В режиме исследования

             Ксавье толкнул рассохшуюся дверь своей студии и отступил на полшага, галантно пропуская Уэнсдей внутрь. В других обстоятельствах она бы не рискнула так просто и опрометчиво поворачиваться к нему спиной, но сейчас позволила соблюсти правила приличия и шагнула в темноту. Под потолком через мгновение вспыхнула и загудела лампочка.              Вычищенное до блеска на время вынужденного перерыва пространство снова обрастало творческим беспорядком. Но, по крайней мере, не было пыли и мусора. Зато явно была небольшая перестановка и подозрительно свободное место в одном из углов. Словно там предполагалось нахождение чего-то, чего пока Торпу не удалось притащить, и сейчас лишь ютились большие деревянные поддоны. Где-то снаружи гудел генератор, не позволяя сгуститься тишине.              Ксавье обогнул замершую едва ли не на пороге Аддамс и по-хозяйски прошёл вглубь студии. Одёрнул свой чёрный свитер в мелкую вязь и небрежно бросил через плечо, пока скидывал с одного из столов ворох подушек и одеял прямо на широкие плоские ящики:              — Я заказал футон перед началом учёбы, но его до сих пор не доставили. Почему-то Амазон в последнее время любит капризничать.              Его нервный смешок к последней реплике Уэнсдей проигнорировала. Как и собственный вопрос, о каком «амазон» он вообще говорил.              Наклонила голову к плечу, наблюдая. Кажется, Ксавье находился в фазе гнездования. Объяснить иначе его попытки соорудить что-то мягкое и уютное из имеющихся тряпок у неё не получалось. Не то чтобы её вообще беспокоил вопрос удобства. Но если ему так хотелось... Уэнсдей позволила.              Пока Торп возился, взбивая подушки, она осмотрелась. Лампочка пару раз мигнула, после выравнивая свет. В самом тёмном углу комнаты, поближе к двери, лежали сваленные друг на друга холсты и стопки бумаг. Поверх был небрежно наброшен утащенный невесть откуда кусок брезента. Очевидно, все изображения хайда: она увидела кусочек картины с когтистой лапой.              Очевидно, от них собирались избавиться. Уэнсдей надеялась, что это будет как минимум ритуальный костёр.              Она подошла ближе, но покрывало не сдёрнула. Наоборот, потянула за угол, старательно пряча все напоминания. Это было уже в прошлом. Это было больше неважно.              Краем глаза заметила, что Ксавье напрягся, следя за ней. Не желая провоцировать ни вопросы, ни оправдания, Аддамс шагнула к центру комнаты и бесстрастно заметила:              — Твой сарай изменился с прошлого семестра.              — Студия, — педантично поправил её Торп, едва не задрав нос, и похлопал по самой большой подушке, будто завершающий штрих.              Уэнсдей выгнула бровь и окатила его нечитаемым взглядом. Вздёрнула подбородок, откровенно провоцируя. И упрямо повторила:              — Сарай. Если что-то выглядит как утка и крякает как утка, то, вероятнее всего, это и есть утка.              Парень на такое только фыркнул и длинно моргнул, наверняка закатив глаза под сомкнутыми веками. Собирался уже махнуть рукой в качестве приглашения, но Уэнсдей подошла сама и, игнорируя его вежливость, забралась на старательно укрытые толстым одеялом поддоны. Устроилась поудобнее, частично порушив наскоро собранное гнездо, и подобрала под себя ноги, не считая нужным снимать обувь.              Торп закатил глаза. Снова. И на этот раз — даже не пытался скрыть.              Впрочем, он всё равно в следующую секунду улыбнулся, проследив, как небрежно Аддамс одёрнула подол юбки, закрывая колени. И полез куда-то под стол, переворачивая стоящий вверх дном фанерный ящик. Что-то пробормотал себе под нос и вытащил на свет начатую упаковку каких-то жестяных банок. Распрямился, нелепо возвышаясь над Уэнсдей и гордо указал:              — Вот.              Аддамс нахмурилась, не понимая причины такой радости. Не сдвинулась с места и даже не вытянула шею, чтобы получше рассмотреть, лишь поёрзала, откидываясь спиной на подушку.              Спросила, поглядывая снизу вверх и желая, чтобы парень уже сел рядом, потому что от такой расстановки тел в пространстве было некомфортно (и признаваться в этом вслух она, конечно же, не собиралась):              — Что это?              — BUD Light, — Ксавье пожал плечами с таким видом, словно эти два слова должны были ответить на все вопросы. Зашуршал плотным полиэтиленом, вытаскивая банку, и сел рядом, открывая её с резким шипящим звуком, — Не самая вкусная вещь, но, хей, выбирать в Джерико не приходится...              — Алкоголь запрещён на территории академии, — Уэнсдей повела носом, чувствуя запах хмеля, и нахмурилась. Добавила, стараясь сохранять ровный и незаинтересованный голос, — К тому же, согласно законодательству Соединённых Штатов, спиртные напитки запрещается продавать лицам младше 21 года.              — Ага, — парень кивнул, соглашаясь со всеми замечаниями сразу, и отполз поглубже к стене, пока не упёрся лопатками в мягкий валик, полуложась.              Его очередной глоток прозвучал слишком громко. Уэнсдей начинала закипать.              — Тебе 17, — с нажимом повторила она, злясь то ли на себя, что её распирало любопытство, то ли на Торпа, что он в упор не понимал её намёков.              Или наоборот — понимал слишком хорошо.              Он повернул к ней голову, растянувшись своим длинным телом так, что смотрел на неё сейчас снизу вверх. Улыбнулся, внимательно разглядывая, и медленно облизал губы. Как будто не боялся её дразнить, как будто их отношения больше не представляли угрозы, как будто она больше не была ему угрозой.              Приподнялся на локтях, затаскивая себя на поддоны окончательно. Сел, упёршись спиной в щербатые доски позади себя, и, покрутив банку, снова отпил. Вернувшаяся разница в росте совершенно не радовала. Уэнсдей нравилось смотреть на него сверху.              И ей очень захотелось выбить ему пару суставов, когда он только отмахнулся, пряча улыбку за жестяным ободком, куда от неосторожного движения выплеснулось светлое пиво:              — Не понимаю о чём ты, Уэнсдей.              Она аж подалась к нему, так опрометчиво ведясь на неприкрытую провокацию. И вот с толку сбивало то ли отсутствие показной игривости в голосе Ксавье, то ли собственное неверие, что он может держать себя на равных с ней при живом общении и наедине, но требовательное шипение вышло вполне натуральным — с сопутствующим отхватыванием куска личного пространства и внимания:              — Как ты смог купить и пронести сюда алкоголь?              Она была твёрдо убеждена, что Торп правда не догадывался о причинах её замешательства. И вдвойне терялась от того, как загадочно он усмехнулся и отвёл от неё взгляд, упорно не желая сознаваться.              Ну, право слово, не мог же он в самом деле ей сказать, что упаковок изначально было две, а Кент — хороший парень, да к тому же ещё и лёгкий на подъём! Не мог же он ей сказать, что песня сирен используется не только для спасения школы от восставшего из мёртвых пилигрима, но и для подростковых авантюр. Не мог же он ей сказать, что эта «сделка 50 на 50» была обговорена и продумана ещё до того, как он разобрал свои вещи в новой комнате, а вторая часть дешёвого пива спрятана в зале Белладонны, если от неё вообще что-то ещё осталось к настоящему моменту...              Ксавье дёрнул плечом, как будто сбрасывал излишнее пытливое внимание. Сделал ещё глоток и беспечно спросил, покосившись на буравившую его тяжёлым взглядом Аддамс:              — Как прошли твои каникулы?              — Мы говорили об этом в переписке. И ты не ответил на вопрос.              За время перерыва они действительно переписывались. И Уэнсдей даже первая отправила открывающее чат сообщение. Ксавье честно пытался быть гордым и отстранённым, но оправдавшиеся надежды и ожидания слишком сильно тянули в сторону исступлённого ликования.              Отданный ей на откуп, он оказался так слаб перед её короткими и сухими предложениями, что в первое время не мог взять телефон в руки, чтобы напечатать адекватный ответ. Приходилось закрывать мессенджер, отходить подальше, делать несколько кругов по комнате, успокаивать бушующие мысли и только потом отвечать — вдумчиво складывая каждое слово одно за другим.              Самой Аддамс знать о таких тонкостях было необязательно. Хотя она наверняка о чём-то догадывалась.              Постепенно Ксавье научился не теряться при общении с ней и начал вести себя более уверенно, чем ещё пару месяцев назад. Слепое обожание и затмевающая сознание влюблённость заметно схлынули, чувства успокоились, но всё же никуда не ушли. Это играло ему на руку: позволяло более здраво подходить к ситуации и оценивать поведение и перспективы каждого из них с рациональной стороны. И значительно увеличивало шансы на успех, иначе как объяснить сидящую рядом Уэнсдей, которая приняла его предложение «затусить вечером вместе», отправленное без особой надежды и больше как шутка, нежели действительно что-то серьёзное.              Признаваться в том, что для него самого это стало неожиданностью, Ксавье не собирался. И потому небрежно бросил, неопределённо вскинув свободной рукой и колыхнув воздух в опасной близости от чужой острой коленки:              — Ну да, но... нужно же как-то поддерживать разговор сейчас. И потом, вдруг ты о чём-то мне не рассказывала, а мне интересно, да и вообще...              — Ксавье, — Аддамс перебила его сквозь зубы, выдыхая зло и со свистом. Напомнила, недовольно хмурясь, и потянулась скрестить руки на груди, — Ты не ответил на мой вопрос.              Очевидно, ему потребовались все силы, чтобы сохранить ровное выражение лица и не засмеяться. Несмотря на то что девушка перед ним вполне натурально могла вскрыть ему горло как банку, которую он сейчас удерживал в ладони, такое её нетерпение всё-таки забавляло. Уэнсдей Аддамс могла сколько угодно наводить жути на окружающих, но стоило ей не получить желаемое в ту же секунду, как мысль о нём пришла ей в голову, и она превращалась в капризного ребёнка. Пусть и поведение от стандартных детских истерик в корне отличалось.              Торп посмотрел на неё с хитрым прищуром, словно ощупывал границы дозволенного. Отпил из банки ещё немного, не отрывая глаз и стойко выдерживая тёмный угрюмый взгляд. И наконец-то сдался, фыркнув:              — Ладно-ладно. В одном из маркетов в Джерико работает женщина, которая согласилась продать нам пиво. Она выглядела сильной и угрожающей, но... внешность бывает обманчива, не так ли?              Это не было ложью. На самом деле это не было и правдой. Это было где-то посередине. Женщина действительно была. И она действительно была выше и шире в плечах и Ксавье, и Кента. И в целом казалось, будто она могла схватить их обоих за шкирки и вышвырнуть к чертям из магазина за попытку купить спиртное. И она действительно продала им две упаковки BUD'а.              То, что сделала она это под влиянием песни сирены, — всего лишь маленькая и незначительная деталь. Ксавье просто опустил её, чтобы не подставлять Кента. И чтобы не провоцировать Уэнсдей, разумеется.              — Это нарушение...              — О, не будь занудой, Аддамс! — он так резко перебил её, что она замерла с открытым ртом, не зная, за что хвататься: за собственную забурлившую от такой наглости ярость или за его растрёпанные волосы, спадающие на лоб из расхлябанного пучка.              Он для верности отмахнулся от неё и сделал непонятное движение, как будто хотел по-дружески толкнуть, но передумал в последний момент, решив всё же не лезть без приглашения в чужое пространство сильнее имеющегося. Это было уже чересчур. Это было неприемлемо. Что он о себе возомнил?              — Тебе нравится это.              Уэнсдей припечатала это так неожиданно, что новый глоток хмеля встал поперёк горла. Пришлось закашляться и переспросить, вытирая губы рукавом свитера:              — Ты про что?              Вектор беседы сместился слишком ощутимо. Аддамс смаковала чужое замешательство, пусть и ударить для этого пришлось по-топорному в лоб. Она согласилась проглотить полуправду про авантюру с дешёвым алкоголем (а то, что Ксавье ей что-то не договаривал, было слишком очевидно), но позволять ему и дальше строить из себя невесть что и не бояться её — уже непозволительная роскошь.              Уэнсдей немного вытянула ноги и тут же снова подобрала к себе, из-за чего ткань юбки сбилась, обнажая тонкую полоску кожи. Скривилась от протянутого пива, отказываясь, сделала вид, что не заметила этот быстрый осколок внимания на её колени, и ответила, цепко следя за реакцией:              — Сила. Её проявление по отношению к тебе. Тебе же это нравится?              Взгляд в упор на него больше не действовал — приходилось добивать неудобными вопросами. Вне логики и тактичности, конечно же, с основной только из собственных предположений и желания выбить равновесие из-под ног.              Ксавье отвёл глаза и заёрзал. Смял пустую банку. И наклонился за новой. Пауза затягивалась, и чем больше секунд проходило в молчании — тем сильнее росло ликование Аддамс.              Она изучала узор вязи на его свитере, кожей чувствуя заискрившую неловкость. Когда Торп наконец-то подал голос, возвращаясь в прежнее положение, он не смотрел на неё, сосредоточенно подцепляя ногтём алюминиевое ушко на крышке и делая вид, что это самое увлекательное и важное занятие на свете:              — Я думал, ты про то, что ты зануда.              Попытка отбиться получилась вялой. Он даже не удосужился бросить ответный вызов взглядом — так, пробурчал что-то себе под нос, не сопротивляясь. Что только сильнее подтверждало верность взятого наугад курса. Уэнсдей почти улыбнулась. И продолжила давить.              — Нет, — буравила настырным вниманием чужой профиль, отмечая, как заиграли желваки и участился пульс. Подождала, пока звук открывшейся банки заполнит паузу, и добавила, — Я про это.              