Метафизика

Практически днём я проснулся по причине того, что Триш случайно ударила меня локтем по лбу. Она досаждала мне всю ночь: как выяснилось, она из тех людей, кто вечно ворочается, вздрагивает и что-то болтает себе под нос. Спать в таких условиях просто невозможно! Скорее всего, она наставила мне кучу синяков, которые потом будут болеть. Взбесившись от этой мысли, я скинул её с кровати, забирая себе одеяло, успев уже отморозить из-за своего благородства себе все, что только было можно, жадно вбирая остатки её тепла с ткани. Проснувшись из-за соприкосновения с полом, она злобно вскрикнула, заставив меня съежиться от того, как неприятно звучал её звонкий голос в полной тишине. — Какого хуя? — сонно и едва понимая, что произошло. Обиженно вернувшись на место, она резко дернула одеяло на себя, забирая большую часть, специально касаясь своей голой ледяной ступней едва согретых моих. Это было так неприятно и подло, что я, не желая и дальше терпеть это, встал, перелезая через неё, мирясь, что нормально поспать сегодня таки не выйдет. Откинув ногой что-то из её вещей, неаккуратно брошенных возле кровати, я взял со стола телефон, проверяя, сколько времени, интересуясь: — А тебе на пары не надо? — я намекнул, что время было поздним и ей было бы уместно уже удалиться, дабы не стеснять хозяина. — Ко второй, — неохотно сказала она. — Боюсь, уже к третьей. Глядя на меня, тихонько сказав «похуй», она отвернулась, подразумевая, что вставать пока не планирует. Впрочем, ничего страшного в этом не было. Другой насущной проблемой было то, что в горле пересохло так, будто я и вовсе не пил неделю, а вкус… Привкус, конечно, оставлял желать лучшего — я бы сравнил это с мочой, возможно, кошачьей, но не стану, ведь понятия не имею, какова она на вкус. Достаточно просто предположить, чтобы понять, что на вкус она действительно будет ощущаться как-нибудь так. Хотелось бы воды, может, минералки? А лучше кофе… И поесть бы. Давно ничего не ел. Мне не хотелось идти одному, поэтому я распахнул шторы, впуская в комнату дневной свет и солнечные лучи, слепящие даже меня, проснувшегося уже давным-давно. Сдаваясь, она присела на кровать, злобно глядя на меня так, будто я был врагом народа. — Доброе утро, — довольно добродушно сказал я. — И вам того же, — с прежним недовольством ответила она, поднимая свои вещи с пола, косясь на меня так, будто это именно я их смял и бросил на пол, а не ночью она стащила их с себя. Немного приведя себя в порядок, мы вышли из комнаты, ловя на себе множество довольно заинтересованных взглядов. Естественно, в мужском общежитии появление девушки было настоящей сенсацией, а факт, что она вышла утром из чьей-то комнаты, будучи довольно помятой, очевидно, едва отошедшей ото сна — истинный фурор, который породит кучу слухов среди тех, кто заехал недавно и ещё не знает, что она тут — частая гостья. Зайдя в кафетерий, мы, к своему приятному удивлению, обнаружили Джорно, сидящего за кружкой кофе, поддерживающим голову, которая, видимо, крайне сильно болела, заставляя его хмуриться. Подсев к нему, я сразу спросил: — Вижу, ночь прошла хорошо? — вспоминая о чем-то, я уточнил, — как там Гвидо? Вы вернулись довольно поздно. — Вы? Я вернулся часа два назад, — он непонимающе глянул на меня, думая, с чего я вообще взял, что они вернулись втроём. — А? — я озадаченно глянул на него, думая, что он шутит. Ну не оставили же они Джорно совсем одного? Это как-то и вовсе некрасиво. Триш, отпив глоток из его кружки, уточнила: — Ну да, они остались вдвоём, а я ушла, когда узнала от Гирги, что ты уже вернулся в общагу. Я хотел было начал её расспрашивать, но следом появились сонные и лохматые Гвидо и Гирга, принесшие с собой бутылку минеральной воды, которую я так возжелал прямо сейчас. Заметив нас, они, естественно, присоединились, поэтому нам пришлось перебраться за столик побольше, учитывая, что многие из нас собирались нормально позавтракать. Решив, что нашему совместному приему пищи чего-то не хватало, Гвидо, сидевший почему-то именно рядом со мной, решил поинтересоваться: — Ну что, тебе понравилось вчера тусить с нами? — он выбрал себе на завтрак кофе и кусок торта, что, конечно, вызывало вопросы, но, по крайней мере, не мешало ему внятно говорить во время процесса употребления. Учитывая, что я особо много времени конкретно с ним и не провел, я решил, что, в принципе, впечатление осталось хорошим: — Довольно неплохо, — я угостился их водой, наконец утолив жажду, — примерно так, как я себе и