Глава 7
13 ноября 2024 г., 00:56
…Гвихир есть существо алчное, склонное к ненависти и в крайней мере жестокое. Убивает гвихир не как хищник дикий, для утоления голода своего. Он убивает забавы ради, либо порыве животного гнева или ненависти. Гвихир упивается убийством, ибо отнимая чужую жизнь, чувствует он превосходство своей…
— Старый элаатский сборник мифов.
В один июльский день солнце нещадно палило. На улице стояла жара. Слабый ветерок, что время от времени едва колыхал душный и стоящий воздух, мало чем помогал. Многие прохожие, что по стечению обстоятельств были вынуждены находиться на улице, были готовы на всё, дабы как можно скорее очутиться в прохладе. Любой скажет, что в таких условиях никто не будет активничать под солнечными лучами. И окажется прав. Вот только компанию из нескольких подростков это нисколько не останавливало. Они стремглав неслись по широким улицам столицы, вовсе не замечая раскалённый беспощадным солнцем уличным воздух. Трое бежали так быстро, как только умели. Ни на секунду себя не жалея, они выжимали из своих молодых тел все, что они только могли дать. Бегущий первым черноволосый парнишка, одетый в изрядно потрёпанные вещи (которые, скорее всего, ранее имели другого хозяина) так и вовсе светился от счастья. Ещё бы! — Сегодня особенный день! Я ненадолго отойду. — видя, что отец смотрит со скепсисом, юнец попробовал иной подход. — Отец, мы не каждый день в Берлине бываем! Ну пусти меня. Хоть на часок! Никто словами не передаст, сколь же сильна была радость подростка, когда он увидел, как морщинки на лбу отца распрямились после выразительного вздоха. Он согласился! — Ладно, — усмехнулся из-под больших черных усов он, — но чтоб через два часа тут стоял! — Спасибо тебе! Конечно вернусь! — задыхаясь от счастья тараторил малец. И когда он уже было готовился покинуть гостиницу, в которой остановились он и его отец, последний окликнул своего сына прямо на пороге: — Эрнст! Два часа. И ни минутой больше. Малец лишь довольно кивнул, всё продолжая радоваться разрешению. И вот он, подбив побежать с ним пару мальчиков, с которыми он успел сдружиться несколькими днями ранее, «летел» прямо к своей мечте. Почти ничего не могло его остановить. В тот знойный день сам Фюрер произносил речь. Потому-то совсем юный Эрнст, едва успевший разменять шестнадцать лет, со всех ног мчался на Немецкий стадион. Он вернулся домой поздно. Намного позже, чем договаривался с отцом. Когда солнце почти скрылось за горизонтом, Эрнст стоял на пороге гостиничного номера на окраине Берлина. Кох частенько вспоминал, какую отец устроил взбучку. Паулю Коху надо было отдать должное — он никогда не бил своих детей. Ох! Видел же Господь, сколь сильно ему хотелось это правило нарушить. — «Оно того стоило», — сказал себе тогда Эрнст. И слова эти смогли заглушить отцовский крик.**********************
Мчащаяся по грунтовой дороге тяжёлая машина подскочила на очередной кочке. Невысоко подпрыгнув, панцергренадёр неприятно плюхнулся пятой точкой прямо на стальную крышку моторного отделения. Это и вырвало его из воспоминаний. Озираясь вокруг, он, словно только проснувшись, понемногу начинал понимать, где находится. Выхлопные трубы тяжёлого танка находились на расстоянии вытянутой руки от пассажиров. От этого рёв мотора, что и так казался громким, теперь и вовсе грозил лишить слуха «туристов». Эрнст ненавидел ездить на броне как раз по этой причине. Помимо двух солдат, на броне танка сидело (а если точнее, лежало) ещё двое. За всю поездку, что длилась немногим более двадцати минут, Бруно так и не убрал от них глаз — он был не шибко то рад новым пассажирам. От того и автомат свой он держал наготове. Но молчал. Как никак, два унтер-офицера это решение принимали. И если волк продолжал лежать без сознания, игнорируя предельную осторожность своих конвоиров, то сидящий прижавшись к своему товарищу койот всё прекрасно видел и понимал. Выдерживать мертвецки спокойный взгляд Бруно получалось первые минуты две. Затем койот предпочел ещё больше вжать голову в плечи и повернутся спиной к стрелку. Тот, благо, ничуть против не был. После следующих пяти минут танк начал останавливаться. На последовавший от двух панцергренадёров вопрос, покидающий танк Рудольф ответил: — Мы и так слишком долго ехали вслепую. Пора бы хоть что-то похожее на разведку сообразить, — с этими словами он спрыгнул с «Тигра» и начал вскарабкиваться на ближайшее взгорье. Не сказав ни слова, за ним устремился и Эрнст. Два шарфюрера, аккуратно взобравшись на холм, лежали на его вершине. Деля бинокль, они тщательно осматривали горизонт. В это время койот, набравшись смелости, — а набирался он её долго — начал показывать на своего товарища, активно жестикулируя. Бдящий полицейского солдат вскинул было винтовку, но быстро опустил её, догадавшись, чего тот хочет. Бруно громко свистнул. Вместе с двумя мужчинами, смотрящими на него с холма с легким непониманием, на воина смотрел ещё и койот. Смотрел очень удивлённо, вздрогнув от громкого звука — явно не ожидал, что эти существа так умеют. В скором времени подошли Эрнст с Рудольфом, закончив осматривать горизонт. — Этому, — кивнув в сторону лежащего волка, — помощь нужна. Более никто ничего не говорил. Раненого сняли с брони и положили на землю. Во время этого процесса койот постоянно мельтешил под ногами, не скрывая своих переживаний. Солдатских перевязочных комплектов явно было недостаточно, поэтому у танкистов одолжили целую аптечку. Процесс оказания помощи был вовсе не сложным. — Крупно ему повезло, — пробубнил под нос Эрнст, при помощи пинцета аккуратно доставая неглубоко сидящие осколки. Разве что койот доставлял неудобства, что осмелел, и внаглую стоял над душой, периодически издавая что-то схожее с