Будь у неё чуть больше терпимости к тактильному контакту, она бы наверняка сделала какую-нибудь нелепость в порядке демонстрации. Ущипнула бы за предплечье или пнула бы носком тяжёлого ботинка по голени. И хотя последний вариант казался довольно привлекательным, но она всё же ограничилась соответствующим оттенком интонации. Она определённо задела нерв. Замечательно.              Ксавье снова поёрзал, сминая под собой одеяло. Сделал глоток, прячась. Так и не отвёл взгляда от ближайшего к ним стола, который уже был завален какими-то набросками. Возможно, созданными в каникулы и любовно привезёнными из дома сюда.              За время перерыва Ксавье рисовал воронов. И, судя по всему, только их. Что же, это всё ещё было лучше, чем хайд. Или она, играющая на виолончели, со вспоротой душой и вывернутой наизнанку сущностью, которую ему так легко удалось разглядеть и вытащить монохромом на холст. Вороны определённо были лучше.              За исключением того, что теперь эти птицы с его альбомов, полотен и въевшихся в кожу угольных следов на пальцах, так причудливо и незнакомо кружили ей голову. Собственное отвлечение заколотило в висках требованием.              Уэнсдей машинально протянула руку, кончиками пальцев скользнув по жестяной горловине банки.              Ксавье охотно отдал ей пиво. И ещё более охотно перевёл тему. Предложил, дёрнув плечом, и коротко улыбнулся, снова находя в себе смелость смотреть на неё:              — Я мог бы достать тебе целую...              Аддамс хмыкнула:              — Не вижу смысла тратить «ценный» ресурс ради одного глотка.              На язвительность он ожидаемо фыркнул. Закатил глаза. И поддел в ответ, легко подхватывая игральную кость:              — Не ожидал, что ты согласишься пить из одной банки. Там же мои микробы и всё такое.              Уэнсдей задумчиво покрутила пиво, взбалтывая. Отхлебнула ещё, поморщившись от водянистого привкуса дешёвого алкоголя. И облизала губы, делая вид, что быстрый чужой взгляд на это движение она тоже не заметила. На попытку вновь ткнуть её носом в собственное занудство только повела головой, усыпляя бдительность и выжидая более выгодной позиции для удара:              — В таком случае напомни мне прополоскать рот, когда я вернусь в комнату.              Торп коротко прыснул. Покачал головой и вдруг распустил волосы. Потянулся к пучку на затылке, стаскивая резинку с прядей на запястье. Небрежно расчесал пальцами и чуть потянул у корней, откидывая голову и довольно жмурясь.              Уэнсдей неотрывно следила за каждым движением, отмечая лёгкую полуулыбку, что легла тенью привычного удовольствия в уголках его губ, сомкнутые глаза и сведённые брови. Вдоль его горла трепыхался пульс, адамово яблоко подпрыгнуло, когда парень сглотнул. Наблюдение за ним в профиль почему-то делало момент в разы интимнее. Мелькнувшее желание попробовать самой, на ощупь и на ощущения, отогнать получилось с трудом.              Но стоило ему перевести на неё взгляд, как Аддамс почувствовала себя словно в крематории — настолько сильно бросило в жар. Не желая признаваться и даже допускать мысль, что так неприкрыто пялилась, она протянула пиво обратно, хмурясь.              Но Торп только улыбнулся и мягко покачал головой, рассыпая волосы ещё сильнее. Пожал плечами и снова согнулся пополам, подцепляя из упаковки на полу новую банку:              — Не стесняйся кусать предложенное яблоко.              Уэнсдей моргнула.              Ксавье был настоящим сокровищем.              Ей даже не пришлось дёргать за ниточки и направлять разговор в нужную сторону, возвращая интересующую тему, — он просто сам положил голову на плаху и отдал ей топор этими словами. Великолепно. Осталось только увести у него землю из-под ног навылет прошибающим:              — Значит, укусы?              Торп замер, вопросительно замычав. Легко открыл банку и нахмурился, смотря на неё и, очевидно, не понимая, в какую ловушку только что угодил. Уэнсдей повторила его взгляд и подняла брови, считая секунды до момента, когда он догадается.              — О... — бинго. Ксавье замялся, тряхнул головой, прячась за распущенными волосами, и буркнул, крепче сжав в ладонях банку, — Это... это просто выражение. Я не подразумевал, ну, укусить кого-то буквально.              Он лгал. У Аддамс создалось прочное впечатление, что он был честен вплоть до части про «выражение». И то не факт. Ксавье отвратительно скрывал свои эмоции. И ещё отвратительнее обманывал её. Теперь же, нащупав брешь, Уэнсдей решительно настроилась расковырять эту рану. Фасад небрежности и независимости с оттенками нарочитой резкости трещал по швам. Было бы преступлением отказаться.              Она хмыкнула, позволив себе дёрнуть уголками губ в подобии улыбки.              — Неужели? Тогда не мог бы ты объяснить мне, что означает это выражение?              Яд триумфа сочился из каждого дрожащего на кончике языка звука. Пришлось приструнить собственное желание дразнить и провоцировать очередным глотком. Хмель растекался горечью и неумолимо ударял в голову, путая и затуманивая сознание. Однако румянец на лице Торпа виделся всё ещё ясно, его щёки — как два оградительных буя, краснели и пылали даже в полумраке небольшого пространства. Так нелепо. Так глупо. Уэнсдей поёрзала на месте и сжала ладонь на бедре в кулак, комкая юбку, чтобы не потянуться и не дотронуться.              — Это значит быть более... м-м... страстным? В смысле, интенсивным! В своих желаниях. То есть это как бы, ну, как будто ты борешься за что-то, чего ты хочешь, но с самим собой. И у тебя очень твёрдые противоречивые желания, но... Это, знаешь, это же буквально яблоко из Эдемского сада, да? Запретный плод и все дела.              Милостивые оккультные силы, какую же чушь он нёс! Аддамс покрепче сжала зубы — веселье грозилось заклокотать в груди и вырваться наружу короткими помехами. Она многозначительно посмотрела на пивную банку и длинно выдохнула.              Торп неожиданно потянулся, прогибаясь в спине и чудом не проливая на себя дешёвый алкоголь. Его длинные руки устремились к грубо сколоченным доскам на потолке, рукава свитера сползли, обнажая предплечья с проступающими венами. Он красовался ещё пару мгновений, а потом вновь откинулся на подушки, шумно выпустив воздух из лёгких через приоткрытый рот в полузевке. Хорошая попытка. Кажется, он всё ещё пытался играть жёстко в ответ. Но его красное лицо и оглушающее смущение говорили сами за себя.              Ксавье явно не ожидал, что разговор пойдет таким образом.              Он был очень взволнован, и ещё больше — от попыток не показывать этого. Что только сильнее распаляло в Уэнсдей какое-то смутно знакомое голодное чувство. Всё это заставляло не очень ясно мыслить. И дело совершенно точно было не в пиве.              Контролировать себя выходило всё труднее и труднее. Аддамс это надоело. И хотя долгие мучительные пытки приносили ей неописуемое удовольствие, в данный момент терпение стремительно утекало вместе с последними каплями хмеля в горло.              И тепло чужого тела только сильнее подстёгивало нанести решающий удар.              Уэнсдей небрежно откинула пустую банку. Жестянка звонко стукнулась об пол и укатилась куда-то прочь. От резкого звука притихший Ксавье вздрогнул, но внимания от точки в пустоте перед собой не отвёл. И пропустил момент, когда Уэнсдей облизала губы, сглаживая быструю садистскую ухмылку.              Она наклонилась ближе к нему и — всего в нескольких дюймах от его лица — проговорила низким голосом, задев дыханием длинные пряди:              — Что, если бы я укусила тебя прямо сейчас?              Разумеется, она не собиралась делать ничего подобного. Опускаться до такого просто неприемлемо. Это было под стать вервольфам с их звериными игрищами. Энид как-то рассказывала ей. У Аддамс же скорее... академическое любопытство.              Ксавье вздрогнул так крупно, что часть пива бледной пузырящейся пеной выплеснулась ему на костяшки. Тут же наклонившись, чтобы поставить банку на пол, он почти надрывно рявкнул, теряясь:              — Ты бы сделала что?!              Машинально он припал ртом к тыльной стороне ладони, слизывая хмель. И, проклятье, лучше бы он просто вытер руку о штаны, чем вот так. Уэнсдей вытаращилась на него, неосознанно сжав крепче бёдра. Ещё и свитер этот... Такое вопиюще абсурдное поведение напрашивалось на соответствующую реакцию.              Недолго думая, Уэнсдей схватила его за ворот и притянула ближе, кусая шею чуть выше ключицы.              Ксавье ахнул. Длинно, протяжно, постепенно скатывая звук в стон. Замерший в первые секунды, он затрепыхался под её хваткой, содрогаясь. Аддамс отпустила его кожу, наблюдая, как влажный след от её зубов набирает цвет. Корить себя за недостойное поведение не получалось — затянутое импульсивным порывом сознание отказывалось подчиняться.              Мир размывало по краям. Сфокусироваться удавалось только на мальчике перед ней. Напуганным в той же степени, в какой и возбуждённым от того, что она сделала.              Ксавье резко подался к ней, беспомощно протянув руки. И покорно остановился, когда Уэнсдей непонимающе отклонилась назад, окатывая его нечитаемым взглядом. Он смотрел на неё как на проклятое спасение и свою погибель.              Ох...              О, Дьявол.              Он хотел целоваться.              Так наивно, так отчаянно, так, что невозможно было отказать, даже если ты Уэнсдей Аддамс.              