В режиме исследования

             Уэнсдей издала короткий скулящий звук, зажмурилась и прикусила косточку на запястье, громко засопев. Удовольствие выкручивало дрожью, выжимало досуха, Ксавье между её ног, такой живой в ворохе чёрных простыней, — сама покорность, до трясущихся поджилок желающая быть ближе к ней.              Он мелко выцеловывал неровные дуги от её согнутого колена до бедра и обратно — уже по другой ноге. Старательно избегал полоску ткани, на пару тонов темнее нужного от вязкой горячей влаги, дразнил и кусал, притираясь виском к выступающим суставам. Обхватывал ладонями, большими и тёплыми, сжимал и царапал, жадно ловя каждый сбитый выдох, в тишине комнаты громкий до гудения крови в ушах.              Стонов от Аддамс обычно было не дождаться, но Ксавье оказался на редкость упёртым и каждый раз пытался вытянуть из неё что-то весомее нетерпеливого сопения. Уткнулся лбом в её колено, с нажимом провёл по голени, задевая кромку белых низких чулок — единственная одежда, которая осталась на ней, не считая простого кружева на груди и бёдрах, и снова укусил, до отметки, до следа, в каком-то необъяснимо нелепом порыве присвоения. Уэнсдей нахмурилась и протянула руку.              Ухватилась за собранные в пучок волосы на его затылке, растрепала сильнее прежнего и надавила, напоминая, что у неё не так много терпения для всех его игр.              И он, покорный мальчик, влюблённый в неё так безоглядно честно, оглушительно мило, удушающе глупо, повиновался, опустил голову и губами коснулся ажурной резинки, соскальзывая ниже. Прижался сквозь ткань, застонал сам и языком вычертил упругий круг, надавливая и растапливая.              Уэнсдей титаническими усилиями пригвоздила лопатки к матрасу, чтобы не выгнуться навстречу, чтобы не попросить.              Он ей — преданнее щенка.              Он ей — костью поперёк горла в худшие из дней.              Он ей — до дрожащих связок в выкручивающем блаженстве, жарко и вязко, грязно и верно.              Воздух в трахее вибрировал, сотрясая. Хрипел за грудиной, подначивал взбунтовавшуюся липкую и горячую кровь. Будто алое кипящее месиво в ней напрочь скрыло ватерлинию, захлёстывая, и корабль её самообладания стремительно идёт ко дну.              И первое падение случилось позорно быстро.              Под сомкнутыми веками растекался пролитый бензин, от удовольствия становилось дурно. И особенно, вдвойне, когда накрыло осознанием, что Торп, в сущности, ещё ничего толком не сделал.              Проклятье. Это слишком вкусная пища для его самодовольства. Уэнсдей нужно быть осторожнее. И терпеливее.              Даже если невозможно было оставаться в равнодушном покое, когда Ксавье целовал её губы. Любые из.              Тихий смех она скорее почувствовала, чем услышала. Низ живота сотрясло сначала рокочущим звуком, а потом — плоским движением языка. Слюна смешивалась, бельё можно было выжимать. Ксавье не спешил избавляться — играл по её правилам и не игнорировал свои.              Уэнсдей готова была раскрошиться на части от этой бестактной откровенности.              Её обезоруживало собственное навязчивое желание изучить всё, что мог предложить ей Ксавье и его всего, не страшась ни реакции, ни последствий. Особенно — когда он поднял на неё глаза со своего места и, игнорируя все требования, медленно поцеловал, как будто напротив его рта был её рот, а не её вымокшее от возбуждения бельё. Дурацкая смесь нежности и похоти. Совершенно ненужная, но такая приятная ласка.              Аддамс прикрыла глаза, терпеливо выжидая, когда он вернётся к прерванному. Чужие пальцы, длинные и сильные, надавили на самое чувствительное, обводя по кругу. Бёдра заёрзали сами собой, стремясь то ли оттолкнуть настойчивое прикосновение, то ли наоборот — прижаться к нему как можно ближе.              