оханьем, прикрывая пасть лапой. Первым не выдержал Бруно. Он, развернувшись, прикрикнул на постороннего зрителя: — А ну пшел прочь! Сработало мгновенно: койот, поджав хвост и уши, отскочил назад. Свеже приобретённая смелость испарилась — более он не подходил, а наблюдал за всем издали. Под конец перевязки волк начал приходить в себя. Почти сразу же он начал тихонько шипеть и порыкивать. Виной тому был Эрнст. Санитаром, или уж тем более медиком, он не был, поэтому и раны забинтовывал… грубо, с силой. Так, чтоб наверняка. По-солдатски. Но Бруно не очень оценил возмущения со стороны волка. Теперь он был в ещё большей готовности, переводя взгляд то на одного пленника, то на другого. Закончив с перевязкой, все вновь начали грузиться на броню «Тигра». Койоту помогли «запрыгнуть» первым. Бруно — и чем он ему не угодил? — второй раз забросил его на крышку моторного отделения. Волк же, несмотря на боль, пожелал идти самостоятельно. Эрнст с удивлением наблюдал за мордой животного. — «Как вообще можно изобразить насколько яркие эмоции?», — думал тот. И действительно, кроме страха на морде полицейского читались ещё и боль и… гнев? Да, вероятнее всего это был именно он. Впечатляющий букет! Доковылять до танка волк то доковылял. А вот забраться на него… с этим проблемы. Впрочем, Энгельс поступил проще всего: мигом заскочив на машину, оставив Эрнста наедине со зверем, он потянулся, и схватил волка за шкирку двумя руками. Раненый, видимо, никак такого фарса ожидать не мог, от того и попятиться в сторону не успел. Резко поднявшись, стрелок, не испытывая никаких проблем, затянул рычащего от боли и самого факта своего подъёма наверх зверя. Как никак, хватание за шкирку, а уж тем более подъём за неё — весьма унизительный жест. От этого рыка внутри Эрнст невольно сжался. Хорошо, что никто этого не заметил. А Бруно хоть бы хны! Даже бровью не повел. Лишь проворчал что-то вроде: «Рычи рычи, мешок блохастый, на меня это не работает. — «На псарне вырос, что тут удивляться», — подумал командир отделения. Дальнейший путь проходил спокойно. Каждые несколько километров все повторялось: унтер-офицеры спешивались и внимательно осматривали окрестности, лежа на холме.**********************
Когда криминалисты прибыли на место, танка, как и двух полицейских, уже и след остыл. Они, будучи глубоко поражёнными, разглядывали уничтоженную кумулятивным снарядом машину, гадая, что же могло нанести такой вред. Немногим позже на место прибыла и сама Люкио. Лисица была широко известна своей вспыльчивостью, выделяющейся даже на фоне остальных лис. Но такой её не видел ещё никто. Уши налились кровью, заметно покраснели, а сама лиса просто кипела злости. И вот, будучи полностью уверенной, что никто и ничто уже не сможет сделать этот трижды проклятый Близнецами день ещё хуже, она собиралась начать поисковую операцию. А нет… кое-что все-таки может. Гнев спешно отступал, сменяясь непониманием, когда старший офицер наблюдала за несколькими приближающимися автомобилями. Только увидев три черных внедорожника чернобурка шустро сложила два и два. — «Какого хрена она здесь делает?», — задавала сама себе риторический вопрос она. На тот момент, офицер Таланак и близко не понимала масштаба произошедшего. И не мудрено. Даже учитывая весь ужас ситуации, что в геометрической прогрессии продолжал набирать обороты, сама Ихардра ну никак не должна была лично присутствовать при поисковой операции. Транспорт подъехал в течении минуты. Лиса ничуть не удивилась выходящему из задней двери автомобиля комиссару. Как только седеющая доберманша покинула машину, все находившиеся на месте отдали честь — приложили ладонь правой верхней лапы сложенной в кулак к сердцу, левую завели за спину, при этом выпрямившись в струнку. Но Люкио своего положения менять и не думала. Чем вызвала немало удивленных, даже пораженных взглядов в свою сторону. Впрочем, ей было плевать. Только одно волновало её в тот момент. И даже перспектива разжалования за неподлежащее поведение не пугала офицера Таланак. Только комиссар успела приблизится к стоящей столбом лисице, как последняя ошарашенно прошептала: — Чё тут вообще происходит? Не смотря на то, что глаза услышавших столь наглый вопрос по отношению к начальству начали раскрываться от изумления, комиссар готова была сделать исключение, готова была простить наглое поведение старого приятеля. — Поисковой операцией приказано руководить мне. Ты отстраняешься. Чернобурке потребовалось несколько секунд, дабы осмыслить сказанное. — Ты же дала разрешение… — несколько опустошенно произнесла она. — Оно отозвано. Личный приказ Её Величества, — перебив, отрезала самка добермана. — Тут шестеро гражданских погибло. И ещё двое моих подчиненных бесследно пропало, — начала Люкио. Опустошенность в её голосе сошла на нет. А заменять её начал гнев. Лисья природа брала свое. — Мне жаль, — как можно мягче ответила комиссар. Она удивлялась, сколько готова терпеть от этой вспыльчивой лисицы. И на то были причины, — но Её Величество отдала мне приказ. Лично. Ты отстраняешься от поисков. Оставайся со своими самками на месте аварии. Работы у вас добавилось, — закончила она, кивнув на пораженную снарядом машину. — Да в матку себе свой приказ засунь, а потом роди его где-то тут! У меня двое пропало, а ты мне предлагаешь тут сложа лапы ждать!? — лиса взорвалась как вулкан. Отчетливо было слышно, как кто-то подавился слюной от такой дерзкой речи. Что уж говорить? Вспыльчивая натура и лисья природа делали свое дело. А тем временем, комиссар Вайсидир уставала терпеть. — Соблюдай субординацию. Тебя поставили в известность, а не спрашивали согласия. Благо, лиса быстро — что удивительно — смогла взять себя в лапы. Она не отвечала, ибо знала, что ответить надлежащим образом — выше её возможностей. Поэтому так и осталась стоять молча. Не двигаясь при этом. Любое движение тоже могло стать слишком уж резким. А испытывать терпение комиссара Люкио хотелось меньше всего. Лиса все также стояла, когда Ихардра вместе со своей группой прошли мимо неё. Чуткий лисий слух уловил едва различимый шёпот во время того, как доберманша прошла возле чернобурки. «Мне жаль».**********************