В прошлый раз это не закончилось хорошо.              Осознание масштабов собственной глупости неумолимо приближалось.              Накрыло как-то всем и сразу: мерным гулом электрической лампочки под потолком, общим громким дыханием, тяжёлыми пьяными мыслями, а ещё невозможностью остановиться — на губах тлел вкус чужой кожи и голодное чувство заскреблось на изнанке рёбер, отчаянно желая и требуя. Так, что нельзя было не подчиниться. Так, что крохотное движение вперёд случилось почти бесконтрольно.              Ксавье поймал её рот своим, прижимаясь горячечно и жадно. Застонал в поцелуй практически сразу же, слабо, исступлённо. Великолепно. Ладонями обхватил лицо и потянул на себя, не давая отстраниться.              Уэнсдей понятия не имела, что делать. Интуитивно разомкнула губы и задохнулась от хлынувшего жара: касание обжигало, кружило голову, вырывало контроль из рук. Одновременно хотелось прекратить и не останавливаться никогда и ни за что.              Торп разорвал поцелуй сам, загнанно дыша. Попытался заглянуть в глаза, но у него самого, там, — чернеющая бездна, такая же изголодавшаяся и рвущая цепи самообладания.              Он длинно моргнул, точно пытался унять бурю внутри. И осторожно позвал, нехотя убирая руки, до последнего скользя кончиками пальцев по линии челюсти:              — Я... прости. Слишком, да? Чёрт, Уэнс, я не хотел, я...              Аддамс едва ли собиралась слушать этот лепет. Распалённая, раздразнённая, она метнулась к нему дико и необузданно, ударяясь в грудь всем весом. Надавила ладонями, заставляя упасть на лопатки, утонуть в ворохе скомканного и разворошённого гнезда из подушек и одеял, нависла сверху и замерла, сквозь шерстяную вязь свитера вгоняя ногти в кожу.              Ксавье таращился на неё, не зная, чего ожидать. Испуганный, сбитый с толку, он застыл, неловко вскинув руки. Шумно сглотнул и облизал губы, сухо всхлипнув, когда темнее обычного взгляд Уэнсдей метнулся к дрогнувшей коже.              Ей это определённо нравилось. И она совершенно точно не хотела останавливаться. Медленно наклонила голову, опускаясь ниже. Указательным пальцем зацепила ворот и потянула, обнажая беззащитное горло.              Прижалась раскрытым ртом к горячей коже, царапнула зубами, пробуя. Чувствовала, как в язык колотился взбесившийся чужой пульс. От стремительно ускорявшегося собственного вело нещадно. Незнакомая жадность утраивала голод, плоть послушно сжималась под хватом челюстей, тихие стоны туманили разум. О, Дьявол...              Ксавье потянулся, схватил её за бока и на себя затащил с таким рвением, что пришлось упираться коленями, лишь бы не сорваться и не улететь на пол. Чужие бёдра вклинились между, чужие руки удерживали и не давали отступить, надрывные всхлипы прошибали искренностью навылет. Аддамс пыталась смотреть на себя со стороны — и не узнавала.              Выгнулась на чистых инстинктах, вжимая кусачий поцелуй под подбородком, и свистяще втянула воздух, когда длинные пальцы легко пробежались по спине, пересчитывая позвонки, и замерли на складках подола, не зная, позволено ли. Тихо и коротко замычала, вкладывая в звук согласие, и выдохнула через нос, стоило Торпу под ней затрястись, покрываясь гусиной кожей.              Она продолжила кусать, сильнее и сильнее, шалея от того, как он сбито выстанывал её имя. Подставилась под прикосновения, когда он с нажимом провёл вдоль бёдер выше, задирая ткань юбки и оголяя бледную кожу. Не сводила глаз с заострившихся черт лица, так ранимо изломленных в удовольствии. Теснее прильнула низом живота, безотчётно притираясь к грубой ткани чужих джинсов. Подавилась вдохом, когда ощутила недвусмысленную твёрдость, но застыла лишь на мгновение.              Ксавье метался под ней, стискивал в ладонях всё, до чего мог дотянуться, скулил и не знал, как облегчить сумасшествие. Боялся излишней инициативы, не верил до конца в реальность происходящего, и слепо тянулся за её лицом, надеясь на ещё один поцелуй. Ногтями провёл вдоль кружевной оборки белья и сжал в ладонях её зад с такой силой, что неряшливый писк позорной слабостью сорвался с губ.              Уэнсдей поддалась толчку и дёрнулась вверх-вниз, так, как её направляли. Ткань тёрлась о ткань, разгоняя удовольствие вместе с кипящей кровью. Торп поднимал бёдра навстречу, хрипел, держал её тело на себе крепко и голову откидывал, точно в приглашении.              Его глаза закатывались. Заворожённый, загипнотизированный и потерянный в моменте, он кусал губы, сдирая кожу, и хнычуще бормотал, не то в бреду, не то в молитве:              — Я-а-ах, Уэнсдей... Уэнс, м-мх, пожалуйста...              