Ксавье успокаивающе пошипел, ловя её чуть выше колена и заземляя, и снова подставил под свой язык:              — Тш-ш...              Усмехнулся, трескуче, тихо, и свободной рукой щёлкнул ажурной резинкой, привлекая внимание.              Уэнсдей распахнула глаза и вперилась в него свирепым взглядом. Он забывался. И это было недопустимо.              Но стоило только разомкнуть губы для очередной колкости, для очередного напоминания, зачем он здесь, голый по пояс, но перед ней — до костей, как Торп с готовностью нырнул обратно, сразу же кусая до прострелившего позвоночник током импульса.              Уэнсдей ахнула, подавившись воздухом и неозвученными проклятиями.              Всё-таки несдержанно выгнулась и всей ладонью вцепилась в чужой затылок. Ногти раздирали обтягивающую череп кожу и путали волосы. Торп захныкал от боли и в отместку сильнее сомкнул зубы.              Трение о ткань, помноженное на взыгравшую строптивость, выкрутили нервы до предела.              Уэнсдей давила мычание, вгрызаясь в нижнюю губу. Одна рука удерживала голову Ксавье, вторая — лихорадочно изгибалась и металась по постели, не зная, за что схватиться. Чёрные простыни собирались комом в напряжённом кулаке. Взгляд глаза в глаза ударил под дых.              Ксавье смотрел на неё. Исподлобья, непривычно снизу вверх, внимательно и изучающе. Никакой лёгкой дружеской небрежности, так отчаянно демонстрируемой всё остальное время, только чувство, только оголённое искрящееся желание. Если бы его рот не был занят, он непременно отпустил бы провокационную шутку. Аддамс удовлетворённо хмыкнула, радуясь, что он не мог.              Проследила за тем, как он убрал от неё руки и спустился дрожащими касаниями по своему телу вниз. Наспех расстегнул форменные брюки и стащил вместе с бельём. Это было странно — видеть его обнажённым, самой будучи хоть в каком-то подобии одежды. Уэнсдей позволила. Кивнула, стараясь не вглядываться в чужую недвусмысленную твёрдость, скрытую тенями тел и сбитого одеяла, и могла только представить, как сгустилась и заклубилась тьма в её глазах. Ксавье вернул обе ладони, оглаживая длину её ног, находиться между которыми сейчас было для него всем.              Аддамс разжала хватку на чёрной ткани, вывернула руку под лопатки и на ощупь с небрежной грацией щёлкнула застёжкой. Стянула кружево и отбросила прочь, даже не следя, куда. Откровение за откровение, только чтобы уравнять шансы. Чулки оставались из принципа. Бесполезный мокрый кусочек ткани на её бёдрах — тоже. Так было интереснее.              Торп застонал в её кожу, в неё, от такой картины. В конце концов, он всё ещё был мальчиком, влюблённым и жаждущим. Хотел кинуться выше, к мягким полусферам, но маленькая ладонь вернулась на затылок и надавила, побуждая. Пришлось удвоить усилия, работая языком и губами так, что сводило скулы. Сорвавшийся тремор Аддамс был более чем достойной наградой.              — Второй раз? — издёвка всё-таки выпорхнула из горла. И следом за ней скатился тихий смех, разделённый с восхищённым вздохом, — Ты такая чувствительная...              Ответом ему было молчание и сильное чувство холода и злобы в её взгляде. Чернеющие колдовские глаза пронизывали насквозь, забирались в полость рёбер и царапали с изнанки. Уличённая в слабости, Уэнсдей издала горловой рык, тихий, озлобленный. Почти демонический стон — единственный, на который Ксавье мог рассчитывать — чистой ярости и ненависти непонятно к кому из них. Уэнсдей ничего не сказала. Пронзила вниманием, как будто насквозь и навылет — это её единственная цель. Молчала в гневе, выглядя до очарования сердитой в своей страсти. Невероятная.              