Совет великих Домов Тальдааги, причём как Малый, так Большой, всегда собирался в одном здании. Массивная постройка, выполненная в присущем всему Элаату готическом стиле. Несмотря на большие размеры, зданию Совета с легкостью получалось быть изящным и утонченным. Оно тянулось ввысь, будто желая почувствовать божественный лик Близнецов. Внутреннее убранство, пусть и было надёжно скрыто от глаз простых прохожих и туристов, — попасть в здание Совета было практически невозможно — но ничуть не отступало в богатстве, красоте и изяществу внешней стороне постройки. Что тут скажешь, в Первом Объединении почти всё строилось с размахом. Места, где и проходили собрания, представляли собой изящно и со вкусом обставленные просторные помещения, в центре которых располагался большой круглый стол лапной работы, выполненный из дорожайшей породы дерева. Вокруг него стояли изготовленные из той же породы дерева резные стулья. У каждого зверя, удостоенного чести состоять в Совете, было свое, чётко определенное место. В то злополучное утро помещение Большого Совета, предназначенное для двадцати двух элаатцев, пустовало. А вот помещение Малого Совета, вмещающее пятерых зверей и монарха — наоборот. Созванные в чрезвычайном порядке, члены малого Совета выглядели помятыми, так, словно не спали вовсе. И не мудрено: сон большинства из них длился не более семи часов. И если для человека такой продолжительности сна будет с головой достаточно, то для псового этого маловато будет. Мягко говоря. Обычный, нормальный и здоровый сон для представителей семейства псовых слегка различается от вида к виду. Но общепринятым «нормативом» является четырнадцать часов. Казалось бы, что можно успеть сделать на протяжении дня, когда большая его часть уходит на сон? Как вообще что-либо может функционировать? От природы ведь никак не убежишь. Близнецы учли и это, создав, а после и заселив Элаат. И решили они эту проблему до смешного просто: сутки на Элаате тянутся гораздо дольше, нежели в изначальном, то есть человеческом мире, Земле. А длились они тридцать пять часов. Вот и сидели члены Малого Совета, отчаянно борясь со сном. Что уж говорить, если факт того, что созвали их экстренно — что само по себе большая редкость — при этом не сказав ни слова. А в поступивших четверым влиятельным зверям радиограммах было всего лишь несколько слов. Их и предложением-то назвать трудно. «Экстренный созыв малого совета. Явиться незамедлительно». Едва успев одеться, все четверо мчались в здание Совета: ибо знали, что просто так такие радиограммы не приходят. На памяти двоих такого еще не происходило. Оставшиеся же двое, однажды уже получали подобное сообщение. Как же они молились Близнецам, дабы никогда более не произошло такого масштабного бедствия. И как бы они ни хотели, воспоминания о Кровавой Неделе будут с ними до последнего вздоха. От неожиданности все они вздрогнули, когда царица вошла в зал. Вошла чисто в своем репертуаре: никакого сопровождения, никакого официального приветствия. Вместо роскошных официальных нарядов, стоимость коих поражала, на ней красовался простой китель. Разумеется, простым он был только с виду. Искусно пошитый, сидящий так, словно являлся какой-нибудь неотъемлемой частью тела, но никак не предметом гардероба. Но не броский. По кителю цвета мокрого асфальта проходила белая строчка, плавно переходящая на такого же цвета брюки. И на этом всё. Более ничего, что хоть как-то выделялось на теле монаршей особы. Такой «прикид», что, очевидно, годился только для неофициальных встреч, да ношения в свободное время. Но теми моментами, когда простенькие и неброские (по дворцовым меркам) наряды были на ней, правительница искренне наслаждалась. Как только она зашла внутрь, массивные двери закрылись, надёжно сторожа как и информацию внутри, так и тех, кто этой самой информацией делился. — Нет нужды, — моментально вскинула лапу Фаоильтиарна, когда сидящие собрались встать. Встав за своим креслом, положив лапы на изголовье, она начала: — Впервые со времён Кровавой Недели нам пришлось собрать малый Совет в экстренном порядке. Начнём же, — царица держалась твёрдо и уверенно, усталость, казалось, чужда ей. А глубочайшие синие глаза, ярко контрастирующие с иссиня-черным мехом, не выражали практически ничего. Только предельная сосредоточенность. Несмотря на испытанный недавно подлинный шок, осанка была прямой, а подбородок слегка приподнятым — вышколенный монарх всегда останется собой. По крайней мере, внешне. — Моя госпожа, комиссар Вайсидир, вероятно, опаздывает, мы не можем начать без неё, — аккуратно, дабы не перебить Фаоильтиарну, промолвила главнокомандующая Гвардии. Она была крайне необычной персоной: утончённые манеры, приятный и мелодичный голос и некая грация в каждом движении ну никак не вязались с огромной самкой тибетского мастифа. — Комиссар в данный момент выполняет поручения государственной важности. Она не сможет сегодня присутствовать, — правительница оборвала резко и бескомпромиссно. Словно говоря: «Не задавай вопросов. Сама скоро всё поймёшь». — Сегодня утром, примерно в четыре часа, произошла крайне масштабная автокатастрофа на шоссе дэ-четыре во фрадхе два-семь. Погибло, по меньшей мере, шестеро наших граждан. Пропал без вести гражданин Второго Объединения, прибывавший у нас в качестве туриста, — начала