представлял. — Мужи-и-ик, а я-то думал, что тебе не зашло, поэтому ты так рано ушёл, — он по-дружески пихнул меня локтем. Я ничего не ответил, заметив, как Гирге стало неловко — ещё бы ему не было! Мне вот тоже было неловко, но не из-за самого факта, что он сделал. Он ведь сбежал почти сразу! Разве это не было грубо с его стороны? В любом случае, пускай это и было некрасиво, на наши с ним взаимоотношения это никак не повлияло, поэтому я, допив остаток воды, обратился к нему: — Наранча… — стоило мне это сказать, как я невольно обратил внимание, что все за столом резко притихли и напряглись. Ну неужели им обязательно вести себя так подозрительно!? После этой заминки, будто прочитав мои мысли, все опять начали шуметь и издавать всякие звуки, сделав вид, что ничего не было, а Гирга, будто задумавшись, ответил не сразу. — А? — Придёшь позаниматься сегодня? — довольно легко спросил я, надеясь, что Триш не отвесит сейчас какую-нибудь пошлую неоднозначную шутку, недоверчиво покосившись на неё, подразумевая, что ей не стоит этого делать. Он опять задумался, вытаскивая из тоста кусок мяса, не зная, куда его деть. Чтобы не смущать его, я забрал его, подцепив вилкой, перекладывая к себе, оказав таким образом весьма дружеский, пускай и чересчур фамильярный, жест. Может показаться, что это было слишком интимно, однако, у меня есть аргументы к тому, почему именно я должен был так сделать — например, Гвидо, который чисто гипотетически мог бы его выручить, решил завтракать сладостями, как я отмечал ранее, потому вряд ли стал бы в процессе подъедать ветчину. А ветчина, в свою очередь, не нравилась Триш, поэтому та бы отказалась принять её к себе, а Джорно… Джорно просто был не настолько внимательным, болтая с Гвидо и кусочничая его тортом, чтобы следить за комфортом другого человека. А я… А мне просто было нетрудно! Не будем зацикливаться на этом. Наранча, заметив мой жест, дальше уже сам перекладывал мне все продукты, которые ему не нравились. — А у меня есть другие варианты? — спросил он. — Нет, только иллюзия выбора, — ответил я, подлив себе и Триш чая. Решив перейти с грустной ноты про учёбу на более нейтральную, Уна плавно взяла диалог в свои руки, обращаясь к тому же Гирге: — Нара, так ты у нас вегетарианец? — она хихикнула, подпирая щёку рукой, глядя на него, — Никогда бы не подумала. Нахмурившись, он переспросил: — Чё? Сама так… Видя, что друг в затруднительном положении, Гвидо перебил его и отзывчиво уточнил: — Ну это те, кто мясо не едят, животных любят и защищают, даже молоко не пьют, — не совсем корректно, но суть, впрочем, он передал верно. Поняв, про что идёт речь, Наранча понимающе произнес привычное «а» и ответил: — Нет, просто не люблю мясо, — доев свой бутерброд, он хотел подцепить чайной ложкой у Мисты немного крема с торта, но тот шлёпнул его по руке, — ай, жлобяра… Триш стукнула Гвидо ногой под столом, наблюдая за этой сценой, и вежливо подвинула свой кусочек десерта Наранче, который, улыбнувшись, с радостью согласился разделить её тяготы. Не понимая, что за аттракцион невиданной щедрости она тут устроила, я уточнил: — А ты? — Не ем пирожные с кремом, забыл? — довольно обидчиво сказала она, полагая, что уж что-что, а такую мелочь я помнить был просто обязан. И правда, запамятовал. Невербально прося прощения, я передал ей злаковый батончик, который купил на оставшуюся мелочь, встретив одобрение: — Не зря ты экономист, даже своим присутствием наладил тут рыночные отношения с равноценным обменом, — она отломила половину, оставляя оставшееся мне, думая, что мне тоже захочется потом, что было весьма неожиданно и мило с её стороны. Так мы и сидели: кто-то ел, кто-то болтал, а я просто наблюдал со стороны. Оказывается, социализироваться было неплохо. Пускай моя социальная батарейка и села по прошествии последних пары дней, мне все равно нравилось присутствовать тут, тем более, никто и не настраивал на беседе, вытягивая из меня хоть слово. Я был сыт положительными эмоциями ещё даже не притронувшись к еде. Смотрел на них и не мог думать ни о чем, кроме: «Это мои друзья, а это — человек, который мне нравится и которому, очевидно, нравлюсь я». Уточнив это для себя, я почувствовал себя весьма расслабленно, чувствуя нечто, напоминающее умиротворение, словно моя многолетняя война с собой и одиночеством, наконец, подошла к концу. Я солгу, если скажу, что я одинок сейчас. Они не дадут мне солгать — как можно? Естественно, мне не понадобится и минуты, чтобы накрутить себя, что все это лицемерие, ложь и