Она всё ещё следила за ним, мрачно, как будто тьма до сих пор бунтовалась в ней вместе со вскипевшей кровью, но уже не так интенсивно и угрожающе. В её горле мёрзли слова и выбитое придыханием:              — Ксавье...              Разлетелось невысказанным. Уэнсдей не просила. И уж точно не умоляла. Её глаза казались пустотой небытия, она смотрела прямо в душу, и — проклятье! — даже в молчаливом призыве казалось самым страшным преступлением не подчиниться. Ксавье длинно выдохнул, облизывая губы. Скулы и подбородок блестели. Он был так слаб перед ней.              Что бы она ни сказала ему... он будет слушать.              Что бы она ни приказала ему... он будет делать.              Этого оказалось достаточно, чтобы Торп вжался лбом в мягкий дрожащий живот и вслепую ткнулся, целуя куда придётся. Ему нужно было пару мгновений, чтобы перевести дух. Собственное возбуждение тянуло и пульсировало, пришлось облегчить сумасшествие: оторвать одну руку от бедра Уэнсдей и опустить к себе, сжимая и поглаживая. Довольный стон заглушил протестующий звук, от которого по чужой груди вниз сотряслась вибрация.              — О, сжалься, — фыркнул он, кусая под пупком. — Ты кончила уже два раза, Аддамс.              Что она могла ему ответить на это? Ксавье выжимал из неё оргазм за оргазмом, пробуя и смакуя, грохотал по всем срезам души чёртовым локомотивом и так любезно не просил ничего взамен, что дать ему возможность довести себя до края своей же рукой, пока его рот находится на ней в самом великолепном и приятном занятии, — это не самая страшная жертва, на которую она могла бы пойти.              Но бёдрами выжидательно всё же повела, рисуя неровный полукруг. Сжала покрепче зубы на очередном смешке в свою кожу. Нетерпение щипало позвоночник, ёрзало по нервным окончаниям и неприятно щекотало, требуя вернуть прерванное удовольствие.              — Чёрт, Уэнс, да сколько же в тебе... м-мх.              Уколоть до конца не получилось — Уэнсдей упёрлась пятками в матрас, оторвала низ спины и чужой рот толкнула навстречу, затыкая. В голову вцепилась уже двумя руками, чтобы наверняка. Торп зажмурился и застонал. То ли от того, как его зубы столкнулись с её костью сквозь плоть и ткань, то ли от слишком интенсивного сжатия себя внизу, то ли от всего вместе. От влажных хлюпающих звуков не спасало даже бельё: всё было до бесстыдства очевидно.              Уэнсдей закатила глаза, заелозила, не в силах оставаться на месте. Выгнулась, когда чужие пальцы потянулись и вслепую сжали грудь, растерянно хватая и перекручивая. Прикусила щёку с внутренней стороны, чтобы позорное хныканье не вырвалось наружу. Казалось, что в предвкушении вибрировало каждое сухожилие, каждый нерв раскалился добела и перетянутая струна собственной хвалёной выдержки готова была лопнуть в третий раз.              Такое запредельное удовольствие смазывало мир по краям, разбирало его на слои, и противиться этому отчего-то даже под страхом смерти не хотелось. Устремить внимание вниз стало ошибкой, до фатального, до непоправимого.              Ксавье, взъерошенный и раскрасневшийся, мокрый от усердия и от неё, срывался на хрипы и звериные полурыки, потерявшись в сплетении удушливого сумасшествия. Его предплечье судорожно двигалось вверх и вниз под животом, картинка смазывалась, виделась нечётко в реальности, но до безобразия очевидно в понимании. Аддамс глухо пожалела, что не хватает рук: порыв расцарапать ему спину и плечи обжёг солнечное сплетение совсем уж жадно. Зубы тоже загудели — не иначе как из солидарности — от хлёсткого желания вонзиться в дрожащее горло до кровоподтёков.              