Макс даже преподавателем не является, лишь организовывает внеклассный кружок чтения и занимается документацией.       — Нет, миссис Грейсон, только пожаловаться. Мы поссорились, потому что Джейми считает, что делать проект по литературе — это не круто. Он хочет делать проект по естествознанию, но мне это неинтересно!       Макс с тихим вздохом встает из-за стола, чувствуя, как затекло все тело, и, скрипя коленями, присаживается на корточки перед Дэнни, о которого едва не спотыкается перед этим.       Наощупь тянется к его крошечной ладошке — Дэнни девять, он заглядывает в ее кабинет с семи лет, но с того момента его ладони не становятся сильно больше, однако они все равно куда крупнее, чем у Элли.       Когда-нибудь и у Элли будут такие — она будет учиться в школе, жаловаться на ссору с лучшей подругой или другом, звонко смеяться и носиться по дому, как школьники по коридорам.       Когда-нибудь и Макс придется выбираться из того дерьма, в которое пару месяцев назад она себя затолкала собственными же руками.       Потому что Элли вырастет и начнет задавать вопросы.       Потому что Макс придется на них отвечать.       — Дэнни, объясни, — мягко начинает она. — А почему нельзя делать разные проекты? Каждый будет готовить к конференции то, что интересно ему.       — Но мы же друзья, миссис Грейсон! Мы всегда все делаем вместе!       У Макс тоже есть друг, но они давно уже не делают вместе все-все-все. Даже видятся достаточно редко из-за несовпадения графиков.       Но именно он год назад держал в своей руке ее пальцы, согревая и успокаивая. Именно он был рядом, когда Макс сделала первый вдох после комы.       Свои первые шаги.       Уилл Байерс клеил пластыри на ее сбитые от падений коленки и разрисовывал акрилом ее деревянные костыли, на которые она опиралась первое время.       Если бы было можно, — Макс уверена, повторил бы то же и с ее тростью.       Макс не видела Уилла больше месяца, хотя созванивались они стабильно три-четыре раза в неделю, кратко обмениваясь фактами.       Макс не видела Уилла больше десяти лет.       — Знаешь, вам ведь необязательно делать вместе все. У вас разные интересы, и это замечательно, потому что вы разные люди. — Макс чувствует, как ребенок напротив нее замирает и успокаивается, завороженный ее тихим спокойным голосом. Она берет пример с Уилла, вспоминая, какое умиротворяющее воздействие оказывает такая ненавязчивая поддержка. — Я понимаю, что тебе нравится делать все вместе с Джейми, потому что тебе нравится проводить с ним время, но иногда важно помнить и о себе. Тебе ведь нравится проводить с собой время?       Макс ненавидит оставаться одна.       Макс боится своей гулкой пустой темноты, где не остается ничего и — никого.       — Это как? — растерянно спрашивает Дэнни.       — Ты ведь любишь читать, рисовать и лепить из пластилина, правильно? И ты необязательно делаешь это с друзьями, ты ведь играешь и сам в своей комнате?       — Ну… да. Вообще-то мне даже больше так нравится, потому что Джейми постоянно меня отвлекает, — тихо, шепотом, словно признаваясь в самой страшной тайне, отвечает Дэнни.       — Вот видишь, тебе нравится проводить время и одному. И проект тоже можно делать в одиночку или найти кого-то, кому тоже будет интересна литература. Вы же не перестанете быть друзьями с Джейми из-за этого.       — Да… да! Спасибо, миссис Грейсон, я тогда… тогда пойду поговорю с Джейми!       — Беги-беги, — осторожно улыбается Макс, легонько подталкивая того вперед, и наконец поднимается со скрипучих колен.       У нее тоже есть друг, с которым надо кое-чем поделиться.       За окном стрекочет дождь, омывая пестрые бархатцы.

* * *

      Это не было какой-то сделкой или договором. Джейн не просила с ней спать, Джейн вообще никогда ничего не просила взамен, Джейн никто не спрашивал.       Джейн не нужно было ее ни о чем просить, Джейн не нужно было ничего выбирать — это всегда был выбор Макс, и любой ее выбор Джейн сносила с мягкой улыбкой, заставляющей кровь в венах кипеть, а щеки пылать огнем.       Макс же не умеет просить.       Она набирает выученный наизусть — и никогда не набранный — номер, уже зная, чем кончится этот разговор, потому что Майк в обеденный перерыв пару дней назад ненароком обмолвился о скором приезде Джейн.       Чем кончится этот вечер в ресторане.       Чем кончится эта ночь в отеле.       Чем кончится это холодное туманное утро, в капельках росы которого Макс сможет усмотреть лицо своей дочери, оставшейся под присмотром Джейка.       Макс даже не сомневается в том, что увидит — шоколадно-каштановые волосы, в солнечных лучах разливающиеся медом, голубые глаза, чистые, почти кристально-прозрачные, как у нее когда-то, по-детски пухлые мягкие щеки, крошечные ладошки, редкие веснушки.       Но то, что она видит, разбивает ее вдребезги.       Это ее Элли.       Это ее острая, резкая неожиданность, пытающаяся схватить смеющегося Джейка за палец.       — У тебя красивая дочь, — тихо произносит Джейн — Элевен, Эл, Элли, и лучше бы она молчала, потому что реальность происходящего обрушивается на Макс битым стеклом.       Она пытается уцепить хотя бы один из осколков, но образ собственной дочери расплывается перед глазами, плавясь в соленых слезах.       Макс знала, что тот телефонный разговор закончится именно этим.       Ее отчаянным бегством из номера отеля, в котором остановилась Джейн, и другим телефонным разговором, когда пальцы зудят от призрачного ощущения чужих с незримой поддержкой.       — Байерс, я вляпалась в такое дерьмо. Ты не занят?       — Мы можем встретиться у меня дома через полчаса, если отпросишься с работы, — спокойным тихим голосом отвечает Уилл буквально через мгновение. — И передай заодно Майку, что сегодня его очередь готовить ужин, а то он, кажется, забыл.       — Спасибо, — сипло выдыхает Макс в трубку.       Когда она выныривает из здания школы, дождь уже кончается, а бархатцы, помятые и сломленные, выглядывают из кашпо. Макс проходится по ним пальцами, думая, что сейчас у нее много общего с этими несчастными, потрепанными волей случая цветами.       Через пару дней те расцветают еще отчаяннее, чем раньше.