прозрачный.

      В целом, такая жизнь Аль-Хайтама не сильно то и пошатнула. Он любит работать из дому, а есть приготовить на двоих не так уж и сложно. Правда, Кавех мяса не ел совсем, но на удивление и не ворчал, когда слышал его запах. Только подозрительно нюхал свою еду прежде чем положить в рот. Но Хайтам ведь не подонок, да и ему проблем больше было бы, дай он этому недотроге то, что ему не нравится. От Тигнари вестей не было совсем, но Кавех старался думать, что всё в порядке и экспедиция Сайно проходила успешно. Ох, и почему всё самое нужное всегда так далеко? Это несправедливо, а если бы он умирал? Или ещё что похуже!       Утро сегодня выдалось подозрительно спокойным. Кавех приловчился есть салаты и твёрдые блюда сам, а супы Хайтам готовить не умел, как и бульоны, поэтому приятного ритуала с помощью в приёме пищи не было. И хотя спокойствие наполняло их дом, на душе всё равно присутствовала тревога. Необъяснимая, неприятная. Она пробирала до костей и Аль-Хайтам тоже заметил это странное чувство, когда дописывал отчёты для Академии.       — А если я навсегда останусь слепым? — вдруг нервно начал Кавех, забираясь с ногами на диван и закрывая глаза ладонями. Он был в мягкой и тёплой домашней одежде и всё же умудрился простыть после того вечера босиком. Совсем немного, только кашель и жар. А ещё спать всегда хотелось, но это скорее из-за постоянной темноты, нежели из-за простуды. Ну или два в одном.       — Что? — Аль-Хайтам не отвлёкся от письма, но выглядел чуть более заинтересованным в разговоре. Склонил с интересом голову, поджал губы и стал тише дышать.       — А если я навсегда останусь слепым? Я не хочу. Я не смогу зарабатывать и тебе надоест содержать бесполезного меня. И ты выставишь меня на улицу! А кому я буду нужен? Слепой и б-бесполезный, — голос предательски дрогнул в конце и Кавех зажмурился. Ему даже думать о таком было больно, не то что говорить или повторять дважды, потому что Хайтам не услышал, — Я просто… Это так страшно, на самом деле, — он зажал губу зубами, вздохнул глубоко, вытер влажные глаза и фыркнул.       — Тигнари же сказал, что ты будешь видеть. Успокойся, просто потерпи, пока он сделает лекарство. Ты проснёшься и снова сможешь видеть. Уверен, от своих рисовалек отлипать не будешь, так что отсыпайся заранее, — голос Хайтама звучит ровно и спокойно. Он перелистывает страницу и продолжает писать, расслабленно постукивая кончиками пальцев второй руки по столу и улавливая первый тихий рваный вздох, больше похожий на всхлип. Сухой. Аль-Хайтам обернулся, сощурился, но ничего подозрительного не заметил. Кавех по прежнему сидел на диване, уткнувшись лицом в ладони и даже не вздрагивая. Показалось?       — Единственное, что я могу в этой жизни, это рисовать дома. Просто порисульки. Я пострадал от них дважды, Аль-Хайтам, но я ничего больше не умею делать. Я просто беспомощный и бездарный! Сижу на твоей шее, трачу твои деньги и время, из-за меня ты теперь даже на работе отдохнуть не можешь, постоянно возишься и… и ещё делаешь вид, будто тебе самому это не надоело. Я же… я же знаю, что это не так, — а, нет. Не показалось.       Аль-Хайтам снова обернулся и в этот раз картина ему не понравилась максимально. Пустой, истощённый и болеющий. Доселе он почему-то не замечал этой вымученности Кавеха. Тёмных кругов под глазами, настолько пустого взгляда и сухих, искусанных губ. Выглядит больно. Наверное, потому что Хайтам старался не смотреть ему в лицо после того завтрака.       Обычно взгляд падал на ключицы, на раны, на волосы, старательно минуя лицо. Игнорируя будто. Он и сам не знает почему, просто так выходило почти всегда, невольно. Возможно, потому что глядеть в лицо было… стыдно? Страшно? Непонятно. Но стоило сделать это раньше, когда ещё можно было всё предотвратить.       Кавех заёрзал неуютно от тишины, будто заметил, почувствовал взгляд на себе. И отвернулся. Пожалел, что вообще этот разговор начал, нервно отползая к краю дивана, нащупывая большой подлокотник и наваливаясь на него. Правда, он силу всё же немного не рассчитал и перевалился, а по дому разнёсся глухой звук от падения. Аль-Хайтам тихо хмыкнул, совершенно без злости и неприятного умысла, встал со своего места и подошёл, садясь перед упавшим на колени.       — Ты смеёшься? Вот видишь, да я даже просто посидеть нормально не могу. Господи, почему я родился вообще? Почему я так унижаюсь перед тобой? Я идиот! — его руки нервно шарились по дивану в попытке схватиться и встать, но нащупали тёплую ладонь Аль-Хайтама и дёрнулись.       — Тише, иначе сломаешь себе что-то и тогда я точно выкину тебя на ул– Кхм. Я пошутил, извини, — от его слов Кавех обессиленно замычал, отказываясь принимать помощь. Вжимаясь в спинку дивана и дыша рвано, тяжело и часто-часто, — Эй, я пошутил. Не находи подтверждение своим мыслям в этой шутке. Это не так. Вставай, я не хочу, чтобы ты заболел ещё сильнее, — Аль-Хайтам наклонился, снова пробуя поднять Кавеха, но тот не дался. Отполз от него и отвернулся, тихо кашляя.