Стон закупорил собственное. С трудом подавленный и невыпущенный наружу, он тлел на корне языка вместе с ощущением, что где-то рядом последняя капля — и пропасть. Морок расширившихся зрачков цеплялся за такой же напротив, спаянный намертво, прочно.              Ксавье взглядом умолял её о пощаде, пока вжимался в бельё, самозабвенно высасывая из неё самообладание. И когда отнял руку от груди, царапнув мягкость кожи, когда оторвал рот, сбил полоску ткани в сторону и приник к голому и влажному с ещё большим остервенением и голодом, Уэнсдей подбросило на постели.              Она накрыла ладонью его глаза, пряча в первую очередь себя, потому что это было уже слишком, выдержать такое — это слишком. Контакт плоти и плоти разматывал окончательно, уничтожал и сжигал. Противиться сил не было и падение предстало единственно верным исходом.              Её перемололо третий раз, теперь уже — без права восстановления. Аддамс смутно отдавала себе отчёт, что заметалась подстреленной (но недобитой) птицей по постели, что Ксавье ловил и удерживал её двумя руками, не переставая вылизывать, и сам кончил вот так, не касаясь себя и толкаясь в пустоту. Он дрожал с ней в унисон, тяжело дышал, но не остановился ни на секунду, доводя удовольствие до боли, до того, что вынести его уже не было сил.              Уэнсдей ахнула, на пике выгибаясь до хруста позвонков и запрокинутой к потолку головы. Звук получился тихим, скулящим и быстрым. Точно контроль, убежавший на это короткое мгновение из рук, и возвращённый сразу же, как только пальцы снова сжались в чужих волосах, потянув до того, точно хотели содрать скальп.              Торп укусил её за бедро, достаточно сильно, чтобы боль пронзила и без того ободранные нервы. Сотрясаясь всем телом, она оттолкнула его прочь, со свистом жадно втягивая раскалённый воздух и раздувая ноздри. По вискам вместе с жаром стекала мягкая, обезоруживающая слабость.              Всё тело приятно гудело, превращаясь в бесформенное и бескостное нечто. Разлепить глаза получилось не сразу. Но как только удалось — сразу захотелось закатить их как можно дальше, желательно, к самому мозгу.              Ксавье всё так же лежал между её ног, подперев одной рукой щёку и пальцами другой рисуя непонятные узоры на тазовых костях. Таращился с такой глупой и счастливой улыбкой, что становилось тошно.              — Хватит самодовольствоваться, — голос подвёл и не позволил огрызнуться в полную силу. Пришлось сглотнуть сухой комок и смочить губы, выдавая своё состояние с потрохами, — Любой мог сделать это.              — Конечно. Совсем не потому что я тебе нравлюсь.              Конечно, он ей не поверил. Конечно, он вогнал ответную издёвку под самые рёбра, так, что что-то подозрительно ёкнуло и закоротило. Аддамс нахмурилась. Хотела податься вперёд и вонзить в порозовевшую кожу ногти, но парень внезапно зашевелился. Прежде чем соскользнуть с постели, звонко чмокнул: сначала в живот, а потом — в левое колено, словно завершающий штрих всей сцены.              Поднялся на ноги, бесстрашно повернулся к ней спиной, и потянулся из стороны в сторону, разминая затёкшие мышцы. Довольно зевнул и прошёлся почёсывающими движениями по животу, смазывая остатки белёсой влаги. Босой прошлёпал по комнате к своему рюкзаку и выудил пачку салфеток, с педантичной неторопливостью принимаясь приводить себя в порядок.              Аддамс приподнялась на локтях и наклонила голову к плечу, не понимая примерно ничего. Посмотрела на опустевшее изножье и поморщилась: постельное бельё определённо нужно будет отнести в прачечную. Они оба для этого хорошо постарались.              