хорошие периоды в жизни долго не длятся, но… Сегодня был такой хороший день, возможно, впервые в моей жизни, и испортить его своими дурацкими мыслями — было бы настоящим преступлением. Я просто был рад факту, что у меня была возможность находиться среди них на равных правах и условиях. Пласт ржавчины, который я нарабатывал годами, делая вид, что мне никто не нужен и я ни в ком не нуждаюсь, с треском осыпался каждый раз, когда Гвидо без лишних просьб подливал мне чай, видя, что кружка опустела, а Наранча, решив больше не копаться в тостах, просто отдал мне часть своей еды, заметив, что я решил завтракать одной лишь водой и чужими объедками — при этом все разговаривали о чем-то своём друг с другом, совсем не смотрели на меня, дабы не смущать, замечая, каким уставшим я был, при этом… Не забывая обо мне. Это было крайне приятно. Если именно ради этого мне нужно было столько раз переступить через себя и свои принципы, то я совершенно ни о чем не жалел, думая, как мне всё-таки повезло заиметь такую разношерстную компанию, среди которой я больше не казался какими-то странным отщепенцем. В какой-то момент я даже ущипнул себя за край руки, предположив, что, может, это просто приятный сон, от которого я сейчас очнусь совсем один в своей постели, но ожидания, благо, не оправдались, оставив после себя только покрасневший след на коже, напоминающий о моей тревоге и мнительности. Пускай я больше и не выделялся, не был чудаковатым или каким-то не таким, я все равно оставался собой — тем, кто верит в худшее и ждёт какого-то подвоха, сомневаясь на пустом месте и никому не доверяя, ожидая предательства, к которому я окажусь готов, чтобы в итоге мне не было так больно, как могло быть, когда накатит осознание. И эта мысль всегда останется со мной, где-то на подкорке сознания, даже спустя многие годы, когда я перестану планировать все наперед и заранее продумывать каждый свой шаг в трёх вариациях. И тогда, когда я решу провести хоть одно утро без идиотских мрачных мыслей.

***

Попрощавшись с остальными, мы с Гиргой плавно перешли ко мне, чтобы разбирать нашу программу дальше. В библиотеке сегодня было, почему-то, очень много людей — мероприятия какое-то, что ли? Нам это не понравилось, потому мы решили рассмотреть другие варианты — например, наши комнаты. У Наранчи было довольно некомфортно и в какой-то степени даже, лично для меня, жутко, неудобно поэтому я добродушно пригласил его к себе, немного смутившись факта, что утром я вовсе не прибрался после нашей с Триш «ночевки», но, кажется, его это ни капли не смутило. По всей видимости, мы оба делали вид, что ничего не произошло. Мне не хотелось отвлекать его от учёбы, понапрасну смущать и напрягать, поэтому я решил, что если придёт время когда-нибудь поговорить об этом, то, желательно, в свободное от дел время. Гирга, немудрено, был куда молчаливее, чем обычно, потому приходилось говорить в основном мне: — Пишешь? — когда он подтвердил, что готов, я начал проговаривать термин, который ему нужно было записать, — «Когезия — это свойство однотипных схожих молекул держаться вместе, быть взаимно привлекательными», есть? — Есть, — спустя пару мгновений ответил он, ставя в конце предложения точку. Я продолжил, вспоминая, как там дальше: — «Это внутреннее свойство вещества, которое обусловлено формой и структурой его молекул, что делает распределение вращающихся по орбите электронов нерегулярным, когда молекулы приближаются…». Я заметил, что он не поспевает за мной, поэтому остановился, ещё раз проговаривая последнюю часть предложения, поглядывая в книгу: — «Что делает распределение вращающихся по орбите электронов нерегулярными, когда молекулы приближаются друг к другу, создавая электрическое притяжение, которое может поддерживать микроскопическую структуру, такую ​​как, например, капля воды», — я взглядом прошёлся по тому, как он это записал, проверяя, не выкинул ли он случайно половину предложения, сводя весь его смысл на нет, как иногда он любил делать, — Это важно, нужно будет запомнить, хорошо? Не соглашаясь, но и не споря, он пометил на полях рядом несколько восклицательных знаков, тем самым выделяя важность написанного, добавляя маленькими буквами внизу фразу «выучить». — Так, что там ещё выписать нужно? — спросил я, проверяя, хватит ли ему места на ещё один термин, перелистав последнюю страницу. — Азимутальное квантовое число? Отложив книгу, зная, что там этого нет, я попытался объяснить ему своими словами, что это такое: — Квантовое число атомной