Метафизика

Вместо сладкого томящего ожидания, к своему разочарованию, я быстро почувствовал тревогу и стал жалеть, что так легко согласился, совершенно не зная, чего можно ожидать от такого предложения. И надо ведь — с кем! С Гиргой и днём-то тревожно находиться было! Я злился: не знал, правда, на что именно — то ли на себя, то ли на Наранчу, то ли на нас обоих. А тут — встреча? Ночью? Что после моего признаниями взбудоражило его настолько, что нельзя было подождать до утра и, выспавшись, с новыми силами встретиться и провести как-нибудь время вместе? Триш все еще не ушла: наверное, я бы смутился тому, как часто она меня навещает, если бы не знал, какие сложные отношения были у неё с соседкой — вечно ругаются, дуются, обижаются друг на друга, а остывать приходят обе ко мне. Я, конечно, ничего против не имел, но порой и мне хотелось больше приватности. Думая об этом, я решил поинтересоваться, чтобы отвлечь себя хоть немного от наступающей паники перед встречей: — Как там Шила? — я глянул на неё и, конечно, от моего внимания не укрылось то, как легко она переменилась в лице, услышав это имя из моих уст, косясь на меня с недоверием, будто проверяя, действительно ли я произнес именно то, что она услышала. Шила И, в самом деле, вовсе не была плохой, совсем наоборот, и жить с ней в мире и согласии было крайне просто, но, думаю, тут и так все было очевидно, если учитывать, что её соседкой стала именно Уна. Ей, Триш, было трудно общаться с девушкой, что не воспринимает её всерьёз и совсем не ведётся на её провокации, как излюбленный метод иметь долю контроля над собеседником через его эмоции, поэтому та вечно срывалась на неё из-за малейших глупых провинностей, которые запросто спустила бы с рук кому угодно, но, почему-то, только не бедной Шиле. Похоже, кошмарить собственную соседку по комнате — было её любимым хобби после, конечно, обсуждения новых сплетен с Гвидо вместо прослушивания лекций. А по какой ерунде! Не заправила кровать? Кошмар! Не помыла кружку? Трагедия! Взяла, не дай бог, что-то, что принадлежало Триш — настоящий конец света! А ещё, вероятно, между ними было место и самой настоящей взаимной зависти. Я сказал «вероятно»? Забудьте. Их непростые взаимоотношения буквально держались именно на ней: Шила завидовала тому, как легко Триш удавалось заполучить всеобщее внимание и любовь, без какого-либо труда находя подход почти ко всем, независимо от пола, возраста и статуса, чего не удавалось делать ей даже в малейшей степени от навыков Уны, не найдя подхода даже к сверстникам. А Уна, в свою очередь, не упускала возможности отпустить комментарии по теме того, какой красивой была её сожительница, и насколько виртуозно она поддерживала своё тело в шикарном состоянии, кажется, вовсе не опускаясь до банального подсчитывания калорий и отказа от вкусной, но вредной пищи, как приходилось делать это ей. И как, скажите мне, тут жить в мире и согласии? Шила, конечно, была мне немного ближе в плане видения мира, но я ставил в приоритет всегда Триш, как своего близкого человека, что само собой разумеется. Должно быть, скажете, что это было не совсем честно? Я скажу — это настоящая дружба. Для Триш было безумно важно знать, что я понимаю и поддерживаю в этой ситуации именно её — а я, в свою очередь, буду поступать именно так, учитывая, насколько мы с ней были близки, и как дорога моему сердцу была она, зная, что будь все наоборот — она бы тоже была на моей стороне независимо от того, чье мнение было бы ей ближе на самом деле. В этом и был смысл нашей многолетней дружбы — всегда быть на стороне друг друга, прикрывая грудью от других людей и чужих неприглядных мнений. Многозначительно вздыхая, Триш, конечно, нехотя мне ответила, обдумывая, стоит ли меня и вовсе посвящать в детали после всего, что она уже успела наговорить мне о ней за всё то время, которое мы вообще были знакомы с Шилой: — Ты думаешь, чего я тут сижу? — она показала рукой в сторону окна, акцентируя внимание на темноту за ним, — Не любит она, значит, трахаться с кем-то днём, пока меня нет, поэтому мне приходится посреди ночи валить куда-то, чтобы она спокойно поразвлекалась! Нет, ты слышишь, это вообще уже ни в какие ворота! Шила? Водит к себе кого-то? Маловероятно. Я был с ней знаком не первый год и из личных разговоров знал, что дела у неё на этом фронте, собственно, шли примерно так же, как у меня, а Триш, значит, заявляет, что та к себе кого-то водит? Не хотелось, конечно, подвергать сомнению слова Триш, да и я бы никогда не стал, полагаясь на её откровенность со мной, но… Я опешил: даже если это и правда, мне казалось, что Шила бы так точно никогда не поступила. Бред, она была не настолько принципиальной, особенно в подобных вопросах, чтобы безоговорочно заниматься чем-то подобным именно ночью. Невдомек мне сейчас было, правда, зачем она мне врёт, если мне, впрочем, была параллельна настоящая причина её визита. И почему ночью-то? Моё сердце быстрее забилось, когда я начал нервничать, понимая одну простую вещь, почувствовав что-то неладное. Чертов Гирга ведь тоже пригласил меня к себе именно ночью! Он ведь не рассчитывает, что мы….? Или…? Я прикусил губу и, не желая сойти за извращенца, решил уточнить этот момент у Триш, которая значительно поникла после того, как я упомянул нашу дражайшую подругу, стараясь теперь отвлечь её, зная, что зря попытался сместить фокус с моей щекотливой темы на её, точно такую же, неудобную тему: — А Гирга, как думаешь, он…? — эта тема всё ещё была слишком табуированной для меня, чтобы говорить или думать конкретнее. Триш вдумчиво сложила руки на груди, рассуждая