Метафизика

Я стоял возле зеркала, разглядывая черты собственного лица и неприглядные, как мне казалось, изгибы тела. Высокий, бледный, худощавый — разве это было красиво? Субъективно, пожалуй, я бы оценил себя на пять из десяти, но, в свете, последних событий с волосами, на все четыре. Я старался не опускаться до нелепых сравнений, но, если взять в пример тех же Джованну и Гиргу, я позиции явно сдавал… Я не считал себя уродом, но и не считал себя достаточно симпатичным, чтобы зваться красивым — пожалуй, не золотая, но середина. Достаточно терпимо, чтобы жить день за днём спокойно, не концентрируясь на собственных недостатках. Хлоп. Кто-то без стука открыл дверь и вошёл. Ну, естественно, кто это может быть, если не она? Я даже не стал оборачиваться, чтобы узнать, прав ли я. — Ой, ты чё в одних трусах посреди комнаты стоишь? — Триш закрыла дверь за собой и, не чувствуя совершенно никакого дискомфорта, устроилась на кровати поудобнее, разглядывая меня. Я уже и не возникал вовсе. Тем более, чего она тут не видела? Смешно было бы предположить, что это хотя бы двадцатый раз, когда она без приглашения и всякого предупреждения заваливается ко мне, даже не постучавшись. — Выбирал, что надеть вечером, — сказал я, попутно надевая домашние штаны, чтобы сделать неловкую атмосферу более привычной. — Интересно, значит, я вовремя. Как успехи? Достав отложенные вещи, я развернул их и продемонстрировал ей, ожидая рецензии: — Многофункционально. — В плане? — переспросил я, игнорируя иронию в её голосе. — Ну, как? На случай, если концерт перетечёт в поминки — очень удобно! — она посмеялась, — всё-таки, все возможно, учитывая, кто нас пригласил. — Крайне забавно, а если серьезно? — Неудачно, — она махнула в сторону моего шкафа, — классическая одежда теряет свой первоначальный смысл, когда ты составляешь из нее свои повседневные образы. Она замолчала, думая, как бы сформулировать верно мысль, продолжая через пару мгновений: — Последнее, что ждёт человек, приглашая тебя на концерт в клубе — что ты придёшь в туфлях, глаженых брюках и приталенной рубашке. Она присела на кровать, закинув ногу на ногу на свой привычный манер, рассуждая: — Ты ведь такой молодой, можешь во всю экспериментировать с одеждой и внешним видом, а всё, на что хватило твоей фантазии — это? — она протестно закивала, — нет, если ты правда это наденешь, я не выпущу тебя за пределы этой комнаты, а ты мне потом ещё спасибо скажешь. Я сложил вещи обратно еще до того, как она закончила оскорблять мой вкус. Развернувшись, я сложил руки на груди и сказал: — Наивно с твоей стороны предполагать, что я знаю, каков уместный дресс-код к такому мероприятию. — А я тебе на что? Не мог сразу, что ли, помощи попросить? Вечно тебе гордость мешает сделать это, — она закатила глаза, понимая, что я действительно никогда бы не стал беспокоить её, чтобы уточнить что-либо. — Хорошо, что мне тогда стоит надеть? — смиренно поинтересовался я, думая, что она уже придумала мне образ. — Давай кое-что проясним: концерт это просто предлог, чтобы выпить и повеселиться компанией, никто нас не звал всерьёз слушать музыку какой-то группы, про существование которой знают человек пятнадцать с натяжкой, понимаешь? Она подняла взгляд на меня. На поверхности лежало что-то, что она пыталась мне донести, но я не видел этого в упор, стесняясь спросить напрямую, уже догадываясь, что речь шла о чем-то неприличном. Видя, что меня никак не проняло с её речей, она объявила: — Я поняла. Ты действительно не понимаешь. Вздохнул, она пригласила меня присесть рядом, объясняя: — Мы выпьем, накуримся, а после, если кому повезет, еще и потрахаемся. Теперь понимаешь? — убедительно проговорила она, будучи человеком, который, пожалуй, действительно может знать, чего ради нас пригласили. — Оу… С какой-то невероятной досадой произнес я, понимая, что, вероятно, Наранча это и подразумевал, думая, что я понимаю, куда согласился пойти, даже не догадываясь, что я действительно был настроен именно на концерт. — Неважно, во что ты будешь одет, — она подмигнула, — важно, чтобы это можно было запросто снять, не стесняясь ничего, что находится под. Я примерно понимал, к чему она ведёт, но, спутав печаль на моем лице с растерянностью, она уточнила суть своих намёков ещё раз: — Ну, что ты скромничаешь? Побрейся и трусы покрасивше выбери, — она встала, оттягивая шорты, показывая кусочек кружевного красного белья, — я не извращенка, это просто на тот случай, если ты думаешь, что я издеваюсь над тобой и это просто шутка. Я вздохнул: легче мне жить не стало даже с осознанием, что это не издёвка. Мне действительно не хотелось познавать жизнь с этой стороны, но, похоже, нельзя вечно игнорировать такой важный аспект, делая вид, что мне неинтересно. Теперь мне действительно была нужна её помощь, но как же ей сказать? Как ей сказать, что мне всё ещё страшно и неприятно даже думать об этом? Как я могу собираться и