(бейся, сердце) время биться

      — Я тебя люблю так, что зубы сводит, — слова терпкие и горькие, а еще липкие, прилипают к небу, поэтому она их и не выдыхает, молча стоит рядом, как глупая влюбленная идиотка пялясь на лицо напротив.       Поэтому Макс, стиснув эти самые чертовы зубы, молчит.       — И даже сама не понимаю, за что.       И это она тоже не произносит.       Ее выдают пальцы — глупые, глупые пальцы, которыми она с нежностью цепляет чужую ладонь, изучает старательно легкие мозоли от муторной писанины и напряженные суставы и мышцы от долгого сидения за компьютером.       Ее спину тоже сводит — с ним этим хочется делиться.       Порой Макс кажется, что ее жизнь катится куда-то по инерции и катится в чертову бездну.       Куда-то похуже Изнанки.       Куда-то, откуда нет возможности выбраться.       Быть может, туда, где сейчас половина ее семейки — Билли, его отец и ее отец тоже.       Нил ей не отец — однажды она говорит это ему, твердо, четко и с той секунды ни разу не предает эту мысль. Даже на чертовых похоронах, куда приглашают и ее, и маму.       Мама ей больше не звонит — экономит деньги за оплату счетов и всем своим видом показывает, что ждет ее лично.       Ее, Питч и Элли.       Не Джейка.       Джейкоб ей не нравится до сих пор, но мама лишь упрямо поджимает губы и хмурится, но молчит, — как тогда, когда Нил разрисовывал кожу Билли синяками разной степени тяжести, а ее саму рвал на части неосторожно — или все же очень даже расчетливо — брошенными словами, что всегда били горько и наотмашь.       Сам Нил Харгроув был — горько и наотмашь.       Макс не поехала, в отличие от матери.       Нил ей не отец, — лишь повторила упрямо то, в чем призналась и что когда-то пообещала другому человеку.       Она знает, что он вновь чуть отращивает волосы, и нет возможности убедиться-проверить-прочувствовать, но всякий раз на работе Майк Уилер недовольно жалуется на увеличившиеся расходы шампуня из-за собственной прихоти.       А у них ведь, возможно, скоро будет ребенок — вот ведь расходы вырастут.       Майк всегда лишь закатывает глаза, — она знает, знает, знает, — и оглушительно звеняще усмехается.       Макс молчит.       Чувствует, как промерзает спина под свитером, под одеждой пляшет лихой осенний ветер, неожиданно холодный, мерзко-влажный, прелый точно листва, гниющая под колесами автомобилей и яркими пятнами расплывающаяся в лужах. Наверняка яркими-яркими, пестрыми, алым, золотым и изумрудным — Макс представляет.       Дыхание смешивается с сигаретным дымом, и ее персональную темноту расцвечивает его сизыми отблесками, она тлеет по краям и плавится точно свечной воск.       Макс плавится точно свечной воск.       Подушечки пальцев с нежностью изучают чужую погрубевшую чуть с годами и сухую от мороза кожу.       От большого пальца к костяшке указательного — маленький стекольный шрамик, шелковистый след от шариковой ручки, пара царапин от чертовой иголки для письма на Брайле и —       — ссохшийся след от краски между средним и безымянным обжигает сильнее, чем если бы там было кольцо.       Спину прошивает резко, и приходится оторвать ладонь, схватиться за спасительную сигарету, задохнуться ее ароматом, лишь бы хоть немного протрезветь.       Уиллу не нужно кольцо, чтобы Майк принадлежал ему безвозвратно.       Ему даже не нужен этот чертов след от краски, нечаянный мазок, оставленный им, вероятно, в порыве вдохновения, когда Уилер перед работой забрел в мастерскую.       Майк и без того целиком и полностью его.       Макс знает — для этого ей тоже не нужны чертовы глаза.       Майк и без того целиком и полностью ее.       Стоит плечом к плечу, на расстоянии скрещенных тлеющих в темноте огоньков сигарет, сквозь года, сквозь проблемы разной степени тяжести, сквозь ненависть — чаще всего друг к другу.       Сквозь любовь — тоже чаще всего друг к другу.       И именно поэтому она молчит.       Наконец захлопывает свой чертов рот.       Выполняет еще одно данное ему обещание.       Ему, Майку Уилеру.       — Представляешь, Уилл думает, что нам рано обустраивать детскую! Еще и ворчит, что мне будто бы на работе детей недостаточно, но это ведь другое, уж ты-то меня должна понять, — и в ее персональной звенящей тишине все же Майк не затыкается ни на секунду.       Макс стискивает зубы.       — Эй, ведьма! — и как же он ее до хрипящего шепота, до кислотной злости раздражает. — Что с тобой?       — Извини, я… я еще не проснулась, — тянет в осторожной улыбке краешек губ. Ее утро начинается с хриплого кашля, с горьких детских микстур и отчаянных уговоров — Элли подцепляет в детском саду простуду, но отчаянно рвется туда к подружкам и отчаянно рвется подальше от лекарств.       В ее настырном упрямстве Макс видится она сама, чуть смягченная, сглаженная теплым характером Джейка.       У нее его нос и улыбка — Макс знает.       У нее ее глаза (когда-то ее глаза) и форма лица — Макс знает.       Макс видела.       Внутри свербит от боли.       — Да, точно, ты говорила, — в голосе Майка вдруг слышится тревога. — Как там Элли? Ты точно не хочешь свалить к ней?       — Я знаю, что и так тебя подвожу, Уилер, перестань играть во всеобщую нянечку. Уилл прав, тебе бы пока наслаждаться своими школьниками.       — Эй, Мэйфилд, Элли мне куда дороже школяров. И ты. Ты тоже.       Лучше бы Майк Уилер тоже наконец захлопнул свой чертов рот, как обещал ей когда-то. Майк свои обещания выполняет, но выборочно, те, что ему не нравятся, предпочитает игнорировать, например по-прежнему остается рядом, несмотря на то, сколько раз она предлагала ему свалить нахрен из ее жизни.       Не быть, не быть рядом, не сводить с ума заботой и этим чертовым пониманием.       Макс стискивает зубы — Макс стискивает пальцами влажный от дождя, испещренный полопавшейся краской перилла лестницы эвакуационного выхода.       — Заткнись, Уилер.       — И все такая же вредная, — усмехается Майк, покачиваясь на пятках, — по периллам идет нервная дрожь. Спину сводит от напряжения. — Ты вообще отдыхаешь?       — Признавайся, ты просто хочешь узнать, трахаюсь ли я.       — Что? — она уверена, что сейчас Майк невинно хлопает ресницами, знает — те настолько длинные, что чернильными лучиками разрезают кожу на щеках, все еще исколотую веснушками, как его ежедневники и списки дел — заметками на Брайле. — Это не я, Уилл за тебя переживает.       — Уилл? Не ври, уж ему точно нет дела до того, с кем я трахаюсь, — если это не ты.       Макс помнит тот злой обиженный взгляд.       Макс помнит те поцелуи. Исколотые пальцы, стискивающие ее ребра.       Весь Майк Уилер словно исколот этой жизнью, немножко ей распят, но — справляется.       Настает ее очередь его за это ненавидеть.       Настает ее очередь его за это любить.       И кажется, что сердце вот-вот пойдет трещинами, не в силах вместить в себя столько любви, столько едкой колючей боли, но всю жизнь ей нести этот крест — Лукас, Джейн, Майк, Джейк, Элли.       Ее Элли.       Ее маленькое сокровище.       И кажется, что сердце вот-вот пойдет трещинами, потому что нельзя так сильно любить этот кашляющий и чихающий комочек, чертовски искренний, слишком на нее саму похожий.       Порой Макс кажется, что себя-то она ненавидит. За все ошибки, за все эти случайные (специальные) влюбленности, каждая из которых прошивает сердце болью и дрожью позвоночник, от каждой ломит пальцы и сводит зубы.       Малышка, если ты хоть сколько-нибудь похожа не только упрямством и вздернутым носом, этими когда-то ее глазами, малышка, как же ты будешь страдать.       И за это Макс себя тоже ненавидит.       Но Элли — Элли любит.       В ее сердце столько этой чертовой любви, что впору задохнуться.       Но Макс отчаянно делает вдох, упорно стискивая зубы — еще чуть-чуть и трещинами пойдут уже они.       — Эй, ведьма, — голос Уилера слишком больно-ласковый, это разбивает на осколки ее чертово сердце, неспособное вместить себя столько. Это — слишком.       Сам Майк — слишком.       — Ну что ты? Может, тебе, и правда, лучше поехать домой? Я могу вызвать такси, — его голос точно тот, каким он говорит со школьниками — потерянными подростками, у которых впереди странная непонятная жизнь, которую как-то надо жить, а ты даже дальнейшую дорогу рассмотреть не в силах.       Потому что окружает тебя бесконечная плотная липкая темнота.       — Хватит, — жалобно тянет она, взмахивая рукой, и вновь случайно касается его ладони.       Окурок мокнет в луже давным-давно, потому что они здесь не для этого.       Никогда не для этого.       Ее выдают пальцы — глупые, глупые пальцы, которые Макс резко испуганно отдергивает, и темноту разрезает шумный выдох Уилера.       — Макс? — голос пропитан нестерпимой нежностью, и он сам находит ее ладонь своей, оглаживает почти невесомо, слишком осторожно, слишком искренне. — Макс, давай подышим? Давай — раз — и вдох, — Уилер тянет ее сведенные судорогой пальцы к хлопковой рубашке, к тому, что прячется под плотной тканью, за кожей и под ребрами.       Его сердце, что мерно бьется и — разбиваться не планирует.       Макс вторит ему — грудные клетки поднимаются в унисон.       — Два — выдох, — и опускаются тоже.       Еще пара вдохов и чуть разжимается челюсть, она в силах наконец сглотнуть вязкую горчащую слюну. Пальцы отбивают нервную дробь по чужим ребрам.       Неистово бьющееся сердце сбивает с ритма, но Майк сильнее стискивает ее ладонь, прижимая к своей груди.       — Давай еще, вдох и — выдох.       Узел чуть распускается.       Они не раз так спасали друг друга, буквально выдергивая из когтистых лап темноты, но каждый раз Макс помогает как само собой разумеющееся, а направленную в ее сторону заботой считает жалкой иллюзией, глупой обманкой, что не несет за собой ничего, кроме насмешки.       — Макс, — все еще нестерпимая нежность. — Помнишь, ты не одна? — Майк наверняка имеет в виду то, что ей необязательно справляться в одиночку, но Макс знает — да, она не одна.       У нее есть Элли.       И она в ответе перед этим кашляющим и чихающим комком, она обязана ту спасти — хотя бы от себя.       И от себя самой тоже.       — Да, да, — рассеянно соглашается она, продолжая греть замерзшие пальцы о чужую рубашку. Майк не отпускает.       — Не забывай о себе заботиться, хорошо? У тебя ведь всегда рядом Джейк, ну, или я — потрахаться, в отличие от него, предложить не могу, но… — темноту прорезает его усмешкой.       Макс хочется его по этой самой груди ударить.       Макс хочется к ней прижаться.       И — никогда не отпускать.       — Я хочу развестись, Уилер. Я долго думала и… к черту, я не могу так больше.       — Оу, — растерянно выдыхает Уилер, но скорее для приличия — конечно же он догадывался. — Ты уже обсуждала это с Джейком?       — Нет, я… я только тебе сказала, я…       — Все хорошо, — выдыхает Майк ей уже в макушку, прижимая к себе в крепких объятиях. — Все обязательно будет хорошо, Мэйфилд, слышишь? Я рядом и я на твоей стороне. Ты… ты молодец.       Его исколотые пальцы вновь стискивают ее ребра.       А Макс — Макс стискивает зубы.

* * *

      Он укладывает Элли спать, пока на кухне ее пальцы осторожно кружат над плитой, Макс заваривает крепкий кофе с корицей и апельсином, чтобы смягчить горечь.       Эту горечь ей никак не смягчить — Джейк возвращается на кухню, она мягко оглаживает его трехдневную щетину, что искалывает кожу.       Ее темноту так легко обмануть.       У него вихрастые волосы, чуть отросшие уже после стрижки, тоже плотные, но легкие, а губы мягкие и пухлые, обжигающе-горячие.       Макс прячется в его объятиях, чувствуя этот теплый, терпко-цитрусовый, как ее кофе, поцелуй, мягкий, ни капли не страстный, скорее, полный заботы и того самого солнца, которого ей столь не хватало долгие годы после смерти Билли.       Джейк знает то, что с ней произошло, лишь в общих чертах, но всегда предельно осторожен и мягок, точно теплое пуховое одеяло, окутывает ее целиком.       И пальцы цепляются за широкие надежные плечи, столь непохожие на те узкие и ломкие, но не менее надежные.       Ее темноту так легко обмануть.       Так легко представить, что вместо редких родинок его кожа испещрена веснушками, что лучики ресниц раскалывают щеки, что его глаза точно такие же слепые, как ее собственные.       Его выдает лишь кольцо на безымянном и отсутствие мазка краски — жалкая пародия.       Потому что Уиллу не нужно кольцо, чтобы Майк принадлежал ему безвозвратно.       А ее сердце щемит от любви, которой слишком много — слишком много для нее одной.       — Джейки, — почти ласково тянет она, разрывая поцелуй. — Нам нужно поговорить.       Кофе с корицей пригодится — им предстоит долгий разговор.       — Да, дорогая, я знаю, — голос Джейкоба теряет прежнюю мягкость. В нем прячется что-то ломкое и больное.       Им предстоит бессонная ночь.       От кошмаров в это раз Макс прячется в детской на кровати Элли.       Та кашляет сквозь сон, содрогаясь, и ей остается лишь плотнее кутать ту в теплое одеяло, прижимая к своей груди.       Макс стискивает зубы, глотая слезы, от которых мокнет простыня.       Малышка, как же ты будешь страдать.       И в этот раз Макс о себе.