Туманный лес, в котором прячется пёс-призрак

Феликс просыпается от истеричного крика матери и более твёрдого, но от того не менее злобного голоса отца. Феликс слышит звук удара по лицу. И снова крики, крики, крики. Сегодня воскресенье. А это означало ад. Сутки в одной квартире с ними. Он быстро прыгает в широкие чёрные брюки, белую футболку, цепляет наушники «Marshall» на шею (он таки накопил на них, работая прошлым летом) и суёт в карман пачку фруктовой пастилы из запасов, спрятанных на случай, «если они будут на кухне». Прошмыгнуть мимо кухни к входной двери оказывается легко. Феликс хватает куртку, кроссовки и впрыгивает в лапы кусачего мороза. Обувь получается натянуть лишь уже стоя по колено в снегу. По колено в крови .. ? Феликс тонет в белой массе, сожалея, что не поддел кофту. Колющий ветер разрывает кожу ледяными хлопьями, ерошит волосы. А когда он наконец добирается до автобусной остановки, где и произошла его первая встреча с тайнами этого города, то устало оседает на скамейку и находит рядом с собой Хёнджина. Тот, кажется, даже не удивлён их встрече: — Мне утром всё казалось, что мы должны встретиться, – и губы у него ломаются в странной улыбке. Поцеловать. Феликс игнорирует его реплику, клацает зубами, отщёлкивая по секундам молчание. Хёнджин притягивает его к себе и они сидят так, пока не приходит автобус. А потом, не сговариваясь, садятся на него. Феликс чувствует между ними странную связь и, косясь в окно, говорит впервые за сегодня: — Давай выйдем на.. пятой остановке?

***

Из открытых дверей виднеется выцветшая табличка с названием района – «Трифера». А за ней – многоэтажка в ужасном состоянии. Остальное же погребено под густым слоем тумана. А может, там и правда ничего нет? Хёнджин с Феликсом толкают погнутую железную дверь и оказываются в подъезде, где через дыры в выбитых окнах сочится холодный ветер. Хёнджин задумчиво выкручивает из куртки большую булавку и начинает, словно на автомате, попеременно колоть ею пальцы. Феликс залипает и замечает затянувшиеся “дыры” от шила левом запястье. Поцеловать каждый шрам. Снег – это кровь подбитого зверя. Снег – это бешеный источник разбитых сердец и окровавленных запястий. Зиме нельзя доверять. Зима в городе «Крик» - словно вечная смерть, следующая по пятам за каждым. И если вздумаешь убежать – жди последствий. Ведь терпения у серого волка очень, очень мало. Каждый новый день возмущённо сбивал битой предыдущий и потому, оказавшись в метре от истины, любой житель лишь пожимал плечами и, развернувшись, шёл обратно по ледяной, заснеженной тропе. Ведь так проще, верно? Проще быть таким же, как все. Феликс с Хёнджином опасливо выглядывают на один из балконов, и, убедившись, что он пуст, выходят под снегопад. Это последний этаж, дует здесь сильнее, чем внизу, и приходится съёживаться от холода. Но ради вида, открывающегося с этого места, они терпят. Хёнджин распускает и снова заплетает хвост из вихрастых тёмных волос и, наконец, говорит: — Мне кажется, нам нужно пойти в этот лес. Ликс долго молчит, переливая это предложение из колбочки в колбочку, обтёсывая и осматривая его со всех сторон. Сверлит взглядом кипу белых сосновых верхушек. — Скажем ребятам? — Думаю, надо бы. И туман застилает их с головой, так, что становится невозможным разглядеть друг друга.