орбитали, с помощью которого можно определить орбитальный угловой момент и описать форму орбитали, что ли? — я немного не был уверен, учитывая, что физика совершенно не мой профиль, по памяти пытаясь выстроить из этого что-то, что будет хотя бы логично звучать. — Чё? — он непонимающе поднял на меня свои щенячьи карие глаза. — Записывай давай. Допиши ещё, что оно является вторым из квантовых чисел, которое описывает уникальное квантовое состояние электрона, — я вздохнул, на одном духу проговаривая все это, — знаешь, ты если преподавателю своему это на экзамене расскажешь, он плакать будет от счастья и на радостях тебе поставит балл повыше просто за сам факт, что ты это выучил. — Давай ещё какой-нибудь заумный термин, чтобы наверняка, если вдруг ещё чёт спросит, — поняв, о чем я, он вдохновенно решил перестраховаться, вмещая на последних строках ещё что-то. — Например? — я упёрся локтем в стол, подпирая лицо рукой, ловя себя на том, с какой нежностью гляжу на него, когда вижу, что он проявляет интерес к учёбе, настаивая, чтобы записать побольше материала. — Ну, ща… — он достал лист, вычитывая оттуда что-то, что он видит впервые, — «емкостное реактивное сопротивление»? Физика, напомню, моим профилем не была от слова совсем: я был экономистом, а не физиком-ядерщиком или даже не инженером, поэтому, честно, я сам понятия не имел, что это такое, открыв глоссарий в учебнике, визуально просматривая строку за строкой в поисках хоть чего-то похожего на его запрос: — Ага, есть, пиши: «импеданс конденсатора в переменном токе цепи, противодействие протеканию тока», — зачитал я, отрывая взгляд от бумаги, проверяя, пишет ли он. — Есть, а чё такое «импеданс»? — Комплексное сопротивление между двумя узлами цепи, — я прикрыл книгу, отвечая на его вопрос уже опираясь на собственные познания. — А «конденсатор»? — Тебя как на инженерию занесло вообще? — может, это было немного грубо, но мне правда было интересно, что он делал на инженерном факультете будучи полнейшим профаном в физике. — Мама говорила, что было бы неплохо, если бы я стал инженером, — он едва заметно улыбнулся и опустил глаза на тетрадь. Я вздохнул, убирая книгу на полку, говоря: — Передай, что это было её худшей идеей, — выпалил я, честно, даже не предполагая, что это окажется той фразой, о которой я буду думать в будущем перед сном, виня себя и злясь, что не додумался закрыть вовремя свой чёртов рот. — Она умерла, когда мне было тринадцать, — он откинулся на стуле, отодвинув тетрадь в сторону, — считай, что я исполняю её последнее желание. Мне стало дико неудобно и стыдно. Как я мог такое ляпнуть? Блять… — Прости, я не знал, мне жаль, — я сразу же попросил прощения, надеясь, что это хоть немного сгладит углы между нами. Мы оба замолчали, думая о своем: всё-таки, работа практически вся на сегодня была выполнена, а дополнительными заданиями я бы его напрягать не стал, учитывая, что сегодня он и так показал довольно неплохие результаты, даже поправив меня пару раз, когда я пересказывал по памяти термины, которые мы изучили в прошлый раз. Закончив с учебой, мы опять становились просто друзьями, а в голову мне вновь лез вчерашний случай, о котором мы так и не сказали ни слова. Стоит ли? И было ли это вообще уместно после того, как по-дурацки я сумел опозориться перед ним парой минут ранее? Наверное, это таки неуместно, думал я, пока Гирга не заговорил об этом сам: — По поводу вчерашнего: ты меня тоже прости, я, наверное, перебрал лишнего, — он привычно, нервничая, но не показывая виду, начинал грызть свои губы до того состояния, пока не начинала течь кровь. — Ничего, не волнуйся об этом… — честно ответил я, подразумевая, что хуже относиться к нему не стал. — Ну, ладно? Спасибо, — он встал, собираясь уйти, раз мы уже закончили, — я пойду? Я, тоже нервничая, неосознанно схватил его за руку, поддаваясь уже своей собственной привычки чем-то занимать руки, испугавшись сам этого действия, даже не зная, чего ради мне захотелось схватить именно его руку: — Подожди… — случайно я произнес это чересчур серьезно, увидев, как на его лице отразились беспокойство. Раз уж такая возможность, то, должно быть, я должен спросить? Я буду идиотом, если не спрошу, но как, блять, сказать это, когда он так смотрит на меня? Так, будто я сейчас бить его буду? Нужно будет потом обязательно поинтересоваться, не били ли его в детстве, иначе откуда такой страх в глазах, как у побитой собаки, которая видит, как кто-то вплотную подходит к ней с непонятными мотивами? Вдох. Ладно. Как