Она не знала, о чём он просил. Видела его явную слабость, наслаждалась ею и хотела ещё и ещё. Устроила ладони на крепких плечах в качестве рычага и следующее движение попробовала сама. Под сомкнутыми на мгновение веками рассыпались искры.              Аддамс больше не скрывала, насколько ей становилось одуряюще жарко от всего, что они делали. Рвано и быстро дышала, цепью выводила укусы по неистово бьющейся линии пульса, царапала плечи сквозь шерстяную вязь, вела бёдрами в примитивных вращениях, от которых первобытно, по-животному, было хорошо.              Лицо Ксавье полностью залило цветом, когда её зубы в очередной раз сомкнулись под его ухом, — кожа пошла тёмно-красными пятнами, пылающая и покрытая испариной. Его дыхание звучало так, будто он только что закончил гонку, и Аддамс почувствовала, как собственные вздохи начали совпадать с его. Куда-то в ключицы исступлённо колотилось чужое влюблённое сердце.              Вот так весь игривый и беззаботный настрой в одночасье вылетел из окна, и теперь этот сгорающий от желания мальчик полностью принадлежал ей. Уэнсдей моргнула.              И к его губам прижалась сама, зацеловывая, неряшливо, кусаче и грязно. Так, как никогда бы себе не позволила. Так, как никогда бы себе не призналась, что нравится и хочется.              Торп застонал, когда она укусила его за язык. В отместку обхватил её нижнюю губу, влажно всасывая с такой силой, что впору было остаться синяку. Звуки были громкие, бесстыдные. Ни на секунду не позволяющие задуматься и вернуться к себе, к холодному трезвому разуму. Жар стекал в солнечное сплетение и ниже, раскалённой пружиной закручивал внутренности, застилал сознание туманом удовольствия.              Аддамс не сразу осознала смену позиций: Ксавье вдруг зашевелился, убрал от неё руки, упёрся локтями и подтянул себя выше, полусадясь. Лица на одном уровне и взгляд глаза в глаза оглушили. Он потянулся к ней, целуя смелее, приструняя взятый ранее яростный напор. Плашмя надавил ладонью на поясницу, втискиваясь до упора.              Несмотря на неизвестно откуда взявшуюся уверенность в действиях, он всё ещё казался потерянным в ней. Его руки снова блуждали по её телу, на этот раз — не сдерживаясь и ощупывая всё желанное. Уэнсдей вздрогнула, когда чужие пальцы сжались на груди. И ещё больше — когда провели неровную линию по животу вниз, скрылись под смятой опавшей юбкой и вывели круг по ластовице белья.              Выгнулась дугой, пытаясь свести бёдра, но Ксавье удержал её за ногу, стиснув выше колена, и успокаивающе пошипел. Притянул к себе ещё ближе и прошептал на ухо, мелко целуя в висок между словами:              — Тш-ш, Уэнс... Ещё совсем немного, вот так, хорошо? Пожалуйста.              Ей это казалось бессвязным бредом. Губительно нежным, раздражающе мягким, усыпляющим. Она стрельнула вниманием вниз, фокусируясь на том, как Торп дрожащими руками пытался расстегнуть свой ремень. Внезапная паника холодно и противно забилась в черепной коробке. Уэнсдей дёрнулась, порываясь встать.              Ксавье снова удержал её, вернув ладонь на вымокшее бельё. Поцеловал, проводя языком по губам, несдержанно толкнулся, ища трения, и позвал её с такой смесью задыхающихся чувств, что Аддамс сдалась, позволяя.              Всё ещё держалась за его плечи, поднималась и опускалась мелкими рывками, ударялась о чужие пальцы и бёдра. Расстёгнутая ширинка царапала кожу, одежды было много и всё это только мешало. Заходить дальше никто не собирался. Казалось, что Ксавье было достаточно её веса на себе, её дыхания, её поцелуев и её зубов на своей коже.              Уэнсдей поёрзала, расставляя шире колени. Резко свистяще выдохнула, когда новый толчок получился слишком сильным, ободрав и без того чувствительные нервы. Торп ускорял движения, мычал, хныкал, хрипел, гладил её спину одной рукой, иногда соскальзывая ниже, чтобы со всей силой стиснуть, другой же — надавливал сквозь бельё, проводил с нажимом, не делая ничего запредельного, но всё равно по кускам лишая самообладания с каждым поворотом запястья.              Не в силах ещё и целоваться, Аддамс уткнулась носом ему в надключичную ямку, иногда лениво прихватывая кожу зубами, и сосредоточилась на движениях внизу. Ненадолго зажмурилась, засопела, почувствовав зарождающуюся дрожь, и сначала даже не услышала надрывный протяжный стон. Виском ощутила, как дёрнулось адамово яблоко. А потом Ксавье выгнуло, ударяя грудью в неё сильнее прежнего.              Подняла голову и пропустила вдох от открывшейся картины: Торпа мелко трясло как в лихорадке, его сведённые «домиком» брови и ошалелый взгляд из-под полуопущенных ресниц, где всё равно можно было утонуть в расширившихся глубинах зрачка, были такими уязвимыми и голыми, что становилось не по себе. Его плотно прижатые к ней бёдра замерли, дрожащие ладони вцепились и оцарапали кожу выше колен, фиксируя в положении, когда она до болезненной растяжки открыта перед ним.              