вслух, прекрасно поняв, что я подразумевал: — Он, конечно, не сказать, что джентльмен, но я крайне сомневаюсь, что он тебя так сразу ебаться позвал, — она немного удивленно приподняла брови, — но если тебе хочется, то, вероятно, он вряд ли будет против. Я немного поник, что от её внимания, конечно, не скрылось. Она приободряюще улыбнулась и погладила меня по плечу, осторожно приговаривая, будто боясь спугнуть: — Ты всегда можешь сказать «нет», — она ни на что не намекала, но мы оба, вспоминая, неприятно поежились, прекрасно зная со своего опыта, что мир был бы куда лучше, если бы другие люди действительно всерьез относились к отказу. С другой стороны — я больше не ребёнок. Меня пугал факт близости, но я осознавал, что без моего согласия он меня и пальцем не коснется — всё же, не таким он был человеком, это было заметно. Пускай он и казался более зрелым, пытался сойти за серьёзного взрослого человека, скрываясь за слоем напыщенной злобы и недоверия, он всё равно оставался подростком, таким же, каким был и я — неловким, робким и осторожным, даже несмотря на все свое, очевидно, непростое прошлое. Я не видел людей насквозь, как та же Триш, но даже мне было очевидно, что прошлое Гирги было печальным и тяжелым — возможно, моё не стояло и рядом, но он справился и, кажется, спокойно и расслабленно живёт. И почему только я один все никак не мог смириться, отпустить? Он никогда всерьез не хотел обидеть или задеть меня, поэтому, вероятно, он не станет переходить и эту грань, когда есть вероятность, что я сочту это за оскорбление, обижусь, но когда придёт время… Должен ли я буду ему рассказать? Это оказало на меня слишком сильное влияние и, вероятно, оказывает до сих пор, поэтому было бы неплохо, чтобы он знал? Чтобы был осторожнее, снисходительнее, терпеливее… Но не прошу ли я слишком многого? С другой стороны, может, это я должен быть более понимающим и снисходительным к нему? Не должен ли я просто закрыть глаза, терпеть и делать всё, что ему захочется, если, конечно, захочется? Бррр, нет, хватит. Не хочу думать об этом: решаем проблемы по мере их поступления. Всё-таки, у меня были огромные надежды на целомудренность Наранчи — может, он не из тех, кто занимается чем-то подобным на первом свидании? А это ведь и не свидание! По крайней мере, не планировалось, как оно самое — или только я не в курсе? Неловко прижавшись к стене, Триш, пускай и пересилив себя, всё-таки решила спросить, вероятно, рассчитывая услышать отказ: — Раз ты с ночёвкой уходишь, то можно мне остаться у тебя? — она была, к моему удивлению, чересчур грустной, спрашивая о такой глупой вещи, — Не хочу видеть ее сегодня. Я почувствовал что-то неладное: произошла обычная бытовая ссора, коих у них уже было сотни, так чего она такая поникшая, лица нет, да ещё и возвращаться не хочет, хотя прежде, вероятно, не отказалась бы от возможности вернуться и весь вечер упрекать Шилу в том, какой херовой соседкой она была? Было, правда, у Триш ещё одно отличие — она всегда была рядом, когда была нужна, чтобы ей можно было высказаться, поплакаться и спросить совета, но когда случалось что-то у неё — она, напротив, предпочитала уединиться и обдумать всё в полном одиночестве, поэтому её просьба переночевать у меня больше не казалась странной в таком свете. Я кивнул. Само собой, с чего бы вдруг мне было отказывать ей? — Что-то серьёзное произошло? — спросил я из уважения, не желая оставаться совсем уж безучастным в её жизни, пускай вовсе и не умея поддерживать людей, зная, что она и так не откроется. Она же, как я и ожидал, махнула рукой и улыбнулась, отнекиваясь: — Всё в порядке! Просто хочу отдохнуть от нее ещё денёк, пока, тем более, такая возможность имеется! — она звучала убедительно, но меня так обмануть, естественно, не вышло, если бы не осознанное нежелание выводить её на этот разговор, когда она ясно даёт понять, что не хочет. Не хочет, то и, собственно, не надо — у меня своих переживаний сейчас нет, что ли? Она даст знать, если захочет, чтобы я её выслушал и, возможно, высказал своё мнение о чем-то, потому не было необходимости беспокоиться за неё. Другой актуальный был вопрос: — А что из вещей взять-то? — я привычно рассматривал себя в зеркало, думая, не могу ведь я пойти так — в домашних вещах? Ничего особенного в них не было, но, всё-таки, можно же и нормально одеться? Точно ли это не свидание? Гирга ведь такой человек, что мог бы забыть сказать об этом! — Смеёшься? Не знаю, возьми с собой учебник по физике вон тот, огромный, мало ли, вдруг пригодится? — она ткнула пальцем в сторону книжных полок, указывая на массивную синюю книгу, которая возвышалась над всеми остальными, выделяясь на фоне стареньких исхудалых книжонок из библиотеки и моей личной коллекции. Она стянула с себя шелковый изумрудный халат и бросила в меня. — Я же серьёзно, — с долей какой-то обиды смотрел я на неё, уже расположившейся в моей кровати, поправляющей поудобнее одеяло и подушку, подстраивая всё под себя, расправляя и вешая халат на спинку стула. — И я серьезно, — парировала она, — ничего брать тебе не надо: можешь хоть так, в домашнем, и идти — это ведь не свидание, да и ничего серьезного у вас не намечается, чтобы заранее готовиться, — она кивнула в сторону халата, — если хочешь, можешь его приодеть, он оценит. — Хотелось бы все равно выглядеть презентабельно, — сказал я, мысленно отмечая, что это и правда было глупо, — думаю, мы не настолько близки, чтобы я мог придти к нему в женском халате со своими волосатыми ногами. — Толку? Наоборот, пускай привыкает к сонному лохматому тебе в серых растянутых трениках — зато точно будет знать, что ты ему доверяешь, — она показательно закатила глаза, подтверждая, что даже обсуждать со мной такие ерундовые вопросы не хочет, — угомонись, это не показ мод, Панни, твоя одежда должна быть удобной, но на том и всё! Он и сам небось будет выглядеть плюс-минус также. Посмеявшись, представляя меня в халате, она сказала: — Брей! Они у тебя длинные, красивые — будет сексуально, — она говорила довольно соблазнительным тоном, пытаясь не выдать смех. Видя, что меня это не шибко приободрило, она продолжила, приподняв одеяло, показывая, в чём она была сейчас: — Глянь на меня, я сюда пришла в старой майке, шортах и тапочках, и, кстати, тоже с небритыми ногами — на меня никто и не глянул, ну! Это ведь общага, тут люди спят, едят и отдыхают, так что такого в том, чтобы ходить в домашних вещах? — она стукнула по стенке, — Думаешь, соседи твои в опочивальнях своих в костюмах сидят? Повезет, если хотя бы в трусах! И правда, я опять зазря придавал больше значения вещам, которые, в самом деле, ничего не значили, искоса поглядывая на халат, думая, какого мнения были обо мне мои соседи, видящие, как ко мне ночью приходит девушка в одном шелковом халатике и коротких шортах — зная их, вероятно, умирают от зависти? После того, как Наранча позвонил, я собрался и хотел выходить: взяв со стола её резинку для волос, я оставил там же для Триш ключи, чтобы утром она смогла закрыть за собой дверь, если вдруг ей понадобится уйти раньше, чем вернусь я, посчитав это равноценным обменом. Я неуверенно обернулся на неё, думая, скажет ли она мне какой-нибудь совет напоследок, но она, ухмыльнувшись, лишь сказала: — Ты ему, считай, одолжение делаешь, идя в его клоповник, — она заметила, что я «украл» резинку, — у тебя резинок нет, что ли? Дарю. — Почему одолжение? — я с неким недоверием приподнял бровь, ожидая услышать привычную несмешную хохму, тем временем глядя на резинку, — Твоей щедрости нет предела сегодня. — У тебя всё постельное белье насквозь пропахло шампунем и гелем для душа, может, и ему там комнатку облагородишь? — она поудобнее завернулась в одеяло, с упоением вдыхая мой, точнее, запах шампуня, смущая меня и подразумевая, что он был крайне приятным, потому приходился ей по душе, как любительнице всего красиво-приятного. Вздохнув и закатив глаза, я собирался уже выходить, как она, всё-таки, произнесла мне вслед: — Удачи и спокойной ночи! Не знаю, уместно ли это, но, надеюсь, все пройдёт хорошо, — она добродушно помахала мне ручкой вслед, выпроваживая на чужую территорию, — звони, если что! — Спасибо, и тебе доброй ночи, — произнес я, бросая напоследок на неё немного расстроенный взгляд, чувствуя вину за то, что ухожу, оставляя её наедине с мыслями, зная, что не в моих силах будет повлиять на этот мыслительной процесс. Ей это необходимо, а одолжить ей свою комнату буквально на одну ночь — меньшее, что я мог и хотел для неё сделать.

***

Я чётко чувствовал, спускаясь вниз по лестнице, как моё сердце билось пойманной в клетку птицей: уж больно по-новому это всё было, искажая мою привычную жизнь совершенно непривычным жарко-приятным волнением, что разливалось по всему моему телу, заставляя ладони мокнуть, а грудную клетку вздыматься от участившихся ритмов дыхания и сердцебиения. Это тепло быстротечно заполняло прежнюю пустоту там, где-то внутри, в тех местах, которые я опустошил собственноручно, желая, напротив, избавиться от этих низменных смущающих чувств — как выяснилось, очень зря. Именно так ощущается она, любовь? Приятно. Нравиться кому-то — приятно. Любить кого-то — ещё приятнее. Я заметил, что всякий раз, оставшись наедине с собой, я больше не начинал думать, что все меня ненавидят и это заслуженно: теперь все мои мысли, как бы неловко ни было признаваться самому себе, были заняты лишь чужими карими глазами, широкими аккуратными плечами, вечно лохматыми волосами и грубыми наработанными ладонями. И, конечно, искусанными губами — интересно, не больно ли ему с такими целоваться? Наверное, больно, но терпит ведь, даже виду не подаёт — приятно. Приятно думать, что я нравлюсь ему настолько сильно, что он терпит эту боль просто ради этого жалкого мгновения близости со мной. «Любую ли боль он станет терпеть? Ради меня-то? Из-за меня? Для меня?» Это так странно осознавать! Он ведь абсолютно другой человек, со своими мыслями и переживаниями, прошлым и будущим, а нравлюсь ему — я! Я видел, что это не ложь, когда встретившись с ним взглядом в темноте, освещаемой лишь дальней лампой у входа в общежитие, он, не сдержавшись, так по-идиотски улыбнулся, будто совсем дурачок какой-то! Я тоже немного улыбнулся. И я был дураком, пожалуй. На том мы с ним, по всей видимости, и сошлись. Мы шли рядом, совсем близко, но не нарушая границ друг друга: стыдно признаться, но я, почему-то, становился таким болтливым с ним рядом — никогда такого за собой не замечал. Потому, справившись со старыми наваждениями и неловкостями, я заговорил первым, интересуясь: — Помог Гвидо? — слегка чересчур воодушевленно прозвучало это через призму неугомонного волнения, которое я никак не мог подавить. — Ага, пустяк, там делов было на два часа, — он поднял руку, обмотанную бинтом, горделиво заявляя, — честный работяга! Я удивленно ахнул, не понимая, как могло произойти такое — я ведь абсолютно не обратил внимания, хотя белый бинт, конечно, здорово выделялся на фоне его темной одежды, поэтому, естественно, мне сделалось крайне совестно, что я сумел упустить такую важную деталь из виду, когда всю жизнь считал себя весьма наблюдательным человеком, делающим успехи. Рассеянность