царица. Она не сидела на своем кресле, как делала это обычно, во время «нормальных» собраний. Тогда же, она ходила вокруг стола, вводя тем самым сидящим за этим же самым столом зверей в полнейший ступор, и невольно заставляя их неестественно выгибаться, поворачивая голову вслед за ней. — Впрочем, не за этим вы были собраны здесь. Она наконец смогла найти в себе силы остановиться. Быстрым и ловким — совсем уж не монаршим — движением она вынула из внутреннего кармана кителя небольшую папку. После чего, заблаговременно раскрыв её, положила прямо на стол. Заседание походило на что угодно, но только не на собрание Малого Совета. Также думали и те, что никогда прежде не были собраны в спешном порядке. Те, кому довелось побывать на предыдущем экстренном собрании, с испугом для себя начинали обнаруживать всё больше и больше сходств. Разумеется, перечить такой «подаче материала» никто не стал. Четверо зверей потянулись к лежащим на папке документам. Двоим пришлось практически лечь на стол, дабы полностью дотянуться. Они ужаснулись, увидев изображенные там кадры. Они легко могли бы быть вырезкой из книги ужасов, фрагментом мыслей психически больного. Безнадежно больного. Но никак не самыми обыкновенными фотографиями. Фотографиями, показывающими реальные события, произошедшие совсем недавно. — Пассажирский фургон был… , — Фаоильтиарна на мгновение запнулась, подбирая подходящее слово, — уничтожен неизвестным транспортным средством. Очевидцы описывают его как огромный стальной механизм, состоящий из двух лежащих друг на друге частей. Предполагаемо, передвигается сей механизм при помощи подвижных сегментов стали. Со слов очевидцев, после нанесения столь... катастрофических повреждений, никаких видимых неисправностей вышеупомянутое транспортное средство не имело. — Фрадх два-семь? Это ведь пустошь Са’ады, — первой от фотографий оторвалась серая волчица в годах. То была Астара Витанд — министр «государственных взаимоотношений между Объединениями». Говоря человеческим — министр иностранных дел, — если то, что мы ищем, не размером с Великий Ковчег, на поиски может уйти много времени. — Могло бы уйти, — поправила правительница. — Но искомая машина оставляет следы. Причем такие, что даже крот сможет по ним идти. — Если оно продолжает рыскать там, все находящиеся в том фрадхе автомагистрали использовать нельзя, — произнесла Астара. — Но перекрыть мы их не можем. Это вызовет интерес и беспокойство со стороны населения. И тогда огласки не миновать. — Огласки не миновать в любом случае — слишком велик масштаб произошедшего, равно также велико и количество элаатцев, знающих ситуацию. И их количество продолжает расти. К тому же, мы же никогда прежде не занимались утайкой и фальсификацией сведений. Не будем начинать и сейчас. Это всё только усугубит и лишит нас доверия со стороны народа. Но момент огласки мы должны оттянуть как можно дальше. К тому моменту, пока мы сами не будем готовы в этому. Экхайда, эта задача для вас. Миттельшнауцер по имени Экхайда Тикхор лишь молча, со всей серьезностью и понимаем сложности своей задачи, кивнула. Будучи министром гражданской осведомленности, через неё проходили все официальные теле- и радиопередачи. — Всё походит на то, что Их Писания начинают сбываться, — неожиданно заговорила сама праматерь ордена Незрячих. Говоря это, она смотрела прямо в глаза Фаоильтиарне. И видела в них согласие. Пусть и скрытое едва осязаемой пленкой неуверенности, но всё равно согласие. Воспитание ордена давало о себе знать. Но остальные, сидящие за столом, согласия царицы не разделяли. — Вздор! — возмущенно воскликнула Астара. В обычных условиях она бы никогда не позволила себе так перечить самой праматери ордена. Но Малый Совет к ряду обычных условий не относился. В этом и был его смысл: искренняя, избавленная от чинопочитания беседа главенствующих морд Объединения. — Сейчас, когда шестеро наших граждан мертвы, мы не можем позволить себе сидеть сложа лапки! Сейчас мы должны всеми силами искать виновников произошедшего, а не уповать на Писания! Не уповать на то, что наши проблемы будут так просто решены Близнецами! — Никто и не просит нас сидеть смирно, — старая, как мир, лиса криво усмехнулась на такой выпад, чем озадачила Астару. Сверкнув на неё пустыми глазницами из-под шелковой глазной повязки, она продолжила. — Разворачивающиеся сейчас события описаны в Писании. Да, описаны весьма поверхностно. Так, словно Близнецы не хотели, чтобы мы были полностью готовы к происходящему… Не стоит насмехаться над создателями нашими, госпожа Витанд. — Я молчала, как выше высокоблагородие могло заметить. — Зато думаешь слишком громко. Волчица на мгновенье опешила. Какого же труда ей стоило сохранить морду! Но обмен колкостями она решила прекратить. И правильно решила. — Невзирая на скудные описания нынешних событий, радости они отнюдь не вызывают. Вы ведь приказали начать поиски лично госпоже Вайсидир? Хорошо. Не стоит отзывать её. Поиски должны продолжатся. — Са’ада — очень большое пространство для поисковой операции. Особенно тогда, когда понятие не имеешь, что искать. Мы не ищем иголку в стоге сена. Мы ищем иголку в элеваторе, — мягко вставила самка мастифа. Праматерь лишь вновь коротко усмехнулась на одну сторону. — Мы не должны искать, как вы выразились, «иголку». Она сама нас найдет. Нужно просто дать ей какое-то время. Витанд ещё кое-как могла держать себя в лапах. До этого момента. Но как только лисица закончила, она загорелась, словно спичка: — И опять Писания! Шестеро элаатцев погибли! Один из соседнего Объединения пропал неподалеку! А мы просто… — она прервалась на мгновение, активно жестикулируя лапами над головою, будучи не в силах найти подходящее слово, — просто сидим и думаем, что проблема, как