Уэнсдей жалела, что не увидела всё с самого начала.              От осознания даже собственное недобитое возбуждение отошло на второй план.              Скрывая разочарование, она наклонилась, коротко целуя, и запустила одну руку в волосы Ксавье, взъерошивая и оттягивая у корней. У неё самой между ног было влажно и липко. Как если бы в её любимый период месяца кровь текла больше обычного. Отвратительно интригующе. Но говорить об этом вслух она не стала. Не хватало ещё первой начать неловкий разговор после рассеявшейся похоти.              Правда, Ксавье тоже молчал. Только разорвал поцелуй, облизал раскрасневшиеся припухшие губы, спрятал лицо в изгибе её шеи и часто поверхностно задышал, рассеянно выводя большими пальцами дуги на её ногах. Его всё ещё потряхивало посторгазменным тремором, и Уэнсдей позволила лишние пару минут этой трогательной слабости.              С одной стороны у Ксавье не было ни единой мысли в голове.              С другой же — он, чёрт возьми, только что кончил в штаны перед Уэнсдей Аддамс. С минимальной надеждой сохранить гордость и чистоту репутации. Проклятье.              Если бы он мог до конца света остаться так, прижимая её к себе и не позволяя их взглядам встретиться, он бы остался. И даже не стал бы ничего менять.              Аддамс терпела его спонтанное желание обниматься по своим меркам достаточно долго. Всё-таки не выдержала и отклонилась в его руках назад, напоследок оставив ещё один след от зубов на стыке шеи и плеча.              Прошлась изучающим взглядом сверху вниз. И длинно выдохнула, пытаясь успокоиться. Ксавье — разобранный, сущий беспорядок, сплошное месиво из пережитого удовольствия — смотрел на неё в ответ, как на ожившее чудо.              Низ живота стянуло сладким спазмом. Всё её существо наслаждалось этим безраздельным вниманием, купалось в неотрывно-влюблённом интересе, совершенно не желая, чтобы начатое безрассудство прекращалось.              Уэнсдей выпутала ладонь из чужих волос и провела вдоль горла. Очертила следы укусов, оценивая работу. Если Торп сможет в ближайшие дни поворачивать голову, то это будет настоящей удачей. Вся его шея выглядела как место преступления с поправкой на неудавшуюся попытку каннибализма.              Уэнсдей собой гордилась.              Надавила ногтём на особенно крупный и яркий след и довольно прищурилась, чуть вскинув подбородок, когда Ксавье зашипел от боли. Воистину, он был создан для всех её необдуманных порывов. И его демонстративно вырвавшееся тихое:              — Ай.              Только подтверждало вспыхнувший на задворках сознания импульс. Аддамс ещё раз небрежно оглядела кровоподтёки и серьёзным тоном произнесла, полагая, что тишина между ними уже достаточно настоялась, чтобы разбить её одним резким:              — Я хочу ещё.              Ксавье вскинул брови. Длинно выдохнул. Огладил её колени. И севшим голосом предложил, неловко поведя плечом:              — Ну, ты знаешь... Моя шея всегда доступна. И, видимо, теперь полностью в твоём распоряжении.              Уэнсдей наклонила голову к плечу, не отвечая на очевидный намёк. Поймала его взгляд. И, цепко удерживая, следила за каждой мелкой эмоцией, пока царапающе проводила от плеч по груди и животу вниз, к расстёгнутым джинсам. Торп ахнул.              — Я про это.              — О, чёрт... — он резко выдохнул, в секунду избавляясь от рассеянной истомы. Засуетился под ней, ладонями накрыл бока, грудь, плечи и в итоге вернул на то место, где кончаются рёбра, затараторил, сбиваясь и путаясь в словах, — Точно. Точно, ты же даже не... Чёрт, прости, прости, я... Уэнсдей, я совершенно... М-м, я мог бы, если хочешь, я мог бы...              — Ксавье.              Когда слова не подействовали, пришлось схватить за подбородок и для верности посильнее вогнать заострённые ногти в линию челюсти. Торп затрепыхался на мгновение, но боль стерпел. Успокоился и внимательно посмотрел в ответ, готовый слушать.              — Речь шла о тебе, — Аддамс припечатала это хлёстко и честно, не видя смысла говорить полутонами. Добавила, едва не скривившись от того, до чего же отвратно и сентиментально звучали эти слова, — Я хочу ещё. Хочу т...              Ксавье её понял. И не дал договорить, избавляя от необходимости сгорать на костре позора от признания. Метнулся к губам, прижался уже изголодавшимся поцелуем, обнял крепче и восторженно замычал, когда в ответ получил очередной укус.              Уэнсдей определённо была в восторге.