настраиваться на это, одолеваемый тревогой? Тем более, с кем? Я понимаю, что Наранча подразумевал все то же, о чем говорила Триш, но очень сомневаюсь, что он имеет какие-то планы на меня. Он ведь позвал кого-то и со своей стороны, поэтому был ли вообще какой-то смысл готовиться к подобному? Вряд ли я пойду на что-то подобное с кем-то незнакомым — это я знал наверняка. А Триш и Джорно? Боже, ну кто ебет собственных друзей? Ты с ума сошел? Какого черта ты их вообще рассматриваешь в этом плане? Ха. Не знаю, что было комичнее — факт, что мне приходится настраиваться на возможный секс сегодня ночью или факт, что я ещё ни разу не целовался? И стыдно ведь признаться будет о таком в свои-то восемнадцать. Или, может, забавным был факт того, что мы с Триш буквально пережили один и тот же опыт несколько лет назад, но сломило это, почему-то, только меня? Это я был таким нежным или Триш так хорошо адаптировалась ко всему, играя роль той, кого подобное не шибко беспокоит? Думая об этом, я невольно провалился в воспоминания, игнорируя слова подруги, которая продолжала распинаться, доказывая, что я многое упускаю. Мы с ней были одноклассниками на последних годах старшей школы в частном лицее-интернате, оттого и были уже давным-давно знакомы, находясь в теплых и довольно тесных дружеских отношениях, позже сведя знакомство с Джорно на первом курсе университета. На самом деле, сблизил нас далеко не факт совместного проживания и обучения, а один неприятный инцидент, который по сей день имеет огромное влияние на мою жизнь, меняя моё самоощущение. Я не горжусь этой историей знакомства, но, к сожалению, ничего нельзя было изменить, и если бы я вернулся в то время ещё раз даже с возможностью все поменять, то не стал бы ничего трогать, учитывая, что впоследствии я свёл дружбу с ней. По мне, верно быть, и не скажешь, но я крайне дорожил нашей дружбой, зная, что она, вероятно, была самым близким человеком в моей жизни. Профессор, который вёл у нас онтологию, был мужчиной в возрасте, который временами относился к нам чересчур дружелюбно и покладисто, завоевав доверие остального учительского коллектива, которые после случившегося продолжали приговаривать, что не верят ни единому нашему слову, а всё случившееся — результат детской обиды и небольшое недопонимание, возникшее в результате общения тет-а-тет. «Дети, что с них взять? Нельзя ведь из-за их фантазии сломать жизнь такому чудесному человеку?». Да, в этом и проблема, мы с Триш были детьми. На тот момент нам не было и пятнадцати лет, если мне не изменяет память. Оставляя нас по-отдельности в разные дни недели после уроков с целью «подтянуть», он становился абсолютно другим человеком, распускающим руки, не смущаясь всей той грязи, которую он обращал на двух подростков. Я отчётливо помнил все, что он когда-либо делал или говорил. Это так сильно было вырезано в моей памяти, что я, пожалуй, вряд ли когда-нибудь оправлюсь от этого, забыв его голос хотя бы на один день. Я помнил, как он касался меня и где, после притворившись, что я вынудил его и мне было приятно, видя смесь испуга и паники на моём лице, пытаясь застыдить меня моим же ужасным поведением. Это продолжалось месяцами. Я видел собственными глазами, как он делал всё то же с ней, когда тот, запамятовав своей гнилой башкой, случайно назначил нам встречу в один день. Или, может, это было специально? Мне все равно, какие цели он преследовал, но его намерения были чётко ясны — в тот день он хотел перейти за грань, изнасиловав кого-то из нас. Я чётко ощущал это, но все равно пошел, не имея выбора, опоздав из-за волнения. Тогда был другой вопрос: я или она? она или я? Я пришёл позже и, честно, мог бы просто уйти домой, встав там на колени, слёзно умолять родителей о переводе в другую школу, добиться этого и забыть все, будто страшный сон. Но, выглядывая из-за книжного стеллажа, я не сбежал, глядя, как подрагивают её плечи под чужими прикосновениями. У меня наворачивались слёзы просто от осознания, что я был не единственный, кого постигла моя участь, и что той, кто делил эту «тайну», была девушка — вчерашний ребенок, едва прошедший пубертат, которая не сможет себя защитить ровно так же, как не мог ничего сделать и я. Меня тошнило: от тревоги и отвращения начинала раскалываться голова. Я был потерян и не знал, как мне следует поступить, думая, должен ли я вообще что-то делать. Я стоял неподвижно ровно до момента, как он начал стягивать с неё юбку. В этот момент, впервые, вместо испуга я испытал оправданно сильную злобу. Я не был смелым и сильным юношей, но тогда, за неимением выбора, мне показалось, что, сделав это, я хоть немного очищусь от той грязи, что была на мне. Уже и не помню в таких деталях, кажется, вовсе и мысля трезво в тот момент, но я разбил ему лицо, искоса поглядывая на массивную энциклопедию, думая, не стоит ли мне забить его насмерть этой книгой прямо сейчас. На самом деле, покопавшись в