я там говорил, «лучше сделать и пожалеть, чем жалеть потом, что не сделал»? — Почему ты вчера сделал это? — я не сжимал его руку слишком сильно, чтобы ему не показалось, что я делаю это со злобой и какой-то претензией, будто высказывая своё недовольство случившимся. — Говорю же, был пьян, не? Мы оба были, какие проблемы? — уклончиво сказал он, думая, что это сойдёт ему с рук и я буду удовлетворен таким ответом. — Мы оба были, но не настолько ведь, — придирчиво ответил я, зная на собственном опыте, что разум в таких обстоятельствах вовсе не был затуманен настолько, чтобы прекратить отдавать отчёт своим собственным действиям. Я ведь и сам пытался его поцеловать, но вовремя остановился, поэтому знал наверняка, что сделано все было целенаправленно и он наверняка знал, что делает и с кем. — В темноте спутал тебя с телкой, — он продолжал врать, совершенно не краснея, принимая меня за идиота. — Во-первых, с девушкой, во-вторых, лжец, у меня четкие мужские черты лица, меня просто невозможно спутать с женщиной, — я абсолютно неверяще смотрел на него с очевидной фразой «серьезно, ты не придумал ничего лучше?» во взгляде. — Отвали, ну чё пристал? Я не педик и сделал это совсем не потому, что ты мне нравишься! — я видел, как он смотрел сквозь меня, поглядывая на дверь позади. — Я тебе нравлюсь? — я решил не ходить вокруг да около, а спросить напрямую, в лоб, понимая, что убежать он все равно не сможет. Он грубо вырвал свою руку из моей, отходя назад, видя, что его загнали в тупик во всех смыслах: — Ты меня слышишь вообще!? Говорю, нет, вовсе не поэтому, чего мозг ебёшь? — он начинал раздражаться, не зная, что делать, потому что ножа он сегодня, по всей видимости, не взял, иначе давным-давно попробовал бы подставить оный к моему горлу, как я уже сумел испытать ранее. — Тогда почему? — продолжал гнуть свою линию я. Он все нервничал: я закрывал собой проход к двери, не давая ему убежать, но и устроить драку со мной он не мог, потому что не знал, выиграет ли себе преимущество. Оставалось только одно — говорить и, желательно, честно, пока злиться не начал я. Сдаваясь, он присел на мою кровать, ответив мне вопросом на вопрос: — Почему ты так хорошо ко мне относишься? — с долей какого-то скептицизма сказал он, будто пытаясь поставить это под сомнение. Чувствуя подвох, я переспросил: — А почему не должен? — Потому что, не знаю, ты обеспеченный, наверняка из семьи хорошей, умный, красивый — должен, как и все, смотреть на меня свысока, говорить, какой я жалкий и ниче из себя не представляю, а ты, напротив, ведёшь себя так, будто мы с тобой ничем не отличаемся, — довольно агрессивно отзывался он, а это значило, что, вероятно, это было чем-то, чего я не должен был узнать от него. — Наранча, но мы ведь с тобой ничем и не отличаемся, разве нет? — я вздохнул, облокотившись о стол, глядя на него потеряно, совсем не зная, как правильно отвечать в таких случаях, чтобы не усугубить ситуацию еще больше, — ты правда считаешь, что ты чем-то хуже меня? — Фуго, ты не понимаешь… — он нахмурился, — нет, всё-таки, мы с тобой непохожи. — Ты от темы-то не уходи, я нравлюсь тебе или нет? — напомнил ему я, с непривычки дернувшись, когда слух резанул факт, что он назвал меня, почему-то, по фамилии, а не по имени. — А какая нахуй разница? Тебе-то, скажи, что с этого? Собираешься поиздеваться — так валяй, тебе необязательно для этого ведь что-то знать — у тебя причин и так до пизды, — он улыбнулся, а его плечи расслабленно осунулись, когда он, похоже, наконец высказал то, что висело у него на душе мертвым грузом. Я начинал говорить громко, но не срываясь на крик, не забывая о самоконтроле, доказывая, что он не прав: — Это, блять, не так, — я взывал к нему, надеясь хоть на толику понимания, уточняя лично для себя, — я хоть раз обидел тебя, хоть раз сделал что-то не так, издевался, может, опозорил тебя перед кем-то? — Нет, но… — я перебил его. — Видишь!? Так какого черта ты пытаешься меня же убедить в том, что я буду над тобой издеваться? Мне что, совсем, по-твоему, делать нехуй? Ты видишь меня как человека, который способен заняться буллингом? — злился я, не находя никакого объяснения такому предвзятому отношению к себе. — Заняться чем? — переспросил он. — Не беси! Я никогда и ни над кем не издевался, так с чего ты, блять, решил, что я таким промышляю? — я был довольно груб и неосознанно начал даже материться, обыденно стараясь не использовать ничего подобного в своей повседневной речи. — Люди, как ты, всегда так