внимания, пожалуй, тоже была результатом нахождения рядом с Гиргой — несомненно, во всем была только его вина. — И как это ты так? — поинтересовался я, слегка коснувшись рукой бинта, поправляя, видя и вздыхая, как криво он был обвязан вокруг ладони. — В темноте случайно провёл ладонью по доске, а там острие шурупа торчало, вот я ладонь и вспорол, — он провел линию вдоль всей ладони, показывая, каким именно образом сумел так пораниться, — ничего, заживёт, куда деваться? — Заживёт, конечно, но ты обработал хоть? — до неуместного прямо и обеспокоенно говорил я, уже проматывая в голове всевозможные сценарии заражения через ржавчину столбняком и иными инфекционными заболеваниями, которые только вспомнил в тот момент, — И вообще, как оно, сильно глубоко? Шрам останется? Наверное, казалось, что я считаю Гиргу недалёким — это было вовсе не так, но иногда я поражался тому, каким легкомысленным и простым парнем он был. — Обработал, ну! — он засмеялся, переплетая пальцы израненной руки с моими, с какой-то неподдельной радостью наблюдая за моим беспокойством, — Кто его знает, останется ли? Мужчину шрамы только красят, да? Я издал смешок, неосознанно сжимая его руку сильнее: — Красят, конечно — боевые, а не бытовые. Он немного ахнул от боли, когда я задел рану, но, сдержавшись, не подал виду, подтверждая мои мысли о том, что он действительно будет терпеть даже боль просто ради пустяковой возможности сейчас подержаться со мной за руки. Было ли это мило? Глупо? Безрассудно и бессмысленно? Все вместе. Всё-таки, мне так непривычно было ощущать себя просто подростком. Я был растерян и смущен, но это впервые в жизни казалось… правильным? Я будто верно чувствовал, что это оно, так и должно быть, всё в порядке. Мне не хотелось скрыть его, этот стыд — наоборот, мне хотелось, чтобы он заметил, какие чувства вызывает у меня, в подтверждение тому, что я не солгал, говоря ему о своих чувствах, признавая симпатию, смущаясь в ответ, чтобы я тоже понял всё-всё, что он хочет сказать, но так и не может выразить словами. Заведя меня в комнату, он включил настольную лампу и та, моргнув пару раз, включилась, освещая комнату приятным мерным теплым светом, напоминающим свечное, делая его комнату в разы, что ли, уютнее. Пока он переодевался, я с интересом разглядывал стены, увешанные плакатами и фотографиями — в прошлый раз, оказавшись в его комнате, я был не в том положении, чтобы оценивать интерьер, поэтому теперь я делал это с особенным упоением, зная, что я в гостях. Должно быть, ему нравился рок? И рэп, и… Тейлор Свифт? Неожиданно. Мне сделалось, почему-то, приятно — я тоже любил её, Тейлор, хотя, конечно, по мне и не скажешь, что я вообще интересуюсь музыкой, особенно такой, поэтому, если мне не изменяла память, я никогда и никому не говорил о том, кто был моим фаворитом среди поп-исполнителей. Было весьма удивительно обнаружить, что хмурый хулиган с ножом в кармане нашел что-то в песнях исполнительницы, поющей про любовь и веру в людей, когда он сам, пожалуй, никому не доверял и, вероятно, не любил. А я? Я любил и верил? Вовсе нет, но мне нравилось думать о том, что было бы, будь все иначе, через призму её творчества, чувствуя все, что она вкладывала в собственные строки. На самом деле, можно было сказать, что комната целиком и полностью передавала характер хозяина: внимание к себе сразу приковывает предательская вмятина в стене от кулака и забытая пустая жестяная банка, закатившаяся под стол, но, если быть наблюдательнее, обратишь внимание на аккуратно сложенные вещи и незабытый цветочный горшок на окне, который, по всей видимости, вовремя поливается и удобряется. — Твой цветок? — свет от лампы как раз удачно попадал на подоконник, заставляя фиолетовые лепестки светиться, будто в последних закатных лучах, колыхаясь на поднявшемся вечернем сквозняке через приоткрытое окно, радуя глаз. Почему я задал такой глупый вопрос, видя, что у человека стоит цветок на его же подоконнике, очевидно намекая, что, действительно, цветок принадлежит именно ему? Мне казалось это странным: чтобы Наранча, да за цветком ухаживал — не мужское это дело, явно ведь так считает! Вообще, было довольно забавно наблюдать за тем, как Гирга открывался с таких неожиданных сторон, наверное, умудряясь стесняться своей этой части. — Нет, — Наранча неловко почесал голову, отвечая довольно предсказуемо, начав отнекиваться от владения такими прекрасными вещами, отодвигая штору, показывая, что этот цветок был не единственным: кроме него в ряд стояли ещё порядка трёх горшков, соцветия в которых уже, верно быть, отцвели, оставив после себя только обильную зелень, по которой и не скажешь, что цикл цветения уже подошёл к концу и неясно, будут ли ещё цветы в будущем, — остались от прошлого хозяина, а выкинуть рука не поднялась, живые ведь, да и, знаешь, нравятся они мне, все дела… — Живые, значит… — эта его фраза остро врезалась в моё сознание, вырезая букву за буквой на подкорке сознания, где-то там, вдали от навязчивых и суетливых мыслей и чувств — цветы живые. Если живые, должно быть, заслуживают к себе должного внимания и бережного отношения? Ведь больше нет никого, кто обратил бы внимание на засохшие и забытые горшки с цветами. Я тоже живой. Живой, но я не цветок — стал бы Гирга относиться ко мне так, словно я тоже был особенным? Станет ли? Стало быть, без Гирги они бы увяли, совсем бы погибли, пав бесславной смертью из-за чужого равнодушия? А я? Не умирал ли, случаем, я сам? Увядал в полном одиночестве, неверяще в собственное несчастье, глядя через окно на ухоженные каскады чужих клумб, о которых не забывали