воспоминаниях, я вспомнил бы все куда красочнее, но вместе с тем всплыли бы и те воспоминания, которые я так сильно хотел забыть окончательно, не омрачая уже свою взрослую жизнь. Услышав, что Уна начала плакать, я бросил эту затею с учебником, и, взяв её за руку, просто увёл, зная, какие огромные проблемы будут у нас после этого. И был прав, оказавшись на следующий день вместе с ней на ковре у директрисы, которая души не чаяла в преподавателе, считая, что мы совершили непростительный поступок в отношении одного из её подчинённых, пропуская мимо ушей наши слова о домогательствах. Нам никто не поверил. Конечно, блять, нам никто не поверил, слушая его банальные оправдания о недопонимании с нашей стороны. Выйдя из кабинета, я искал глазами лицо матери, думая, насколько разочарована она будет во мне. Общаясь с отцом Триш, господином Дьяволо, она плакала, думая, как могла позволить чему-то подобному случиться, узнав о происходящем буквально последней. Если администрация не верила нам, то родители, несомненно, были на нашей стороне, хотя это было буквально тем, что я от них ожидал в последнюю очередь, учитывая, насколько моя мать не была отзывчива ко мне и насколько не был заинтересован в жизни своей дочери отец Триш. Все закончилось относительно хорошо, но, конечно, до суда не дошло: посовещавшись, родители решили, что слушание в суде травмирует нас окончательно, подтверждая, насколько ужасным было то, что мы пережили. Естественно, причина была в отсутствии улик и скептическом отношении взрослых к обвинениям двух детей, которые, вероятно, ещё и могут быть в сговоре, желая насолить бедному преподавателю, который, вероятно, просто был с ними слишком строг, желая научить их уму-разуму. Если бы мы судились, то была вероятность, что этот мудак бы победил, отсудив у нас моральную компенсацию за нанесенный ущерб и клевету, поэтому пришлось просто спустить ему всё с рук, закрыть глаза на этот случай и доучиться последний год в другой школе. После случившегося мы обсудили это всего единожды, в каждом предложении узнавая себя, думая, мол, «ты тоже?», больше никогда не поднимая эту тему даже находясь наедине друг с другом. Она пережила и проработала всё, а я так и остался испуганным подростком, дрожащим под чужими руками, чувствующий во рту чужой противный язык, боящийся открыть глаза, думающий, что эта пытка никогда не кончится, без возможности рассказать кому-либо, зная, что мне не поверят. С тех пор я больше никогда не думал о близости с кем-то, не чувствуя абсолютно ничего, кроме отвращения к себе, когда эта тема невзначай поднималась в моем присутствии. Возможно, именно это стало первопричиной моей фиксации на приятных ощущениях, возникших при близости с Гиргой. Пускай что-то и изменилось, внутри я все ещё был тем, кого выворачивало от одной мысли, что кто-то будет прикасаться к тем частям моего тела, что обыденно защищены и надёжно спрятаны от чужих глаз за слоями одежды. Так же, как это делал он, видя явное несогласие. Заметив, что я давно её не слушаю, Триш присела рядом и положила голову мне на плечо, понимающе поглаживая мою руку. — Паннакотта? — она вывела меня из воспоминаний. — Что? — опомнившись, с некоторой задержкой сказал я. — Я всё понимаю, слышишь? Не хуже твоего понимаю. — Я знаю, знаю, просто… — Тебе страшно, я понимаю, — она согласилась, снимая с языка то, что я хотел сказать, — но как, по-твоему, ты избавишься от этого, если не попробуешь опять, но по обоюдному согласию? Я молчал. Мне уже совсем не хотелось говорить на эту тему, но она настойчиво продолжала: — Дай Гирге шанс, — она подняла мою руку и прижала ладонь к лицу, гладя об свою мягкую щёку, — просто доверься ему, он неплохой парень. Он из тех людей, которые никогда не обидят того, кем дорожат. — С чего ты взяла, что он дорожит мной? Не обольщайся, он пригласил нас только из-за лишних билетов, не более, — сказал я, убирая её руку, не желая больше мусолить эту тему. — Хорошо, Панни, как скажешь… — говорила она тихо и довольно виновато, чувствуя, что зря надавила на меня. Я чувствую вину в ответ, видя, как она пытается помочь мне и поддержать, а я не могу переступить через себя, чтобы довериться ей, вечно забывая, что она с этим уже справилась. Справилась в одиночку, без меня, а теперь, имея возможность помочь мне, она видит резкий отказ и нежелание обсуждать это. Вздох. Я…. — Я поступлю так, как ты сказала, спасибо. Глядя на её чуть ли не заплаканное лицо, я смутился и, улыбнувшись, немного толкнул её, чтобы не расстраивалась на пустом месте. Толкнув меня сильнее в ответ, она засмеялась: — Ты такой придурок, временами терпеть тебя не могу… — с некой обидой проговорила она. Встав, она протёрла глаза, глядя на меня с особенным теплом, будто видя во мне кого-то старого и до боли знакомого. Вспомнив, я неверяще спросил: — Серьезно, красные? Мы оба стали смеяться, а напряжённая атмосфера окончательно сошла на нет. — Завидуй молча.