Кашляя так, словно в горле у него огромный острый ком, мешающий говорить.

      Третий раз Хайтам не попытался его поднять. Только уселся на пол сам и вздохнул, обхватывая блондина поперёк груди и заваливая меж своих сложенных по-турецки ног. Задницей на них усаживая, чтобы не простыл. Давно пора провести тёплый пол в этом доме, да руки что-то не доходят.       — Под ковром камни. Не сиди на полу. Себя не бережёшь, так хотя бы нервы мои побереги, — Кавех на ногах удобно устраивается далеко не сразу. Он сперва хочет улизнуть, но руки держат поперёк груди насколько крепко, что двигаться не получается банально физически.       — Отпусти меня, я не хочу, чтобы ты видел меня таким сейчас, — говорит вяло и хрипит немного. Аль-Хайтам осторожно накрывает ему рот ладонью и поворачивает к себе, заглядывая второй лишь раз прямо в лицо и видя пелену из слёз, застелившую глаза. Кавех моргает и стена рушится, крокодильими каплями скатываясь по щекам прямо вниз, к подбородку. Отрываясь оттуда и моча воротник домашней рубахи. Кавех мычит протестующе, воротит головой, но и за затылок его Хайтам придерживает ласково, чтобы не ударился.       Еще несколько секунд протеста длятся будто вечность и тяжёлая голова падает куда-то назад, на грудь Аль-Хайтама, а светлые волосы щекочут его шею. Кавех мычит громко и протяжно, срывая голос и закидывает голову, чтобы слезы неприятно не попадали под нос. Они солёные, Кавех не любит соль и брезгует своими слезами. Аль-Хайтам наконец отпускает его рот и слышит полноценный всхлип. Еще один, затем кашель и Кавех поворачивается боком, цепляясь ладонью за одежды Аль-Хайтама. Он сам второй рукой закрывает себе рот, но её любезно убирают и уводят куда-то в сторону, а затем поднимают.       — Не глуши свои слёзы. Поплачь, а после послушай меня, договорились?       Кавеху, чтобы успокоиться, требуется время. Не мало. Но Хайтам ждёт его, покачивая на руках будто ребёнка и массажируя ладонь, которой тот ранее пытался закрыть себе рот. Пальцы тонкие и мягкие, пахнут кремом для рук и мятой, потому что утром они пили мятный чай и кое-кто умудрился разлить его. Но всё хорошо. Только поработать сегодня придется подольше. Премия нужна сверху, а норма ещё даже к середине не приблизилась. Аль-Хайтам ненавидит бумажную волокиту, потому что платят за неё копейки. Он вообще много что молчаливо ненавидит, но Кавех в этот список не входит.       Кажется, он успокоился. По крайней мере, дыхание стало ровнее. А щёки смешные и красные. Аль-Хайтам осторожно пробирается рукой под подбородок и поднимает его. Заплаканный и сонный, Кавех смотрел на него, сквозь него, пытаясь выровнять вздохи. И Аль-Хайтам решил помочь с этим. Просто так, ненавязчиво и аккуратно. Он склонился над Кавехом, касаясь носом его красного, а затем губами плавно подцепил нижнюю губу, едва-едва надавливая на линию челюсти. Кавех рот открыл то ли от усталости, то ли действительно послушно, сглатывая и замирая снова.       Каждый раз это было так очаровательно — наблюдать, как этот шумный и невыносимый парень боится дышать, стоит Аль-Хайтаму сделать что-то такое. И сейчас. Это настолько мило, что даже у сухаря вроде него в груди что-то сжимается и поэтому он заходит дальше. Целует осторожно нижнюю губу, их уголок, мажет по ним языком и наконец-то накрывает полноценным поцелуем, ощущая слабую дрожь ресниц под собой и то, как дыхание, кажется, всё же чуть выравнивается. Способ помочь, возможно, не самый лучший, но зато рабочий. Помогает.       — Когда тот мальчишка прибежал ко мне в слезах, я думал убью его на месте за такую ложь. Но он всё рыдал и рыдал, поэтому мне пришлось послушаться и побежать, — начал Аль-Хайтам внезапно, когда Кавех только приподнялся, чтобы ответить ему, но поцелуй тут же разорвался, — В больнице я думал, что убью себя. Ты выглядел слишком мёртвым, мне стало так плохо от этого, — шёпот касается уха Кавеха. Но совсем не с подтекстом — наоборот. Успокаивающий, нежный. Едва тёплый, но очень горячий, — А когда лекарь вывел тебя босого я поклялся, что убью его. Я готов был пойти на убийство трижды за один день для тебя, Кавех. Как ты смеешь унижать себя и думать, что моё время столь ценная вещь? — руки надёжно обхватывают Кавеха за спину и подсаживают на себя повыше, разворачивая удобнее, лицом к лицу.       — Пожалуйста, каждый раз, когда ты думаешь о таком, вспоминай мои слова. Я не скажу их никому в этой жизни более, так что мне придется убить и тебя как свидетеля. Что скажешь?       — Убивать не надо, лучше поцелуй меня ещё раз, хорошо?