ни на денёк, каждое утро обильно поливая и подрезая ненароком подвявшую на солнце листву. Глупо, наверное, было сравнивать себя с несчастным цветком, правда? Но чем я от него отличался, если Наранча, сам того не зная, вытащил меня из моей зоны комфорта, доказав, что и мне было место под солнцем, как и у всех остальных цветов, как и у всех остальных людей? Мотнув головой, возвращаясь к реальности, отбрасывая подальше неуместные сравнения с флорой, я обнаружил, что Гирга давным-давно переоделся и прилёг рядом, всё это время рассматривая меня. Сделалось довольно неловко. Приятно неловко. — Я задумался, прости… — виновато произнес я, глядя, как тепло он улыбался, не отрывая от меня глаз ни на секунду, словно глядя на что-то, что дарило ему душевный покой, будто терпеливые грозные волны океана или горящий огонь с трепещущими желтоватыми язычками пламени, вздымающимися вверх. — Я заметил, — дернувшись, он стыдливо отвел взгляд, стоило мне только начать говорить, боязливо пряча его, — о чём думал? — О цветах твоих, — сказал я, опуская момент с анализом собственных чувств на примере сравнения с цветком. — И что надумал? — он сонно потер глаза. — Думаю, их стоит переставить на другую половину, — я обернулся на окно, глядя, можно ли такое вообще провернуть. — Почему это? — прозвучало довольно заинтересованно. — Потому что туда намного раньше начинает попадать солнечный свет и остается дольше, чем на другой, когда солнце заходит, — я произнес это уверенно, зная, что солнечный свет с той стороны, где стояли цветы сейчас, кроме фиолетового цветка, перекрывались частью соседнего балкона, поэтому большую часть времени они находились в тени и не получали необходимого количества нужной им энергии для правильного функционирования, потому-то и цветы в остальных горшках завяли намного раньше или, может, и не цвели вовсе, хотя, по всей видимости, отличались от фиолетового лишь цветом и должны были цвести наравне с ним. Гирга, по всей видимости, слишком устал, чтобы спорить — я так и не спросил, кем он работает, но не нужно было уметь читать мысли, чтобы понять, что работа была физической и явно тяжёлой. Слегка улыбнувшись, я отвёл взгляд, признаваясь: — Мне твоя кампанула тоже нравится, — отведенный взгляд упал на его ладонь, другую, не израненную, — знаешь, какое значение у неё? — У цветов есть значение? — он удивлённо переспросил. — Целый язык, целая наука — флюрографика, — воодушевленно ответил я, вспоминая, как читал об этом совсем недавно, — тот, что у тебя на подоконнике — это кампанула, которая считается признаком семейного счастья, и раз она расцвела — это хороший знак. Его рука лежала совсем рядом и в приглушённом освещении заметно выделялись светлые шрамы и рубцы: незначительные мелкие ранение навсегда оставались ему напоминаем про осторожность, но он продолжал испытывать судьбу, зарабатывая себе всё больше новых шрамов. Это было в его духе. Я прилёг рядом, прижавшись к ней щекой — теплая. Я слегка волновался: обстановка была новой, да и человек напротив — новый, пускай и казалось, что мы уже знакомы давным-давно, но, по крайней мере, это было просто лёгкое волнение с примесью смущения от прикосновений, а не жуткая тревога с наплывом навязчивых мыслей. Наранча, поразмыслив над моими словами, спросил: — Значит, у меня будет хорошая семейная жизнь? — Это общее значение, но факт её цветения указывает на то, что человеку, ухаживающему за ней, повезёт в любви, — я задумался, вспоминая, так ли было в книге сказано, чтобы никого не вводить в заблуждение, — да, как-то так. В его присутствии больше не было необходимости хмуриться, выглядеть серьёзно и отстранённо, поэтому я мог позволить себе этот идиотский бессмысленный экскурс по цветочному языку, даже зная, что ему, наверное, совсем неинтересно, но… К своему крайнему удивлению, подняв взгляд, я обнаружил, что он внимательно меня слушал и, кажется, ждал, что я продолжу рассказывать что-то в таком духе, но я, честно, был не в настроении, чтобы углубляться в флюрографику сегодня вечером. И кто бы мог подумать, что этому грозному юноше понравится слушать мой рассказ про какие-то идиотские цветы? Моё сердце пропустило удар: я хочу знать его таким, каким он был тут, в своей комнате, скрываясь от злобного несправедливого мира. Я готов бесконечно рассказывать ему всю ту ерунду, которую прочитал единожды и запомнил, если он будет смотреть на меня так — мирно и влюбленно, словно в этом мире действительно больше ничего не имело значения, кроме… Меня. Ничего не имело значения, кроме меня, странного парня со странными углубленными знаниями во всех ненужных сферах, кроме необходимых в отношениях и общении с людьми. Я, сдаваясь, прильнул к его кисти губами, целуя место большего скопления шрамов, думая, как было бы славно, если бы он был аккуратнее. С другой стороны, был бы ли это тогда вообще Наранча — осторожный и осмотрительный? И мне всё это платоничество казалось таким далёким, совсем незнакомым, будто всё, что я делал — было не моими действиями, чьими-то чужими, девиантно неподконтрольными мне, когда весь я сам тянулся к нему, оправдываясь, что это лишь наваждение и всерьёз мне этого не возжелалось бы, не имея возможности даже свалить это на помутнение рассудка или опьянение. Нет, Паннакотта, это всё ты, только ты — это ты целуешь его руку и это именно тебе захотелось так поступить, потому что тебе нужна эта близость, сколько бы ты ни пытался отрицать этот очевидный факт, пытаясь соврать, зачем-то, самому себе, доказывая свою независимость перед кем-либо. Он прикрыл глаза, позволяя мне тихо и осторожно целовать его