***

Мы договорились встретиться возле парка неподалеку в без десяти девять, но, верно быть, понятие о пунктуальности было только у меня, учитывая, что я стоял и сторожил фонарь посреди мрака в полнейшем одиночестве. Мне было слегка тревожно, но, кутаясь в рубашку, которую мне одолжила Триш, я чувствовал себя немного спокойнее. Был ли я готов? Абсолютно нет. Две недели назад я бы и подумать не смог, что однажды буду стоять тут и ждать своих друзей, чтобы пойти на попойку — да ещё в здравом уме и ясной памяти! Это все было очень несвойственно мне: я пока не понимал, нравлюсь ли новый я, не одинокий, себе больше. Возможно? Не знаю. Меня преследовало четкое ощущение, что я всё-таки обожгусь, если продолжу ломать всё, что я так трепетно и долго строил, привыкая жить в одиночестве. Кто-то коснулся сзади моего плеча, но я, не слыша шагов, от неожиданности вздрогнул. — Тише, чего ты, Панни? — сказал Наранча, отступая, видя, что напугал меня. Панни? Так фамильярно и до ужаса приторно. По сей день так называть имела право меня лишь Триш, узнав, что так меня в детстве называла бабушка, посчитав это забавным, но, раз он сам к этому пришел, я не стану возражать. Видя, что все остальные опаздывают, он присел на бордюр и закурил, протягивая пачку и мне. — Не курю, — неловко сказал я, будто стесняясь этого. — Это правильно, — он убрал пачку в карман и затянулся, повернувшись так, чтобы дым шёл в противоположном от меня направлении, — хорошо выглядишь, кстати. — !!! Это действительно было так, я знал, что он не льстит мне на пустом месте. Триш выбрала хороший и довольно практичный образ — черные джинсы и темно-зелёную рубашку из вискозы с длинным вырезом, которую одолжила мне из своего гардероба. Перед уходом она помогла мне удачно уложить волосы и, честно, сейчас я был довольно непохож на привычного себя, отмечая, что, может, и я могу быть довольно симпатичным? Пускай я и знал, что это правда, менее приятно мне не становилось от факта, что он вообще заметил и даже оценил. Встретившись с ним взглядом, я улыбнулся и сказал: — Спасибо, ты тож… — меня оборвали на полуслове. — Уже милуетесь? — довольно громко сказала Триш, подходя ко мне вместе с Джорно. — А тебе завидно? — сказал какой-то парень, приобнявший её со спины. По всей видимости, друг, о котором говорил Гирга? Совсем не заметил, как он подошёл. Когда парень вышел на свет, его лицо показалось мне смутно знакомым. Где же я мог его видеть? Триш, дав ему локтем в бок, посмеялась: — Каков актёр! Грел уши всю пару и даже виду не подал, что тоже идет. — Это был элемент неожиданности. Надеюсь, ты мне рада? — флиртующе вёл себя он, похоже, взяв такой стиль поведения за основу своей личности. Точно, я вспомнил его благодаря этой манере общения. Гвидо Миста — одногруппник Джорно и Триш. Мы с ним пересекались, когда он, спутав меня с подругой Триш, пытался пригласить меня в кафе, чтобы выпить кофе и поболтать о всяком. Как, оказывается, был тесен мир, учитывая, что ни одного незнакомого человека в нашей компании таки не оказалось. Слегка нагнувшись к уху Триш, он шёпотом спросил: — Так это Фуго? — он пытался сказать это тихо, но я всё равно услышал. Вспомнив, что лично мы не знакомы, я протянул ему руку, представляясь: — Паннакотта Фуго. — … Услышав моё имя, он растерялся, не понимая, как так вышло, что Фуго, про которого рассказывала Триш, и Паннакотта, о котором говорил Наранча — оказались одним и тем же человеком. Я сразу догадался, в чём дело, злобно поглядывая на Триш, зная, что та вряд ли рассказала ему что-то хорошее обо мне. У меня практически не было никаких грязных тайн, которые я бы не смог рассказать даже через свой труп, но зато было чёткое неприятное ощущение, что Гвидо, вероятно, знает больше, чем должен. Другой тогда вопрос, что же ему рассказывал обо мне Гирга? Сделав вид, что все в порядке, Гвидо протянул руку и взаимно пожал, кивая, мол, «приятно познакомиться». Учитывая, что эти трое и так уже были близки, они шли впереди, обсуждая что-то локальное, а мы с Наранчей молча шли позади, не видя никакой проблемы в нежелании влезать в чужой диалог. Мне очень хотелось заговорить с ним тоже о чем-то, но в голове было так пусто, а на подкорке сознания была лишь дурацкая бестолковая мысль, которую я озвучу чуть позже, если это будет уместно. Благо, пока я рассуждал о валидности данного поступка, он заговорил первым: — Ты без настроения? — Нет, не совсем, — честно признался я, не думая, что был смысл ему врать, — впервые провожу вечер таким образом, поэтому мне немного непривычно. — Почему ты не сказал, что тебе такое не нравится? — он чувствовал себя виновато, а оттого только больше раздражался. — Потому что это нравится тебе, — сказал я чересчур честно и резко, переходя некоторую черту, которую сам себе и провел. В любом случае, то, что я сказал, можно было истолковать довольно различно, поэтому, чуть что, я могу сказать, что он понял всё совершенно не так, как я хотел, подразумевая на деле самый очевидный вариант. В темноте не было видно, какую эмоцию он испытал, но у этого были свои плюсы. Например, он тоже не видел моего лица. Я был значительно смелее, когда не было необходимости переживать о внешнем виде и эмоциях, которые я испытываю. И был действительно смелее, зная, что мы не наедине, но никто не слышит, что я говорю — это делало обстановку максимально