ведут себя по отношению ко мне и таким, как я, поэтому я подумал, что ты тоже окажешься таким, — говорил он, к сожалению, чересчур честно, потому что мне совсем не хотелось знать, что он равняет меня ко всем остальным. Я просто взорвался, но, вместо того, чтобы продолжить орать, я глубоко вдохнул и выдохнул, спокойно спрашивая, нервно постукивая пальцами по тверди стола: — Какие люди, как я, Наранча? Какой я человек? — поинтересовался я, зная, что хорошего он ничего явно не скажет. — Ну, типичный ребёнок богачей, который считает, что он лучше всех, а все вокруг него дебилы, нет? — он пожал плечами, подразумевая, что иной характеристики дать мне не можете. — Вот как, — я улыбнулся, — хорошо, что мы уточнили этот момент. Я был слегка даже разочарован: всю жизнь я боялся, что люди увидят, что я эгоист, или, может, насколько я неопытен и агрессивен, с кучей ментальных проблем, но, как выяснилось, мне достаточно было просто родиться в обеспеченной семье, чтобы люди не любили меня просто за сам факт этого. Все люди ведь одинаковые, верно? И я вовсе не особенный, быть может, мне правда нужно было издеваться над ним, чтобы потом меня не винили за то, что я этого не делаю? — Знаешь, Гирга, а ты мне нравился, но теперь я даже не знаю, — я печально засмеялся, — раз мы тут судим людей по стереотипам, то ты, должно быть, сядешь ещё до того, как мы перейдем на последний курс, — с долей иронии проговорил я, прикрывая рукой лицо, думая, как же всё глупо это было. — Ты так считаешь? — переспросил он, не прочувствовав интонацию и смысл, который я вкладывал. — Издеваешься, что ли? — я злобно зыркнул на него и прикрыл глаза, чувствуя, как начинала болеть голова, жалея, что я и вовсе навязал этот разговор, который ни к чему плодотворному и не привел. Наранче, по всей видимости, тоже было некомфортно: высказавшись мне, он начинал осознавать, где кроется грубая смысловая ошибка его мировоззрения в целом. Вспомнив о чем-то, он переспросил: — Что ты подразумевал под «ты мне тоже нравился»? — он немного смутился, осознав, как глупо это прозвучало после всего, что он мне наговорил. — А какая теперь разница? — спросил я, используя ту же фразу, что и он. Действительно, какая теперь была разница, когда мы выяснили, что он считает меня таким херовым? — Ну, большая, — он задумался, — я тебе нравлюсь? — Нравишься, — честно ответил я, не имея уже ни сил, ни настроения, чтобы поддерживать интригу и играть с ним в эти игры. — Бля, так ты педик? По тебе и не скажешь… — удивился он, при этом не высказывая какого-либо недовольства или отвращения. — Как ты умудряешься быть одновременно геем и гомофобом? — я даже засмеялся, заметив это противоречие в его личности. У него что, личностная дилемма? Латентная гомосексуальность? Вероятнее всего. — Потому что я не… — я перебил его. — Ой, да заткнись ты, лучше ответь, нравлюсь ли я тебе или нет — на том уже и решим, — правда, я устал, очень устал — то ли от нежелания больше делать вид, что между нами ничего нет, то ли от нежелания спорить с ним и дальше, доказывая ему что-то. Он склонил голову, к своему несчастью осознавая, что у любого его ответа будет свой исход и результат, поэтому пришлось сесть и действительно обдумать, что стоит сказать, чтобы потом не жалеть, что ты ответил не как-то иначе. — Нравишься, но разве тебе не проще найти кого-то лучше? — начал он, наверное, решив, что прием из какого-нибудь дешёвого ромкома будет тут сейчас уместен. — Бред. Если считаешь, что я достоин лучшего — стань лучше, в чем проблема? — недовольно ответил я, не желая слушать эти идиотские дефолтные фразочки, желая просто уже прояснить это возникшее между нами недопонимание. Не дав ему вставить ни слова, я сказал: — Ты ж сам там распинался, что смысл жизни в том, что ты кому-то нужен? — я подошёл поближе, строго глядя ему в глаза, понимая, что он слушает только тогда, когда ты настаиваешь на своей точке зрения, — ты нужен мне, ладно? И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы ты не вылетел с предпоследнего курса, как изначально и задумывалось, но мы будем, не знаю, друзьями, партнерами, не педиками, как твоей душе будет только угодно. — Ты знаешь, это неловко… — признался он, отводя взгляд, ютясь в моей тени, пока я стоял у него над душой. — О, так теперь тебе неловко? А как, думаешь, было мне, когда ты вчера убежал? Знаешь? — думая, что терять мне все равно уже было нечего, я решил направить свою злобу в другое русло. Смяв его футболку на груди, я подтянул его поближе к себе и