руку: будь ситуация иной, может, я бы обругал его, читая нотации про банальные меры безопасности, но сейчас действительно так не хотелось нарушать это спокойствие, пропавшее между нами, кажется, ещё с самого первого дня, когда мы только-только встретились взглядами, сведя ведь покой в собственных жизнях на нет. Мне показалось, что он уже заснул, так и не дождавшись, когда я начну рассказывать что-то другое. Я приподнялся, заглядывая в его лицо, сдувая его челку, спадающую на лицо, спрашивая: — Спишь? — тихонько спросил я. — … — ответа не последовало. — Правда спишь? — неверяще я сверлил его взглядом, чувствуя, что что-то тут было не так. Я всматривался в его лицо, видя, как дрожат ресницы, которые, по всей видимости, прикрывали намеренно, продолжая сдувать пряди, щекотя его такии образом, стараясь не засмеяться от его потуг не улыбнуться. Сдаваясь, он таки раскрыл глаза, мстительно дунув в ответ, заставляя мои волосы резко разлететься во все стороны, открыв обыденно прикрытое моё лицо, смеясь. И стало от этого смеха так хорошо: всё-таки, было в нём что-то такое притягательное, по-своему приятное, хотя, честно, я терпеть не мог, когда смеются в моём присутствии, ведь мне всегда казалось с чего-то, что это именно с меня — вечно мне казалось, что я какой-то не такой, что все меня презирают и в тайне ненавидят, а вот за что и было ли вообще за что — меня, почему-то, мало волновало, и только сейчас моё следственное мышление начинало казаться мне нелогичным, но углубляться в раздумья мне бы не хотелось. Особенно при нём. Он привстал: коснувшись рукой моего лица, Гирга слегка подтянул его к себе, целуя прерывисто и аккуратно — всё же, в чем-то осторожности ему было не занимать. Хотя, казалось бы, любовь шрамов не оставит, верно? Я поддался, гадая, откуда у него только было столько смелости, чтобы раз за разом решаться первым, а не ждать действий от меня. Может, это не смелость, а его дерзость? И я запросто сдался, осознавая, что… На самом деле, я ненавижу одиночество. Всё моё нутро ясно дало мне понять, что я сам себе был врагом все это время, уходя и отстраняясь от людей, думая, что мне сделают больно. И они сделают, конечно, блять, сделают, но это будет соразмерно всему хорошему, что я смогу испытать, став справедливой платой за все пережитое — теплое и обнадеживающее. Истопчут, разорвут, разобьют, сломают и так раз за разом — но какая разница, если я хотя бы немного побуду нужным и любимым? Совсем немного. Единственная капля тепла и я никогда не скажу, что жалею о встрече с ним. Пускай потом, когда-нибудь, он и разобьёт мне сердце самым неприглядным образом — я никогда не забуду, каким нежным и ласковым он был, и как сильно трепетало мое сердце под футболкой, когда он в процессе приобнял меня за талию, заставляя прижаться к нему как можно ближе. И мне хотелось быть ближе, ещё ближе — прижаться так сильно, как это было только возможно, жалея, что нельзя просто раствориться в другом человеке и перестать быть собой — таким нелюбимым и ничтожным. Всё другое больше не имело значения. На этот раз для меня. Он прижался, положив голову мне на плечо, продолжая обнимать. Не нужно было совершенно никаких слов, чтобы понять — таким был язык его любви, высшая точка доверия к кому-то — тут не нужно было быть знатоком. В чем это проявлялось? Позволить кому-то, будучи безоружным, приблизиться к его спине, прикрыть глаза и мерно сопеть в такт чужому дыханию, не боясь, что этот кто-то предаст и, воспользовавшись доверием, пырнет чем-то острым в самое сердце. Для мальчишки, недоверчивого и осмотрительного, было непривычно подпускать кого-то к себе настолько близко: такое позволялось далеко не всем, и даже Гвидо, его близкий друг, был куда осторожнее в вопросе тактильности, когда прикасался к нему. По всей видимости — какой-то неприятный пережиток прошлого? Я аккуратно поднял руку, утешающе поглаживая его по спине, подразумевая, что все в порядке и я его никак не обижу, немного лукавя наедине с собой в мыслях. Мне, конечно, хотелось временами придушить его, заломить за спину руки, услышать сдавленный стон, сжать волосы до ужасной тянущей боли в висках и хорошенько приложить о любую твёрдую поверхность, убеждаясь, что он будет любить меня даже таким — больным и измученным — в такую форму была обрамлена моя любовь, жестокая и лишённая красоты, пугая меня и путая и без того бессвязные мысли. Это моё нутро — именно таким человеком я был. Смешно было даже полагать, что я перестану быть таким — жестоким и эгоистичным, если попробую любить и быть любимым. Я дернулся, выбрасывая из головы эту навязчивую мысль, вдыхая запах чужих волос, совсем недавно вымытых шампунем: отчётливые нотки эвкалипта и, кажется, чего-то ещё, но уловить и разобрать так детально этот флер я не сумел. Это успокаивало. Не давало мне растеряться, сдаться и омрачить себе вечер. Это было ровно тем, чего мне не хватало всю свою жизнь — просто уткнуться в чьи-то волосы, прижаться ближе, приобнимая чужое теплое сильное тело, и молчать, думая о своём, успокаиваясь просто от факта присутствия близкого человека. С Триш было нечто похожее, но всяко не то, что с ним. Мне так не хотелось молчать в такой момент, но я сжимал губы, боясь, что если вымолвлю хоть слово — вывалю, без сомнения, всю свою неприглядную подноготную, дискредитируя себя в глазах новоявленного партнёра. Наранча отстранился и внимательно всмотрелся в моё лицо, прикрытое волосами и тенью от них — мысли читать умеет, что ли? Посчитав, что моя прическа никуда не годится, он резво стянул с моей руки резинку, подаренную мне Триш, которую я принес