комфортной для меня. Перед тем, как зайти в клуб, мы остановились и Миста стал копаться в своей спортивной сумке: мне казалось, что он пришёл с работы, поэтому я не увидел ничего странного в том, что он принес с собой огромную сумку. Достав оттуда бутылку и несколько пластиковых стаканов, он предложил: — Накатим? — он наполнил первый стакан и, как и подобает джентльмену, вручил его единственной девушке среди нас. Только сделав глоток, Триш зашипела и спросила: — Что это за бурда? — она нахмурилась, а по лицу было заметно, что вкусовых качеств она не оценила по достоинству. — Ленивый лонг-айленд, — уверенно ответил он, гордясь своими навыками бармена и детищем, которое он сотворил собственными руками. — «Ленивый лонг-айленд»? — с долей сомнения переспросила она, передав следующий наполненный стакан и мне. — Он просто смешал абсолютно все, что горит, разбавив колой, — уточнил Наранча для тех, кто не особо разбирался, молча меняясь со мной стаканами, где содержимого было в два раза меньше. — Этим убивать людей можно, ты знаешь? — вынес вердикт Джорно, успев только вдохнуть аромат сего эликсира, который Гвидо ласково сравнивал с классическим коктейлем, отвечая на это: — Или воскрешать — тоже не исключено. Убедившись, что ни про кого не забыл, он отставил бутылку и, взяв стакан, поднял его, толкая тост: — За прекрасный вечер, интересную ночь и очаровательных дам, — естественно, в процессе поглядывая на Триш, которая, на удивление, таки улыбнулась, посчитав, что это было довольно приятно и мило с его стороны. Помолчав секунду, Миста уточнил, посчитав, что мы довольно толерантная община: — И за очаровательных парней, само собой. Почему-то Триш подмигнула мне и кивнула, указывая на стакан. Не имея возможности отказаться, я сделал глоток, чувствуя, как обжигает мою гортань, но на том, пожалуй, и всё — мешанина вкусов в итоге нейтрализовала все, став практически безвкусным горьким «нечто», слегка отдающим кислинкой от колы. Возможно, я ожидал большего. Допив остаток залпом, я понял, почему Наранча обменялся со мной стаканами. Пускай я и не был в действительности хилым, как он успел отозваться обо мне — эта штука была воистину крепкой, а газировка лишь придавала ей шарма, имея более быстротечный опьяняющий эффект. Мне лично хватило и половины этого стакана, чтобы почувствовать себя непривычно расслабленным. Наверное, Триш была права, настаивая на том, чтобы я выпил, учитывая, что все мои переживания и тревоги ушли на задний план. Мне не хотелось этого признавать, но… Теперь важны были лишь улыбки Триш и Джорно, громкий смех Гвидо и ясный взгляд Гирги, отражающий свет от уличных фонарей вокруг. Кто знает, вдруг я смогу полюбить этих людей, если они полюбят меня в ответ? Я упустил момент, не заметив, как из его взгляда пропало прежнее напряжение и недоверие, преследующее его постоянно, словно он двадцать четыре часа в сутки был готов дать отпор кому-то, врываясь в потасовку, а, может, и вовсе чему-то. Я и сам, наверное, перестал держаться особняком, пожелав выпить ещё немного, встретив лишь одобрительные возгласы со стороны Мисты и Триш: — Входишь во вкус, а? — сказал Гвидо, разливая своё творение по стаканам по второму кругу, всё ещё находя гениальным своё решением смешать всё подряд в одной таре. Наранча хотел что-то сказать, видя, сколько Гвидо лил в стаканы, совершенно не жалея ни капли, но, глянув на моё лицо, он улыбнулся и промолчал, позволяя Мисте решать этот вопрос со всей пылкостью и умением, что у него были: — Давай, с тебя тост, — к моему удивлению, это было сказано мне, но я уточняюще переспросил, не желая ставить себя в неловкое положение: — С меня? — Давай! — поддержал Миста. Я неловко поднял стакан на манер того, как торжественно это делал Миста, выпалив нечто глупое, недолго думая, что сказать: — Надеюсь, что каждый из нас найдет свой смысл в жизни, — я сказал это выразительно и чётко, почти что громко, поэтому это прозвучало довольно серьезно и убедительно. Правда, реакция на это была разная: Миста одобрительно кивнул, Триш закатила глаза и вздохнула, мол, «ни секунды не может не поумничать», Джорно лишь хмыкнул, услышав что-то, вполне свойственное мне, а Наранча… Он глянул на меня так, будто я сказал нечто невероятное важное для него, и мягко улыбнулся в теплом свете уличного освещения. Ссылаясь на нашу первую встречу, можно было подумать, что эта тема действительно важна для него? Должно быть, она была важна и для меня, ведь я абсолютно неискренне писал своё эссе тогда, взяв за основу лишь общепринятую Гарвардскую версию, пересказав её на свой лад, не вложив туда ни слова о том, как я на самом деле вижу собственный смысл. Не знаю, должен ли я был обольщаться этому благодарному взгляду, но теперь, кажется, Гирга растратил последние остатки враждебности по отношению ко мне, перестав вечно хмуриться и пытаться выглядеть серьезно. Зайдя в здание, Миста, игнорируя всю ругань, направленную на него, провёл нас поближе к сцене. Гвидо начинал мне нравиться: бодрый и инициативный, довольно смекалистый и весёлый — с ним было приятно находиться даже просто рядом. Неважно, знал ли он что-то неприятное обо мне, было видно, что это знание никак не повлияло на его доброжелательное отношение ко мне, поэтому я не чувствовал себя лишним и несправедливо обиженным в нашей компании. Та же Триш, пускай и держалась