вы там сказали, ваше высокоблагородие? Найдёт нас сама? — Повторюсь, никто не говорит нам сидеть в бездействии. Поисковую операцию нельзя прекращать. Ровно также, как и готовность нашей Гвардии нельзя понижать, — прервала словесную тираду праматерь. — Однако, мы были предупреждены Близнецами о дальнейшем ходе событий. — Так будьте добры, раскройте тайну своего Писания, да поставьте нас в известность о ближайших важных событиях. — Во-первых, Писание не принадлежит мне, или кому-либо другому. Оно — есть не что иное, как достояние не только всего ордена, но и Элаата. Не думала, что придется объяснять столь элементарные вещи. Во-вторых, Писание — не книга, которую можно читать тогда, когда захочется. Части Его открываются нам постепенно. Только тогда, когда, по мнению Близнецов приходит время. Волчица отдавала себе отчёт, что сама же завела в себя в тупик. И выход из него только один — молчаливо признать свою излишнюю вспыльчивость и неправоту. Что она и сделала. Время от времени приходится глотать собственную гордость, запихивать её в отдалённый уголок сознания. Далеко-далеко. Чтобы точно не мешалась. Как бы сложно это ни было. Развязав небольшой локальный конфликт мнений, никто и не заметил, — что нонсенс! — что правительница отошла в сторону. Она стояла, склонившись над большим передатчиком. Склонилась так, словно она была старше самого времени, и ей предстояло нести на плечах тяжеленную ношу — молча, понурив плечи. Обреченно. Это было недалеко от правды. Передатчик, мерно издавал тихое пикание, выдавая длинный и узкий кусок бумаги с сообщением. Страшным и ужасающим сообщением, окончательно добивающим. Как только машина окончила работу, иссиня-черная волчица забрала кусок бумаги. На бумажке красовалось коротенькое сообщение. Фаоильтирна молча, с каменной, в какой-то мере безжизненной мордой подошла к столу, положив уже прочитанное сообщение на него. В тот момент царица была очень «далеко» от зала малого Совета. «Ф2-7Д04/303. КМСР. ВАЙСИДИР: Два (2) сотрудника полиции пропали без вести, присутствуют следы борьбы. Служебный транспорт уничтожен». — Это тоже есть в Писании? — на этот раз вопрос был поставлен молчавшей доселе Экхайдой. Поставлен без иронии и провокации. Да что там! Практически без эмоций. Вяло так. От него так в веяло безвыходностью. — Нет… такого и близко не было, — глубочайшее ошеломление праматери (а эта эмоция у неё большая редкость сама по себе) можно было потрогать рукой. Она откинулась на кресле, уставившись пустыми глазницами в потолок. Кто знает, молилась ли она, или просто думала? А может, и вовсе старалась переварить увиденное. Даже опыт, полученный во время Кровавой Недели, не мог подготовить к такому разум элаатца. Праматери были наделены даром — они могли видеть без глаз. Находясь в состоянии постоянного пророческого видения, в их разуме была точная картина происходящего. Все праматери безмерно гордились таким даром. Но одна в тот момент искренне о нём жалела. Астара подперла лапой внезапно ставшую неподъемной голову, продолжая безмолвно взирать на сообщение. Министр Тикхор с отсутствующим взглядом поглаживала аккуратную бородку. Главнокомандующая гвардии откинулась на кресле, из-за чего оно жалобно проскрипело. А сама правительница Фаоильтиарна Тирсин'саэльпхат, сложив лапы за спиной, стояла, буря взглядом доклад так, словно старалась найти среди тех букв какой-то скрытый смысл.**********************
Невзирая на огромные размеры, в пустоши Са’ады крайне редко кто-то пропадал. А желающих воочию увидеть непередаваемые красоты бесконечного океана холмов было немало. Некоторым хватало и половины дня, дабы насладиться видом и вернуться обратно в привычные цивилизованные города. А кто-то, будучи гораздо более чувствительным к необычным пейзажам и беззверинности, предпочитал устраивать походы длиной в несколько дней. Обычно, никто не ходил туда один. Самый распространённый вариант — найти пару-тройку приятелей, любящих приключения на свои хвосты, и отправиться вместе с ними. Но были и в край**********************
— Ты безумец, Эрнст. Полный безумец. Хочешь убить тут всех — возьми, да пристрели втихую. И не надо никаких хитрых планов, — стоящий рядом со своим командиром Бруно негодовал, выразительно качая головой. И не спроста: ему начинало надоедать слушать самоубийственные идеи командира отделения. Ещё больше ему надоело их выполнять. Когда танк в очередной раз встал, мотор стих — топлива оставалось на пятьдесят километров, отчего коллективно было принято решение — пускай и не единогласно — о прекращении бегства. Пленных стащили с брони. На сей раз два солдата старались быть куда более бережными и аккуратными. Особенно с раненым. Тот, в свою очередь, перестал рычать и скалится. Остался только убийственный мертвецкий взгляд, коим волк щедро награждал того, кто решал к нему приблизиться. К лежащему на земле раненому мигом подскочил койот, усердно над тем копошась. Что Бруно, что Эрнста, это мало интересовало. Отложив у Рудольфа бинокль, они смотрели с очередного холма в даль. На этот раз было кое-что, что действительно могло приковать внимание людей. Город. Да, небольшой. Но факт остается фактом: беглецы — совершенно случайно! — вышли к городу. Тот красовался примерно в пяти километрах. Как только Бруно, выхватив у пораженного Эрнста бинокль, в сердцах крикнул: «город!», все пятеро танкистов взлетели на холм, мигом забыв как о своих делах, так и о пленниках. Бедный бинокль переходил из рук в руки, пока ошарашенные бойцы не могли насмотреться на городок. Так и стояли несколько минут. Танковый экипаж спускался с холма первым — у них и без того дел хватало. Рудольф в нарезании задач был щедр. Но трое остались. Два шарфюрера, да один солдат. Они было собирались