поцеловал, пускай весьма неумело, зато со всей смелостью и инициативой, которая у меня только накопилась за все это время, видя, что он совсем и не сопротивляется. А сколько нытья было, боже! Каков натурал! Всё ещё злясь, что он знатно поебал мне мозги, я укусил его губу, чувствуя, как он стонет от боли, видимо, не ожидая, что я могу так поступить, рассчитывая на простой нежный поцелуй, пытаясь оттолкнуть меня. Точнее, только делая вид, что он хочет — если бы хотел, то силы ему, без сомнения, хватило бы с лихвой. Естественно, всё без языка — это было бы попросту неуместно, крайне неприлично, да и не сказать, что я вообще умел, потому испытывать судьбу бы и не стал, лишь слегка коснувшись его языка, когда он попытался лизнуть, словно пёс, место укуса, полагая, что станет менее больно. Сейчас, видя его с этой стороны, я хотел рассмеяться с того, каким актёром он был, вечно прикидываясь, что он вовсе не такой, каким был на самом деле. И разве так тяжело было признаться сразу? Сразу дать понять, что это взаимно? Идиот. Я хотел провернуть укус ещё раз, но он не дал мне сделать этого, разрывая поцелуй. — Борзеешь, — он поменялся со мной местами, толкая меня на кровать, напоминая, кто, всё-таки, был инициатором с самого начала, — умеешь таки не быть тряпкой. — Я такая же тряпка, какой из тебя натурал, — почему-то мне было крайне забавно от того, как он распинался, доказывая, что это именно так и никак иначе, — так, значит, мы…? Наранча наклонился поближе, чтобы продолжить, но мой вопрос заставил его задуматься. — Мы… нет, бля, я не могу, скажи это сам, у тебя красивее прозвучит, — он немного склонил голову, думая, что испортит момент отсутствием красноречия. — Что сказать-то? Встречаемся? Состоим в отношениях? — мне стало неудобно, — Мне почём знать? — И чего ты только неловкий такой? — он вздохнул, улыбаясь, похоже, посчитав это забавным, — И вообще, разве тебе нужен весь этот официоз, мы ж два мужика, всё-таки…. — Потому что раньше мне никто не нравился? — честно признался я, немного улыбнувшись, поддерживая его атмосферу, игнорируя подсознательно вопрос про подтверждение статуса наших, как выяснилось, весьма не дружеских отношений, — Разве тебе это во мне и не понравилось? — Серьезно? У тебя какой-то совсем хуевый вкус, знаешь? — он поправил мои растрепанные волосы, признаваясь, — Думаю, может и у меня вкус такой себе? Хотя, будь ты наглым и уверенным, мы бы с тобой подрались в первую встречу. — Нара… — невольно произнес я, начав с каких-то пор сокращать его имя на манер того, как это делал его близкий друг Гвидо. Возможно, мы стали теперь значительно ближе и мне теперь тоже можно так его называть? — А? — привычно переспросил он. — Мы с тобой и так почти подрались в первую встречу… — я улыбнулся, напоминая ему о том инциденте, который, к слову, имел крайне важное значение и, скорее всего, не случись его, то и нынешних событий тоже бы не произошло. — Ну, видишь, почти, а не подрались — это друго… — он остановился, почувствовав, как вибрирует его телефон в заднем кармане джинс, — бля, ща… Он ответил на звонок, но, спустя мгновение, выругался и передал телефон мне: — Что? — непонимающе переспросил я, прижимая тем временем телефон к уху, — Да? Знакомый голос на другом конце радостно, как и всегда, сказал: «— Братан, вы закончили с учебой?» — Да, — я озадаченно поднял бровь, не понимая, почему отчитываюсь его другу, — а что? «— Мне помощь его нужна, передай, чтоб подошёл ко мне на работу, как закончит, окей?» — Да без проблем, а сам ему чего не сказал сразу? — уточнил я, пытаясь понять, с каких пор на мне была ответственность за него. Тем временем Гирга продолжал ластиться, правда, как самый настоящий пёс, целуя мою шею и свободную руку, ожидая, когда я закончу говорить, заставляя меня довольно громко и смущённо, с непривычки, вздыхать, надеясь, что Гвидо ничего не заподозрит. — Ммх… — совсем непреднамеренно вырвалось из меня и я, стыдясь, прикрыл ладонью свободной руки рот, умоляя всех, кого вспомнил из небесного пантеона, чтобы Миста ни о чем не догадался. По всей видимости — пронесло, учитывая, что Гвидо продолжил говорить, услышав мой ответ, безо всяких заминок: «— Потому что он брехун — сказал бы, что вы заняты ещё, лишь бы мне не помогать. Уточни, что я ему нормально заплачу» — честно признался Миста, попрощавшись и сбросив звонок, возвращаясь к работе. — Ну чё там? Важное что-то? — он опять приблизился к моему лицу, намекая, что следует продолжить и не отвлекаться на Мисту. — Сказал, что