Буравила настойчивым вниманием высокую фигуру, не стесняясь оглаживать взглядом все доступные изгибы и округлости. Облизала губы снова, представляя, каких чудесных красок, лиловых и багровых, она может добавить на бледный холст его кожи. Зубы и кончики пальцев призывно зудели. Успокоившееся было возбуждение вновь лениво шевельнулось, напоминая о себе.              Вид Ксавье, одетого только в её укусы и царапины от ногтей, завораживал и будоражил сознание даже в простом представлении, выпущенной на волю фантазии. Ох... всё это, все эти следы, они смотрелись бы на нём, на его коже, плотно обтягивающей тощие кости, так... хорошо. Сердце пропустило удар и забилось быстрее, грохоча кровью в ушах.              К его чести, Торп не стеснялся своей наготы добрых пару минут, будто бы специально, будто бы знал. Уэнсдей разглядывала его глубоко и в упор, и не могла насытиться. Может быть, именно поэтому она нахмурилась ещё больше, до глубокой складки между бровями, когда он наклонился и подхватил свои боксеры вместе с форменными штанами, лениво их натягивая и оставляя вторые болтаться расстёгнутыми низко на бёдрах.              Он выбросил скомканные салфетки в мусорное ведро под её столом и ухватился за висящую на спинке кресла рубашку. Желание иметь его всего до сих пор было с ней, с Уэнсдей, и оно становилось всё более густым и голодным.              Куда она его такого отпустит?              Ксавье вскинул брови, когда Аддамс вскочила с кровати, игнорируя подогнувшиеся в первый момент колени. Шагнула к нему и вцепилась в свободный край рубашки. Без труда выдернула её из слабой хватки, скомкала и со всем презрением отбросила вон. Никак не отреагировала на возмущённый выдох и лишь подцепила шлёвки чужих брюк.              Потянула на себя и отступила сама, обратно к разобранной постели. Дотащила Ксавье, звеня его расстёгнутым ремнём, и за мгновение, как упасть спиной вперёд, развернула и толкнула в грудь его. От неожиданности он послушно сел, отпружинив от матраса, а потом опустился и на лопатки, когда маленькие ладони со всей силой надавили на плечи.              — Уэнсдей, чт...              — Мы не закончили.              Она припечатала, не дав задать вопрос до конца. Наступала, заставляя отползти выше и полностью улечься на подушки. Задумчиво покусала нижнюю губу, упёршись острым коленом в край постели, и небрежно стянула мокрое и холодное бельё, особо не видя в нём смысла и раньше, теперь же окончательно признав его бесполезность.              Ксавье довольно хмыкнул и подтащил её ближе, сжав ладонями зад. Заворожённо проследил, как она перебросила через него ногу и уселась сверху, и покорно приподнял таз, позволяя вновь стянуть одежду.              Не удержавшись, поддел, припоминая её состояние ещё пару минут назад, вычертил большими пальцами дуги на боках и демонстративно толкнулся до влажного шлепка плоти о плоть:              — Думаешь, в тебе хватит сил ещё на один раунд?              Уэнсдей прикрыла глаза, успокаивая раздражение. Недовольно засопела, убеждая себя, что отрезать Торпу язык будет неразумно, потому как он находит ему вполне достойное применение, когда не болтает и не несёт всякую чушь. Вогнала ногти в натянутую кожу на его груди, оцарапав, и прошипела:              — Замолчи.              Решив не спорить, не переубеждать и не разбрасываться обещаниями, что сил у неё хватит (и даже не на один раз), что она вымотает его до предсмертной агонии, Аддамс хищником кинулась вниз и что есть силы сомкнула челюсти на стыке чужой шеи и плеча. Ксавье под ней испуганно ахнул, протяжно-хнычуще застонал и снова толкнулся, давая в полной мере ощутить своё набирающее силу желание.              Уэнсдей мстительно улыбнулась, не разжимая укус. Такой он нравился ей гораздо больше. Не то чтобы ему нужно было знать об этом хоть в каком-то виде. Но всё же.