спускаться, как позади послышалось робкое и приглушенное шарканье. Трое мигом обернулись. Как оказалось, это был койот. Подойти к семерым ему духу не хватило — что неудивительно — от того он и выжидал момента, когда концентрация людей на квадратный метр уменьшится. Он подходил медленно, подняв в примирительном жесте лапы над собой. Полицейский старался не поддерживать зрительного контакта ни с кем из троицы. Подойдя поближе, он сменил вектор движения, в конечном итоге поднялись на холм на удалении в пару метров от военнослужащих. Указав указательным пальцем в сторону города, он сказал: — Мёльта. Трое переглянулись. Ничего не сказав, они разом подумали: — «Названия города сказал». Койот, набравшись смелости, всё также указывая то на город, то на себя, продолжил говорить что-то. Успеха это не возымело. Юом быстро смекнул безнадёжность своей затеи, отчего сменил способ подачи информации: он также аккуратно, стараясь не совершать резких движений, указывал по очереди то на себя, то на лежащую Валлу, то на стоящих солдат, замыкая цикл изображением идущего зверя с помощью одной ладони. Затем кивнул на любезно предоставленную танковую аптечку, которую он оставил возле раненного и помахал головой. Мол, что-то в ней не так. — Чё он вообще показывает? — вяло, без особого интереса спросил Бруно. — Он хочет идти в город, — монотонно отозвался Эрнст. Голос его был полностью лишён эмоций — все его внимание было приковано к койоту. Кох был единственным, кто относительно достоверно понял элаатца. — Он хочет что?! — синхронно переспросили остальные двое. Их вопросы были одинаково риторичны. От громкого возгласа двух мужчин зверь вжал голову в покатые плечи. — Идти в город, — на риторичности вопроса Эрнст даже не обратил внимание. И ответ его был всё также монотонен. — И мы идем туда. Ответ окончательно добил Бруно и Рудольфа. — Ты, друг, по-моему, окончательно рехнулся, — присвистнул Энгельс. Рудольф и вовсе молчал. Он попросту таращился на Эрнста. — Нам надо в город, — Эрнст был непоколебимо твёрд. Настолько, будто этим походом можно было спасти жизни всех его окружающих. Коха тянуло в городок. Тянуло неимоверно сильно. И его самого начинало немного пугать то, что причины своего желания понять он никак не может. — Зачем? — на выдохе спросил Бруно, беспомощно разведя руки в стороны. Он надеялся вразумить того, в чьем здравомыслии сомневался всё больше и больше. И надежда эта таяла. — Ну пойдём мы туда, а дальше то что? Чего ты там хочешь? У нас есть провизия. А медикаменты для этого… , — он потряс рукой в сторону раненного, — да пусть он пропадом катится! Не стану я рисковать собою ради него. И него тоже! — закончил он, тыкнув пальцем в койота. Тот от такого внимания к своей персоне желал провалится под землю. — На сколько нам еды хватит? Ладно мы с тобой, но тут уже семь ртов. Девять, если мохнатых считать. — Как минимум на пару дней мяса хватит. — А дальше что? Кого дальше под нож пустим? А так, пойдя в город, мы сможем украсть провизию. И медикаментов. Сохраним жизнь раненому, покажем, что хотя б разумны. — Какого мяса? — встрял до этого молчавший танкист. — Мы косулю разделали… — тихо ответил Бруно. Не только Эрнст грыз себя за произошедшее. — Если мы и попремся, что с мелким делать будем? — С собой возьмем. И вновь молчание. — Чтоб он нас при первой возможности сдал? — вопрос от солдата прозвучал настолько угнетённо, насколько это вообще возможно — он понимал всю бессмысленность споров со своим командиром. — Не сдаст, — вновь неожиданно влез Рудольф, — его товарищ останется здесь. А он не дурак вовсе. И прекрасно понимает, что если двое-трое идущих с ним пропадут, оставшиеся рядом с танком всё поймут. И не видать ему больше товарища. — Мы должны пойти в город. Только так мы можем позволить себе протянуть ещё какое-то время, — спустя несколько мгновений тишины начал Эрнст. Он говорил медленно, чётко и мягко, словно заправский психолог. — Какое-то время… — прошипел в ответ стрелок. Взгляд его был направлен куда-то в сторону. По сведённым бровям и играющим желквакам было видно — он злится. Злился солдат на многое, практически на все, если быть точным. Почти всё в складывающейся ситуации выводило бойцов из себя: они оказались черт пойти где; способом вернуться домой даже и не пахнет; в его окружение добавились, мать их за ногу (или лапу?) прямоходящие звери; нескольких уже убили, хотя группа пребывала в этом Хрен-знает-где немногим меньше двадцати часов; близкий товарищ, брат по оружию и командир в одном лице стремительно едет крышей. Бруно уже подумывал каким-то образом отобрать у него автомат. Так, на всякий случай. Но больше всего Бруно злился на себя. Его просто на части изнутри рвало от осознания того факта, что он ничего, абсолютно ничего не может сделать. — Идём. Нам ещё вылазка предстоит, — хлопок по плечу от Эрнста вырвал Бруно из собственных гневных мыслей. Солдат лишь недовольно скорчил лицо — это всё, на что его хватило. Сил — да, впрочем, и желания — перечить уже не осталось. Все равно особого смысла это не возымело. Трое двинулись вниз с холма, бросив на стоящего тише воды койота многозначительный взгляд. Тот понял всё без лишних слов. — Мы идём в город, — с ходу начал Эрнст, едва успев подойти к копошащимся танкистам. Все мгновенно стихли. Трое лишь поражённо уставились на командира отделения в надежде на то, что он просто шутит. И только Йонас, медленно высунувшись из своего люка, произнес: — Вы идете куда? — В город. Он примерно в пяти километрах. Наших запасов, даже с учётом добытого мяса надолго не хвати… — А мясо-то вы где надыбали? — перебил сидящий на башне Винсент. — Долгая история, — уклончиво отмахнулся Кох — Паршивая она, а не долгая, — бурчал себе под нос идущий сзади