ему помощь твоя нужна на работе и он тебе «нормально» заплатит, если придёшь, — слово в слово я пересказал наш с ним диалог, глядя, как Гирга отстранился, размышляя. — Бля, почему именно сегодня… — он встал, поправляя волосы возле зеркала, — а мы это, ну, сможем встретиться вечером? — Сможем, почему нет? — Хорошо, тогда приходи часам к девяти ко мне, ладно? — подумав о чем-то, он сказал, — хотя, нет, я тебя встречу лучше и вместе пойдем уже, ок? — Ладно, — согласился я, — до вечера тогда? — До вечера! — радостно произнес он и, кивнув на прощание, улыбаясь, вышел из комнаты. Стоило ему только выйти, как моё сердце до ужаса быстро забилось, осознавая все произошедшее. И где я только, спрашивается, столько смелости и наглости в себе откопал? Пускай мне все ещё было обидно после того, что он наговорил, но подсознательно я понимал, что Миста прав, а Наранча — тот ещё лжец, поэтому, вероятно, совсем так не считал, пытаясь просто понять через диалог со мной, почему именно я так себя веду, пытаясь аккуратно подвести к выяснению наших отношений. Мы бы разобрались раньше и тише, если бы не моя вспыльчивость и его бестактность. Но я был доволен, таки выяснив, что все было взаимно: Гирга может сколько угодно делать вид, что он не такой и его отношение ко мне параллельно, но его тело — само всё говорит за него, учитывая, каким податливым и осторожным, даже немного нежным, становился он, когда дело доходило до поцелуев. Понравилось ли мне? Я совру, сказав, что нет. Наверное, все люди испытывают что-то подобное? Влажно, тепло, вовсе не мерзко, как изначально кажется, пока не попробуешь, думая о чужих слюнях, что особенно тяжело должно было даться мне, брюзге, но, как выяснилось, не беспокоило в процессе ни капли. Это было… необычно. Довольно неплохо. Даже немного печально, что Миста прервал Наранчу ровно перед тем, как тот собрался перенять инициативу. Придя в себя, я неверяще прикрыл лицо руками, смущаясь и глупо улыбаясь, не понимая, что со мной происходит, совершенно не замечая, как кто-то входит в комнату. Боже, нет, только не сейчас! Только не она! — Ойей, ты что, плачешь? — обеспокоенно спросила она, прикрывая за собой дверь, — ты ещё и красный какой-то, температуры нет? Пройдя вглубь комнаты, она осторожно приложила тыльную сторону ладони к моему лбу, проверяя, все ли в порядке: — Да нет, вроде нормально… — присев рядом, она, волнуясь, заглянула в моё лицо, — Наранча совсем довёл тебя, да? Хочешь, я с ним поговорю? Убрав руки, я чуть не засмеялся, не зная, как ей рассказать и с чего даже начать. — Фу, идиот, я-то думала, совсем уже всё плохо, — убедившись, что я в норме, она обиженно ударила меня ногой, забравшись на кровать, — ну, рассказывай, что весёлого, вместе посмеемся. И я рассказал, не упуская ни единой подробности, считая, что она имела полное право знать, особенно после всего, что она для меня сделала и после того, сколько поддержки я получил именно от неё одной. Она впервые восхищенно замерла и слушала, не перебивая и не вставляя свои комментарии, давая возможность мне высказаться и искренне поделиться такой бурей эмоций. Я даже почувствовал некоторое облегчение, когда высказался, понимая, что поделиться с ней было отличным решением, чтобы справиться со смущением и осознание, что это всё на самом деле произошло со мной. — Так вы теперь встречаетесь? — спросила она, уточняя, закончена ли её работа на этом. — Не знаю, — задумался я, пытаясь вспомнить, что он мне ответил тогда, но тщетно, — боюсь, что нет. Она замолчала, обдумывая мои слова: — Не знаю, как у вас, парней, это работает, но, — она показала на себя, — вот мне бы лично стало обидно, если бы мои отношения с кем-то официально не имели статуса. Видя, что я начал думать об этом, она сразу прервала меня, объясняя: — Рано судить, всё только произошло! Дай ему время на осознание, — она толкнула меня ногой, выводя из размышлений, — поступим так: завтра опять соберёмся за завтраком, Мисту позовём, и глянем, как он будет вести себя на людях, пускай и в кругу близких друзей — поверь мне, это скажет о нем намного больше, чем тебе кажется. Понимая, что она говорит дело, я согласился, стараясь не думать о том, что Гирга всё-таки предпочтет умолчать этот момент, ведь, честно признаюсь, мне не хотелось быть чьим-то секретом. Я осознавал, что, может, я не лучший претендент на отношения с кем-то, но явно ведь и не худший, поэтому, наверное, у него нет причин стыдиться меня? Или, может быть, есть? В любом случае, поживем — увидим.