близ Джорно рядом с Мистой, время от времени оборачивалась и проверяла, удостоверяясь, все ли у меня было в порядке, зная, что мне может быть некомфортно. Расслабившись, я понимал, что всё, что мне нужно делать — просто отдыхать, поэтому, перестав волноваться и бояться, я заговорил с Гиргой первым, надеясь, что он меня поддержит в этом маленьком начинании: — Кто из них твой знакомый? — почему-то в моей голове всплыл наш утренний разговор, где он упоминал, что билеты ему достались от одного из участников группы. Было очень шумно, поэтому, чтобы ответить, он придвинулся ближе к моему лицу, указывая пальцем на сцену: — Вон, солист, Ризотто Неро, — показав мне его на сцене, он опустил руку, зная, что это некультурно. Вспомнив о чем-то, Наранча, отстранившись, стукнул Мисту, стоящего спереди, и, сказав ему что-то, увёл его куда-то через толпу. Теперь, когда была возможность поговорить тет-а-тет, Триш обернулась ко мне: — Ну как оно? — Есть дело, — сразу начал я, не имея много времени, чтобы ходить вокруг да около. — Я вся внимание, для тебя что угодно. — Узнай у Гвидо, рассказывал ли ему что-то обо мне Гирга, — довольно серьезно заявил я, думая об этом весь вечер, — у меня есть стойкое ощущение, что он знает что-то, что нам было бы интересно узнать. Понимаешь? — Поняла, это само собой разумеется. Глупо с твоей стороны предполагать, что я не собиралась этим заняться, — поправив мою челку, хитро сказала она, — но почему бы тебе не воспользоваться ситуацией и не спросить у Наранчи напрямую всё, что тебе будет интересно, когда вы опять будете шушукаться наедине? — Слишком просто, мне нравится усложнять, — ответил я, напомнив ей одну из ее собственных цитат обо мне. — Никогда не думала, что увижу тебя с этой стороны, — довольно отстраненно протараторила она, будто не узнавая меня. Но, сбросив это наваждение, посмеявшись, она хлопнула меня по предплечью и развернулась, видя, что парни возвращаются. Обернувшись, я увидел, что вернулся только Миста, с горем пополам неся три полных стакана через огромную толпу, вручая по одному Триш и Джорно. Наклонившись ко мне, он, в этот раз убедившись, что никто не услышит, сказал: — Иди к стойке, ему будет приятно, если ты присоединишься, — и, отстранившись, он уточнил, — не ляпни только, что это я тебе сказал, ладно? Сделав вид, что ничего и не произошло, он подмигнул так, как это любила делать Триш, намекая на что-то, присоединяясь к своим одногруппникам. Мне всё равно был неинтересен концерт, а шел я туда только ради него, Гирги, и Триш, которая была увлечена компанией другого человека, поэтому не было ничего страшного, если я удалюсь, чтобы присоединиться к нему. Кое-как выбравшись из толпы, я действительно обнаружил его сидящим около стойки, как и говорил Гвидо. Заметив меня, он пригласил меня сесть рядом, заказывая выпить и мне: — Я бы на твоём месте не оставлял девушку с Мистой, — шутливо сказал он. — Я бы на твоём месте не оставлял его с Триш, — ответил я, зная, на что она была способна, когда дело касалось парней. Всё-таки, были свои плюсы у лёгкого опьянения. Например, мне не было неловко от его взгляда. И совсем не было стыдно смотреть в ответ, как красиво он выглядел в приглушенном клубном освещении в свете десятка цветных огоньков из разных источников, играющих в его волосах, иногда перескакивая на лицо, позволяя увидеть мне красные, пускай и потрескавшиеся, губы, которые он кусает, когда злится или нервничает. На самом деле, я был крайне внимателен к нему всё время, поэтому точно знаю, какой именно рукой он пишет, знаю, как ему нравится качаться на стуле, когда он болтает о чем-то или думает, и знаю, как он искоса поглядывает на меня, думая, что мне из-за челки не видно этого. Но сейчас он не скрывал этого, смотря в открытую, пускай ничего и не говоря. Я тоже ничего не говорил: с ним было хорошо и просто помолчать, подумать о своем, но, раз была такая возможность, мне захотелось узнать его получше, чтобы впоследствии не обвинять себя позже в том, что я весь вечер просто молчал. — Почему ты ушел, кстати? Что-то не так? — А ты почему ушел? — ответил он вопросом на вопрос. — Я ведь ради тебя пошёл, — честно ответил я. — Прости, — крайне виновато произнес он, выпивая немного из своего стакана. — За что? — непонимающе переспросил я, думая даже, что мне послышалось. — Что вытащил тебя посреди ночи куда-то, хотя догадывался, что тебе такое не понравится, — он отвел взгляд, — и знал, что ты не пьешь, позвав с нами людей, которые настояли на этом. Подвинув ко мне стакан, который бармен ошибочно поставил ему, он сказал: — Пей, если только ты действительно этого хочешь, — не зная, как правильно выразить мысль, он замолчал, размышляя, — наши отношения не испортятся, если ты просто будешь собой. Всё-таки, он был прав, я не был создан для алкоголя, но я чётко решил, идя сюда, что доверюсь ему и проведу вечер так, как и он, поэтому пьёт он — пью и я, желая узнать его и с этой стороны тоже. Я сделал глоток, немного нахмурившись, не ожидая, что напиток будет ледяным, говоря ему: — Это не проблема, меня никто не заставлял. Это было изначально моим решением, — частично честно ответил я, опуская момент с уговорами Триш. Алкоголь понемногу развязывал мне язык, поэтому становилось тяжелее обдумывать, нужно ли приврать или ответить честно, отдавая предпочтение последнему. И