с собой на всякий случай, собирая все локоны в одну охапку, соединяя в невысокий хвост, на который только хватило моих волос, завязав позади, вовсе оголив моё лицо, привычно скрытое челкой. Ему нравилось мое лицо: всегда, когда я занят, он подолгу рассматривает меня, наверняка думая, что я не замечаю. Раньше я не понимал, что так сильно привлекало его внимание, долго рассуждая, что, может, ему настолько оно не нравится, что он пытается запечатлеть мою физиономию так глубоко в сознании, чтобы после успешно избегать меня, едва завидев ее где-то в толпе. Но теперь у этого действия, как выяснилось, был совершенно иной смысл — ему просто, похоже, нравилось? Только и всего. А мне нравилось разглядывать его широкие сильные плечи, подёргивающиеся в такт тому, как он филигранно выписывает строку за строкой фиолетовой гелиевой пастой по тетрадному листу, немного смазав рукой буквы в конце, совершенно случайно, выругавшись тихонько под нос, думая, стоит ли переписать, подняв взгляд на меня, ожидая, что я подскажу, как лучше будет поступить, ловя на себе мой кроткий взгляд. Мы оба этого не скрывали, но предпочитали делать вид, что не замечаем, или убеждали себя, что все это было случайностью и никакого глубинного смысла в действиях и мимолётных взглядах со стороны визави не было — «смотрит и ладно, мне что, жалко?». Смотрит и… И я смотрю. Всё честно. Должно быть, это странно? Может, но если мы оба странные — не сводило ли это всю странность и неправильность происходящего на нет? Минус на минус, как говорится. Стоило задаться этим вопросом раньше, но его актуальность на сей день сошла уже на нет. — Это немного смущает, да? — он убрал последний локон за ухо, оценивающе присматриваясь к чертам моего лица, — И правда, на тё…девушку совсем не похож, как я мог такое спиздануть? Я тоже вопросительно приподнял бровь, думая, действительно ли он неиронично тогда считал, что меня получится провести таким идиотским образом, но, учитывая, как глупо он улыбнулся — он изначально знал, что это оправдание было обречено на провал, просто выпаливая тогда все, что только приходило на ум и казалось мало-мальски логичным. — Неужели тебе действительно так трудно было принять, что тебе нравится парень? — спросил я довольно легко, без какой-либо претензия в голосе, скорее шутя, чем интересуясь всерьез. — Мне было сложно принять, что я нравлюсь тебе, — нахмурившись, чересчур серьезно ответил он. — Почему? — я хотел продолжить развивать этот разговор, чтобы узнать, в чём действительно крылась проблема. Он, фыркнув, отвернулся: похоже, не осмелится делиться сейчас тем, что у него на душе. Пока что. Я мог его понять. Целиком и полностью разделить, но, к сожалению, не его мысли, а факт, что он не хочет открываться — я и сам бы не стал, даже если зайдет речь об этом, желая сохранить своё лицо как можно дольше. — Не будем об этом, — я сам сменил тему, окончив этот разговор, видя, что ему некомфортно, — главное, что ты это принял. Я сам поцеловал его в щеку, дивясь своей непринуждённости и наглости, совсем слегка, думая, что сейчас это было по-настоящему уместно, тем самым подразумевая, что я готов ждать, пока он не захочет сам поговорить об этом, вместо того, чтобы настаивать и добиваться от него неясных признаний, которые, возможно, я и вовсе не захочу знать, оставляя ему выбор — захочет ли он мне сам добровольно всё рассказать, выбрав, что конкретно мне необходимо будет знать о нём, о его прошлом, настоящем или… Будущем. Может, мне в нём вовсе не место, в его будущем? А, может, без меня оно вовсе и не настанет — кто знает? Кампанула зацвела, пообещав ему удачи в любви, но обыкновенный цветок не даёт гарантии, что именно со мной. Пускай решает сам — я приму и смирюсь со всем, что он скажет. — Просто давай договоримся, что всё, что мы однажды расскажем друг другу — останется между нами? — неожиданно попросил он, глядя на меня так, будто я был тем, кто способен выдать чужие тайны и воспользоваться откровенным знанием. И я действительно был на это способен — это, как раз таки, не тайна. Под ехидным ядовитым воздействием Триш, несомненно, я выдал бы совершенно всё, но с условием, что это хоть как-то касается меня — только так. На то это и было моим грязным бельем, чтобы я мог собственноручно распоряжаться, могу ли я посвятить кого-то в него, но если это никак меня не касалось и было бельём совершенно другого человека — это оставалось только между мной и тем человеком, который доверил мне такую важную конфиденциальную информацию о себе. Я не мог хранить свои тайны, чувствуя от них лишь тяжесть и тревогу, но чужие берег, словно зеницу ока — мне, пожалуй, можно было доверять. Особенно хотелось бы завоевать его доверие: доказать, что я и в самом деле не такой ужасный человек, как он думает обо мне, пускай и не признается, не говоря мне это прямо в лицо. Я кивнул без грамма сомнения, уточняя: — Это само собой разумеется, — прозвучало настойчиво и серьезно, поэтому я даже сам удивился, не ожидая такой твердости от себя же. — Не пойми неправильно, я доверяю тебе, но для меня это важно — я хочу доверять тебе полностью, а не частично, — он кивнул в ответ, положительно среагировав на такой ответ, отводя взгляд, подразумевая, что это не было подводкой к серьезному разговору или чему-то в таком духе. Это к лучшему. — Я понимаю, Наранча, — осторожно сказал я, стараясь не разрушить те мирные отношения с ним, которых едва добился. Он молча прикрыл глаза и прижался к моей груди, мысленно, похоже, рассуждая о чем-то. Я не тревожил его, зная, что ему нужно время. Он был обиженным однажды зверьком, преданной