Бруно. Бурчал, впрочем, так, чтоб окружающие это слышали. — И где же оно? — Бруно, будь так добр. Подошедший солдат, что до этого верно носил реквизированный у косули рюкзак, забитый его же мясом, свою ношу небрежно забросил прямо на крышку моторного отделения танка. И пока танкисты с интересом, удивлением и даже некоторым восхищением разглядывали сырое мясо, пленные реагировали совсем иначе. Лежащему на земле рененному, главным образом из-за боли, было практически все равно — лишь нос слегка задвигался, почуяв характерный металлический запах. А вот Юом… К великому счастью для себя самого, напрямую содержимого рюкзака он не видел. Однако, чуткий нос рисовал картины в воображении ничуть не хуже глаз. Как и абсолютному большинству элаатцев, койоту никогда не приходилось видеть чьего-то мяса. И самец всё душой надеялся, что такой «чудесный» шанс ему не выпадет, а в рюкзаке — что выглядел уж совсем знакомо — просто очередной диковинный предмет, идентичный по запаху сырому мясу. В конце концов, не могут же эти чужаки оказаться активными хищниками! Несмотря на свои надежды, полицейский, выпучив глаза от страха смешанного с отвращением, начал пятится назад, прижав уши к голове. Постепенно все бойцы начали обращать внимание на желающего отдалиться койота. От такого внимания к своей персоне стало только хуже. Хотелось развернуться и побежать. Юом начал проделывать полноценные шаги назад, когда шесть пар глаз внимательно следили за его действиями. Очередной шаг… и спиной койот уперся во что-то. В кого-то, если точнее. Развернув голову, он испуганно отскочил в сторону, увидев перед собой седьмого чужака. Остальные, видя это, только гортанно гоготнули, да оставили койота в покое. Чему он был несказанно рад. По прошествии двадцати минут начали обговаривать поход. Идти решили в самое безопасное для подобных вылазок время — ночью. Все семеро человек, посовещавшись, пришли к общему решению: в город пойдут двое, плюс койот в качестве проводника. — Раз уж идею продвигаю я, не идти я не могу. Но мне нужен один доброволец. — Я пойду, — вызвался первым Бруно. Несмотря на свое недовольство, оставить командира он не мог. — Ты чё, башкой тронулся?! — прошипела от смеси гнева и боли Валла, — ты этих увальней в город и назад провести собрался? Совсем уже рехнулся? Мало тебе двух заложников? — Я возьму медикаменты, они возьмут еду. Только и всего. Ничего не случится. — Конечно ничего не случится! — показала отбеленные клыки волчица. — А если они вдруг распоясаются, так ты их отругаешь! — Без медикаментов тебе будет ещё хуже. А без еды — нам всем. И хотела бы самка съязвить что-то в ответ, да сил не оставалось. В ожидании ночи время тянулось преступно долго. Спустя двенадцать часов было всё также светло. Несмотря на то, что часы показывали уже девять часов вечера. Поскольку за очень эмоционально сложный день никто не видел ни куска еды, приняли решение приготовить мясо. Как только небольшой костерок — топливом для которого послужили несколько сухих кустов, найденных в округе — усилиями Штефана и Йонаса окреп и разгорелся, солдаты инстинктивно начали подходить к огню. Как к чему-то безопасному, внушающему уверенность. А вот пленники, наоборот: они — все также инстинктивно — пятились при виде огня, стараясь отодвинуться от него как можно дальше. — Давайте, охотнички, тащите сюда своё мясо. У нас сейчас желудок сам себя переваривать начнёт, — за весь танковый экипаж спустя какое-то время заговорил Рудольф. Он изо всех сил старался придать голосу эмоций, сделать его хоть чуточку веселее монотонного мычания, но получалось у него так себе. Сказанно — сделано. Рюкзак положили возле костра. От предвкушения горячей еды настрой сразу поднялся. Казавшаяся ранее такой безумной идея о вылазке, теперь же, была не такой уж и плохой. Фридрих, гоготнув в приподнятом настроении, воскликнул: — Вы только когда пойдёте, постарайтесь никого с собой не приволочь! У нас и так тут маленькая псарня! Кто-то хохотнул в ответ, кто-то лишь прыснул, ну а кто-то просто тепло и непринужденно улыбнулся. Бойцы вымотались, и им нужен был покой. Хоть ненадолго. Как командиры Рудольф с Эрнстом это прекрасно видели и понимали. — Хорош болтать! Давайте сюда ваше мясо хвалёное! — хлопнув в ладоши, чуть ли не промурлыкал от предвкушения первой за день трапезы Йонас. Насквозь пропитанный холодной кровью, уже практически ни на что не годный рюкзак, наконец, открыли. Радостно присвистнув, танкисты наблюдали, как панцергренадёры доставили неровные и кривые, запачканные частично высохшей кровью и травой куски мяса. Тогда ничего вкуснее они себе и представить не могли. На угли только что перегоревшего костра начали выкладывать кусочки сырого мяса. И с каким же упованием люди слушали шипение, глубоко вдыхая аромат готовящейся пищи! Чего уж точно не скажешь про пленников. Вытаращив глаза, за страшным и невиданно чудовищным зрелищем наблюдал Юом. Все его страшнейшие опасения подтвердились — в рюкзаке действительно была плоть. Койот очень хотел оторваться от того, что он видит. Да не получалось. Его кидало в дрожь, к горлу подступил ком, дыхание сбилось. Самца в прямом смысле парализовало от страха перед чужаками. Активные хищники. Только тогда он начал понимать, кем они могут оказаться на самом деле. Несмотря на условное разделение элаатцев на хищников и травоядных, никто и никогда на территории Элаата не питался себе подобными, то есть разумными зверями. Было огромное множество религиозных мифов и легенд, описывающих активных хищников, пожирающих и уничтожающих всё на своем пути. А когда они начали жарить срезанную с кого-то плоть, когда шипение дошло до чутких ушей, а запах молотом вдарил по острому носу… держатся койот уже мог. Резко отвернувшись и