подвыпивший Гирга тоже заиграл новыми красками, оказавшись довольно милым искренним парнишкой. Интересно, был ли он таким только пьяным? Или, в самом деле, это была его настоящая личность, которую он предпочитал скрывать за ржавым фасадом из напыщенной злобы и слоем несусветной глупости? Если я был прав со вторым вариантом, то мне очень даже начинала прельщать мысль, что моя симпатия пришлась всё-таки на что-то более глубокое, чем острый нож у горла и не менее острый взгляд. Если бы речь изначально шла про этого парня, то я, может, и не тянул бы так долго с признанием, что он мне нравится. Признанием самому себе, естественно. Ему я признаться не могу, пока не выясню, какого он на самом деле мнения обо мне, для чего, собственно, и закинул удочку, ожидая, какие новости принесет мне Триш утром. Меня, конечно, пугало, что стоило только открыть для себя заинтересованность в ком-то, я начинал вести себя как Триш, а, может, и того хуже. А это значит, что, на ее манер, думать о насущных проблемам будем завтра, а сегодня — отдых в компании красивого и, как выяснилось, довольно приятного юноши. И теперь, не теряя возможности, я решил спросить напрямую: — Так, значит, мы друзья теперь? — с некоторым азартом поинтересовался я, желая услышать, не захочет ли он чего-то более особенного. — А ты хочешь этого? — не прочувствовав смысл, который я выкладывал изначально в свои слова, он искренне решил поинтересоваться, хочу ли я на самом деле дружить с ним. Хотел ли я? Хотел ли я дружить с ним, не спуская глаз с его губ, глядя, как он произносит каждое слово? Верно быть, хотел, и не только дружить. Неужели он этого не видит? Это не так очевидно, как мне кажется? И Триш, и Мисте вот было очевидно, а он что? Правда не видит или притворяется, косит под дурачка? Я практически было поддался вперёд, чтобы поцеловать его, даже понятия не имея, как это делать, вовремя остановив себя, не подавая абсолютно никакого виду, допивая остаток полупрозрачной жидкости в стакане. Заметил ли он? Заметит ли хоть это? Моё сердце бешено колотилось от такого проступка, заставляя меня от волнения частично протрезветь. Как же я мог? Что я, блять, творю? Видя, что я не отвечаю и веду себя крайне необычно, Наранча предложил: — Тебе нехорошо? Пошли на улицу? — возможно, он действительно теперь считал, что я слаб здоровьем. И я согласился, думая, что хватит с меня на сегодня попоек. На улице было холодно, что, впрочем, не было удивительно, учитывая, что это позднее ночное время. Не придумав ничего лучше, мы спустились к берегу реки, пройдясь вниз по набережной, присев на траву, глядя, как вдалеке мерцают звёзды и ездят машины. Должно быть, это то, что называют «романтической обстановкой»? Наверное, но, когда пьяное наваждение спало, мне больше не хотелось затыкать его поцелуями и остальными глупостями, поэтому я прилёг, глядя на небо, слушая, как он делится своими сокровенными мыслями: — Знаешь, на самом деле я соврал, когда писал про смысл жизни, — почему-то потянуло его сейчас на признания, но не те, которые мне бы хотелось услышать. Глупо засмеявшись, он оговорился: — Ну, ладно, не соврал, просто не до конца честно ответил. — Можешь рассказать мне сейчас, что для тебя есть смысл на самом деле, — думалось мне, что терять все равно было нечего. — Тебе разве интересно? Я знаю, что я болтливый и надоедливый, — он отвернулся и глянул куда-то вдаль, вздыхая. — Стал бы я интересоваться, если бы мне было всё равно? — я заметил в небе созвездие змея, думая, стоит ли перебить его и показать, предпочитая всё-таки промолчать и не позориться. — И то верно, — спокойно согласился он, — тогда слушай. «Для меня смысл жизни — это вечера вроде этого, когда вокруг меня много людей, но среди этих людей есть те, кто мне особенно дорог, как вы, мои друзья. Когда я отдыхаю, зная, что эти люди разделят всё со мной и не станут относиться ко мне презрительно просто потому, что я сделаю или скажу что-то тупорылое, не оправдывая их ожиданий. И мне хотелось, чтобы среди этих людей был ты. Не тот ты, который сидит за столом напротив, уткнувшись в книгу, диктуя мне что-то бессмысленно-заумное оттуда, а тот ты, который смеётся с дебильных шуток Мисты, который пьёт его мешанину по собственному желанию, даже не зная, что утром не встанет, и тот ты, который завороженно смотрит на сцену, оказавшись впервые на чьем-то локальном концерте, который остальные люди и за концерт-то толком не считают. И твои друзья мне тоже нравятся! Я бы хотел, чтобы они были и моими друзьями тоже. Крайне тяжело найти людей, которые терпели бы Мисту дольше пятнадцати минут, поэтому я рад, что они с ним в хороших отношениях. Не думай только, что он хуевый какой-то — вовсе нет, просто…ммм…» — таковой вышла его речь, но под конец он сбился, думая, как бы верно выразиться. — Специфичный? — довольно шустро я подобрал относительно подходящее слово. — Да, оно! — бодро согласился он, охарактеризовав Мисту, как специфичного. Это если Гвидо был специфичным, то страшно даже предположить, каким был я в его глазах. Вставив верное слово, он продолжил, склонившись надо мной, возвращаясь к прежнему вопросу: — Так что ты думаешь о том, чтобы быть друзьями? — с нетерпением проговорил он, желая действительно удостовериться, буду ли я с ним товарищами. — Только с одним условием, — сказал я, думая, будто у меня есть право ставить