***

Они проходят пешком несколько улиц, приближаясь к дому Хёнджина. Проходят мимо школы и Феликса передёргивает, когда из неё выбегает Лис. У него руки по локоть в крови. Наваждение быстро слетает с ресниц, впитываясь в землю. Перед ними всего лишь их одноклассник. Феликс незаметно трогает ладонь Хёнджина в немом вопросе, мол, «заметил?», и тот еле заметно кивает. У Лиса миловидная внешность, он на год младше, у него жилистое тело и горящие глаза. Он приобнимает Хёнджина, расчёсывает взглядом Феликса. Словно щёткой с металлическим ворсом. — Ты всё с новеньким возишься? — Да, мы.. Но Лис не даёт ему договорить, молча разворачивается и уходит. — Это было странно. – Феликс бросает взгляд на Хёнджина, но сразу возвращается к созерцанию уходящего Лиса. Дорога, длинная и заснеженная, абсолютно пуста и безлюдна. – И он тоже странный. Он тебе нравится? Хёнджин дёргается: — Мне ты нравишься. — А.. Хёнджин молча идёт дальше, Феликс догоняет его, прокручивая в памяти все моменты с Лисом, и ему кажется, что он бежит по длинному лабиринту, по бесконечным лестницам, а огромные тучи воронов клюют его в макушку. Они подходят к парадной, такой же, как и во всех клонированных домах здесь, и Феликс не выдерживает: — Ты мне что-то недоговариваешь. Я боюсь, что если скажу тебе, то ты будешь в опасности. Знание – это не гарантия на смертный приговор. Знание – это и есть смерть. И они молча заходят внутрь. За слова тоже могут убить, я верно тебя понимаю? Да. Беги, если боишься. — Я останусь на ночь. – Феликс смотрит выжидающе. Останови меня. В ответ – ухмылка. Квартира кусается и брыкается, фыркает холодом. Хёнджин с треском сдирает с себя заледеневшую куртку и остаётся в белой широкой толстовке, исколотой булавками. — От проклятий? — От людей. Я хочу поцеловать тебя. Так поцелуй. И Феликс решается. Сдирает с лица плёнку отрешённости и бездумно целует. Они стоят посреди комнаты, где стены истекают граффити, а треснувшая раковина окровавлена ростками камнеломки. Хёнджин улыбается, обнажая сколотые клыки, и передаёт мысль: Теперь ты мой. А в ответ, в самой корке сознания, шепчут: Теперь я твой. Безумие или искренность?

***

Ночью в квартире пахнет ромашкой и гелем для душа. Феликс шарит ладонью под подушкой, ищет зубы, а находит лезвия. За окном светится чердак дома напротив. Феликсу кажется, что там живёт бедный художник вместе со совей дамой сердца, и оба они продают у метро картины. У них стены разукрашены масляными красками, она носит льняные платья в пол с широкими рукавами, а он костюмы, оставшиеся от деда. Они рисуют день и ночь, подхваченные волной вдохновения. А потом, лет через тридцать, они умрут в бедности, а ещё через столетие их работы провозгласят шедеврами. Из мыслей его вырывает Хёнджин, собственнически притянувший к своей груди. Кожа к коже. Мышка сама забежала в логово к волку, зная, что её не тронут. Молчание врастает в стены вместо слов и говорит больше, чем все сочинения и поэмы вместе взятые. Утром Феликс видит покраснение на том месте, где Хёнджин держал его за талию. В воспалённых полумесяцах засохли лужицы крови, бесстрастно шепчущие: Ты мой.

***

Под утро небеса взорвались самым ярким рассветом. Лучи солнца, подобно семенам граната, точечно рассыпались по всей квартире. — Сегодня что-то случится, – сказал Хёнджин, отходя от окна в самопровозглашённой гостиной. Он практически голый, зажимает в одной руке гранёный потасканный стакан с остывшим кофе (горький дешёвый порошок из пакетика, растворённый в рыжеватом кипятке), а в другой тлеет сигарета. Изнутри вен скребёт лёд, синеватый оттенок кожи, впалый живот, погасшие глаза. — Ты словно труп, – Феликс облокачивается о дверной косяк, измятая рубашка щекочет колени. — Возможно, совсем скоро я стану им. — Не пугай. — Я и не пугаю. Это просто предупреждение. – Хёнджин стряхивает пепел в остатки кофе, и поднимает взгляд к потолку. Там что-то кружится. Сознание. С губ слетает тяжёлый вздох. – Нужно идти.