вскочив, только усилив рвотный позыв, полицейский рухнул на колени, и громко выблевал содержимое и без того пустого желудка. Раненная Валла, услышав прекрасный аккомпанемент из шипения горящей мышцы и рвоты своего напарника, и почуяв характерные для обоих процессов запахи, вмиг забыла о боли. Приподнявшись, она не менее ошарашено ,чем самец, взирала на проходящее всего в десятке метров действо. Акт каннибализма. — Они… что… — шептала волчица. Ответить было некому, так как койот и слова произнести внятно не мог. Впрочем, это не требовалось. — Они не должны, слышишь ты меня, ни при каких обстоятельствах не должны попасть в город. Никогда, — не отрывая взгляда от огня, тихо говорила Валла. Юому к этому времени только удалось отдышаться. — Знаю… Но по-другому нельзя. И им, и нам надо есть. Если они возьмут из города что-то… что не будет живым зверем, они не сожрут тут всю округу. И нас в том числе. Надеюсь… А пиршество, тем временем, начало набирать обороты — сидящие кучкой у тёплого костра, солдаты, порой обмениваясь короткими фразами, довольно ели свой первый за день обед. Если бы они могли, наверняка бы замурчали. — А этих, — ткнув в сторону пленников пальцев прервал тишину Рудольф, — мы когда кормить будем? — Да бросьте им мяса, собаки ведь, как-никак. — Стал быть, единственная собака тут ты, коль волка с койотом от пса не отличаешь. А они тебе второй раз блеванут, если ты им мясца подашь. Причем на этот раз вдвоем. По пирующим прошёлся короткий смешок. Короткий в основном от того, что очень уж не хотелось отрываться от трапезы. — А ну-ка… — с этими слова Эрнст потянулся через сидящего рядом Бруно к рюкзаку. Достав оттуда две консервы с неизвестными надписями, он воскликнул: — Вот это мы им и дадим! Командир отделения поднялся, заблаговременно протерев руки о землю, и двинул к парочке. Подходя, он слышал их дивную, ни на что не похожую, переполненную фырканьем, растянутыми гласными и прочими чуждыми человеку звукосочетаниями. Они переговаривались, глядя на подходящего солдата. Быть может, даже говорили что-то ему. Подойдя к пленным, Кох было подумывал небрежным движением бросить консервы им под лапы, чтобы ещё утвердить негласную иерархию. Но в последний момент передумал. Вместо этого он наклонился, почти аккуратно положив две банки возле полицейских. А затем, ничего не произнеся, развернулся и пошел прочь. Шарфюрер прекрасно слышал, как обладатель высокого, тонкого и мелодичного голоса, больше подходящего на голос юнца, практически нежно что-то сказал ему вслед. Короткое и емкое слово, в котором любой, даже не знающий первого наречия элаатского, мог легко узнать искреннее «Спасибо». Когда небо лениво начало темнеть, часы показывали половину десятого. Приподнятое после ужина настроение улучшилось ещё немного. За все время ожидания бдительности никто не терял: трое-четверо дозорных, регулярно меняясь, лежали на окружающих машину холмах. Остальные же сидели, стараясь не шуметь. И вот, долгожданный момент настал! Одиннадцать двадцать, если верить сразу четырем парам наручных часов, и на взгорья опустилась непроглядная тьма. Все это время ждущие своего момента Бруно с Эрнстом, коротко попрощавшись, покинули остальную группу. Когда бойцы проходили мимо мирно сидящих пленников, которые за несколько минут дружно справились со своим скудным ужином, оба сразу поняли, куда направляются люди. Оба зверя обменялись короткими фразами, после которых койот, передернув покатыми плечами от волнения, поднялся и пошел за солдатами. Впереди шёл койот, позади него, держа автомат наготове, шел Бруно. Замыкал процессию Эрнст. Кох от души усмехнулся, когда увидел, как при выходе его стрелок демонстративно выкинул винтовку перед пленником. «Без фокусов», — так и шло от стрелка в тот момент. Хорошо, что койот не понимал, что патрона в патроннике нет, да и сам Бруно вряд ли сможет выстрелить по чему-то хоть отдалённо напоминающему собаку без острейшей необходимости. Все пять километров пути прошли в полном спокойствии. Короткой цепочкой трое шли в полном молчании, не издавая ни звука. По мере того, как город начинал маячить всё ближе, волнения среди маленького отряда начинало быстро возрастать. У людей из-за встречи с неизвестностью, а у успевшего три раза пожалеть о своей идее койота из-за страха. Страха перед тем, чтобы его «компаньоны» не натворили бед. Шли быстрым шагом. Человеческим быстрым шагом. Из-за чего койот был вынужден практически бежать трусцой. Надолго его не хватало, и отряд вынуждено убавлял темп. Впрочем, ненадолго. Потом опять возвращались к прежнему. И вот, спустя час ходьбы, группа была у цели. Знак, что, как прикинули бойцы, означал границу городской черты, был в нескольких десятках метров. Обессиленный койот сел на холодную и влажную землю. По высунутому из пасти набок языку и неприлично глубокому дыханию было ясно — ближайшие минут пять никуда он не пойдёт. — Двигай давай, — тихо сказал Бруно сидящему на земле полицейскому, по прошествии некоторого времени. Тот лишь посмотрел на нависшего над собою солдата с некой мольбой, но поняв бесполезность своего занятия, кряхтя встал. — Бруно, — солдат мгновенно встал, развернувшись на месте, словно ожидая нового приказа от своего командира. — Стрелять только в самой безвыходной ситуации. И даже во время такой, подумай трижды, перед тем как начать стрелять. Это приказ, — на последнем Эрнст сделал особое ударение. — Так точно, — Энгельс отозвался коротко и сухо. Как солдат, получивший четкие указания. Троица двинула дальше. Волнение захлестывало всех. Но разворачиваться никто не хотел. Впереди город, припасы из которого помогут протянуть ещё немного. Протянуть с какой целью? Этот вопрос маячил у всех в головах. И все старались отодвигать его подальше.