ещё какие-то условия в такой ситуации, — если ты не начнёшь пренебрегать учёбой, думая, что я стану меньше тебя напрягать из-за того, что мы друзья. Он склонился ко мне ещё ближе, глядя на моё лицо, обиженно уточняя: — А ты не станешь? — Не стану, — уверенно заявил я. — Совсем-совсем? — совсем отчаянно прозвучал его голос, будто я в действительности был тираном, не дающим ему спокойно жить, заставляя учиться чуть ли не круглосуточно. Он был похож на бедного брошенного щенка, поэтому я, скрепя сердце, не устоял, отвечая: — Если только совсем немного. Подумав, я добавил: — Тебе не нравится наш график? Мы можем заниматься один через один, например. — Нет, устраивает, — сказал он, слегка возмущаясь, — просто с таким количеством работы у нас совсем не останется времени на то, чтобы просто болтать о чем-то или тусить вместе. Я ничего не ответил. Мне показалось, что что-то тут было не так. Мне не понравилось, как прозвучало то, что он сказал последним. Размышляя, я сам пришел к очевидной мысли, интересуясь: — Так тебе просто одиноко? — Что? — он переспросил, делая вид, будто не понимает, что я несу. — Тебе одиноко: ты живешь в комнате совсем один, Гвидо учится на другом факультете, поэтому с ним вы практически не видитесь, — и, вздохнув, я произнес следующее, — а я, человек, с которым ты проводишь большую часть времени — вожу с тобой сугубо рабочие отношения. В этом вся причина? Он молчал, но тут, несомненно, молчание было знаком согласия, поэтому я лишь хмыкнул, трезвея на холодной земле окончательно, бросая напоследок: — А мне-то казалось, что я правда тебе нравлюсь, — в этот раз я даже не стал беспокоиться, воспримет ли он моё "нравлюсь" буквально. Это была прекрасная ночь и, конечно, я был ему благодарен за неё, возвращаясь в реальность, отходя от хмельной дымки, к осознанию, что я все тот же человек, которого невозможно полюбить за то, что он просто есть, как других людей. Но и заслужить эту любовь, к сожалению, тоже не получается. Даже если попытаться, это не имело смысла: неважно, насколько хорошо я буду к нему относиться, для него я всегда буду просто вариантом за неимением лучшего. Удивительно, что в моей голове вообще засела эта дурацкая мысль, что, может, мои постыдные чувства могут оказаться взаимны. Должно быть, это негативное влияние Триш, которая предпочитает игнорировать очевидные факты, веря до последнего во что-то невозможное. И почему я только возомнил, что имею право? Имею право дружить и быть чьим-то другом? Симпатизировать кому-то и нравиться ему в ответ? Любить и быть любимым другими людьми? Почему? Я ведь так тщательно пытался отгородиться от этого, зная, что в конечном итоге меня настигнет лишь разочарование как в себе, так и в окружающих меня людях. Это с самого начала было тщетно. Я прикрыл глаза, чувствуя, как по моему телу разливается горькая тоска и колючее осознание, что прав был всё же я, а не Триш, внушающая мне, что я могу и имею право. Сейчас я вновь обрел старого себя, который обвиняет кого угодно, но не себя, наивно верящего ей и её приторно-сладким речам. Наранча все молчал, не зная, что ответить и как теперь оправдаться, но мне, честно, и не нужно было ничего слышать, ведь я знал, что был прав, точно угадав его проблему. Я собирался встать, чтобы покинуть его и пойти спать, порядком уже устав, но Наранча положил руку мне на грудь, прижимая к земле, не давая этого сделать. Открыв глаза, я сразу почувствовал тепло чужой ладони, осознавая, что он прикрыл мне их, чтобы я не видел. Не видел что? Блять? Какого хуя? Я успел разозлиться, но затем почувствовал тепло чужого дыхания и…. Лёгкое прикосновение чужих губ к моим было совсем мимолётным, но, пожалуй, я солгу, если скажу, что не запомню его навсегда. Это было нежно, аккуратно, совсем слегка влажно и тепло: я был крайне благодарен, что он не использовал язык, иначе это, очевидно, спугнуло бы меня по ясным причинам. Убрав руку, он вскочил: — Прости, блять, я…., — он начал нервничать так, как, кажется, никогда в своей жизни прежде, — это неправильно, это не… Понимая, что он делает только хуже, Гирга решает сбежать, пока я пытаюсь осознать, что произошло, неверяще касаясь своих губ, которые, кажется, до сих пор чувствовали шершавость чужих. Это было… Я… Он? Боже.

***

Вернувшись в общежитие, я прилёг на кровать, даже не сняв с себя одежду, размышляя, что же, всё-таки, произошло между нами. «Мне радоваться или нет? Это хорошо или, может, ужасно?» Мимолётно подумав о том, что нужно посоветоваться с Триш, я будто накаркал, услышав шорох возле двери. Войдя в комнату, кто-то осторожно прикрыл дверь, стянул с себя обувь и, толкнув меня ногой к стене, прилёг рядом. — Что за… — вырвалось, когда меня грубо, не рассчитав силу, пнули в спину. — Тише-тише, это я, спи.. — сказала она, повернувшись ко мне спиной. На самом деле, было очевидно, почему она пришла ко мне — женская общага уже была закрыта в такое время, поэтому она пришла ко мне, чтобы не спать на улице. Ну не стану же я её выгонять? Я бы мог рассказать ей об этом сейчас, но, только начав говорить, я услышал, как она сопит, заснув едва прикоснувшись головой к подушке. Освобождая ей побольше места, я стянул с себя остаток одеяла, уважая её личное пространство пускай и на моей, чёрт возьми, кровати. Развернувшись к стене, я тоже вскоре уснул, устав от такого насыщенного дня.