и пнутой при ласках собакой, превратившейся в ту, что кусает протянутую кормящую руку, больше не заботясь о том, что таким образом тоже предает кого-то. «Никому нельзя доверять» — он живёт этим принципом, а я вовсе не исключение из правил. Даже вступив с ним в отношения по обоюдному согласию, со своей же инициативы, я не давал никакого гаранта или обещания, что мне можно довериться и я не стану тем, кто пнет его в очередной раз, глумясь над тем, какой он наивный и доверчивый, готовый лизать руку каждому, кто однажды приласкал, утаив плохие намерения. Это удручало, но имело под собой веские причины. Я не мог обижаться и злиться на него — сам ведь был точно таким же, преданным и недоверчивым. Но если я собирался любить его и желал, чтобы он любил меня в ответ, доверие это нужно было заработать любым образом, даже, пускай, переступая через собственные принципы, чего мне за всю жизнь ни разу делать ещё не приходилось. И переступая через ту часть себя, которая хочет чужих слёз и чужой крови. Едва слышно, вслушиваясь в стук моего сердца, будто пытаясь отыскать в ритме слова лжи, или, напротив, убеждаясь, что я был честен, он произнёс это глупое и бессильное слово благодарности: — Спасибо, Паннакотта. Спасибо. «Спасибо»? Как же к нему относились раньше, если теперь он благодарил меня за такую банальную ерунду, которая была буквально аксиомой любых близких отношений между людьми? Эту простую истину понимал даже я — абсолютный профан в теме человеческих межличностных отношений. Отстранившись, он извинился, сказав, что сильно устал и хочет спать. Выключая свет, он прилёг рядом, отвернувшись спиной: — Спокойной ночи, — спокойно произнёс он. Я едва слышно сказал в ответ те же самые слова, что и он. Но мы оба не заснули, а я и вовсе сверлил потолок взглядом — то ли спать не хотелось вовсе, то ли непривычно было в чужой постели, то ли не хватало чего — не мог понять. Было прохладно: Наранча, казалось, обиженно накрылся одеялом, как сделала это Триш прошлой ночью, оставив меня вновь на холоде. Слегка неприятно, но, похоже, я заслуживал этого — наверное, я ответил ему как-то не так, как он рассчитывал, желая услышать от меня что-то конкретное? На бежевой стене колыхались тени от висящего на соседнем балконе постельного белья, напоминая дуновения ветра и развевающийся парус лодки, берездящей бесконечные неспокойные водные просторы. Гирга, прежде лежащий ко мне спиной, повернулся спустя какое-то время, а я прикрыл глаза, делая вид, зачем-то, что сплю, не желая признаваться, что моя мнительность не даёт заснуть мне где-то ещё, кроме собственной комнаты. Тем более, мне кажется, его бы это расстроило — факт, что я не могу заснуть, потому что подсознательно не доверяю ему, хотя это, конечно, совсем не так. Только если в меньшей степени. Совсем чуть-чуть. Я лежал на боку так, чтобы тоже быть к нему спиной, но он, глянув, не отвернулся, по всей видимости, обратно, а подобрался поближе и приобнял, прижимаясь, накрыв одеялом, вспомнив, что мне тоже может быть холодно, согревая своим телом. Я неприятно дернулся от прикосновения холодной руки к голой коже — футболка немного задралась, оголив живот и поясницу, как раз куда и пришлись чужие касания, тем самым не сумев утаить, что не сплю. — О чем думаешь? — его лицо было около моей шеи: я покрылся мурашками, чувствуя чужое горячее дыхание на затылке. С хрипотцой в голосе я ответил, подмечая, как пересохло в горле: — О том, не обидел ли я тебя, — я коснулся руки, которой он обнимал меня, боясь только того, что он, действительно обижаясь, уберет её. — Не обидел, всё хорошо, — я не видел его лица, но был уверен, что сейчас он устало улыбался, заставляя меня немного расслабиться, понимая, что я правда ошибся, — я просто устал, знаешь, столько всего за день произошло… Коснувшись губами моей оголенной шеи, он продолжил: — Ты тут и я этому очень рад, поэтому не могу заснуть, — он, кажется, издал тихий смешок, — всё ещё не могу поверить, что это произошло… — «Это»? — спросил я, неосознанно затаив дыхание. — Что ты вообще пришёл, — он положил подборок на моё плечо, прижимаясь ближе, — я знал, что приду уставшим и завалюсь спать, но мне хотелось, чтобы ты был рядом, но я думал, типа… Он замолчал, думая, как правильно сформулировать мысль: — Что тебе не понравится так проводить время со мной, — он ещё долю секунды помолчал, всё-таки интересуясь, — ты хотел поебаться? Мы можем, если хоч-…. Я его прервал, прокашлявшись: — Нет-нет, меня всё устраивает, я не думал ни о чём таком… — я нервно засмеялся, понимая, что слишком рано расслабился, не ожидая, что эта тема таки будет упоминаться между нами сегодня. Он, сдаваясь, поднял руку выше — туда, где уже была ткань, приговаривая: — Не нервничай, ничего, у меня всё равно нет сил, — он замолчал, вздыхая, — так… Я напрягся. Что «так»? — Ты обычно представляешь себя тем, кто ебет, или тем, кого ебут? — он с неким любопытством решил поинтересоваться. — … Я и не думал, если честно, никогда о таком, но… А что «но»? Господи, о чем я только думаю? Заметив, что я чересчур долго молчу, он довольно тихо, почти шёпотом, сказал, обжигая ухо то ли дыханием, то ли слишком заинтересованной интонацией: — О? Дай угадаю, — он хмыкнул, — думаешь, как нагнуть меня над книжками? — Ха…? — неожиданно вырвалось из меня, выражая всю растерянность и неловкость, которая клубилась внутри от этого разговора. — Интересно, — он засмеялся, уставше уткнувшись в шею, — прости, глупости говорю, не обращай внимания. Глупости, конечно, глупости! Но… Этому тоже было место. Совру, если скажу, что не думал об этом. И о нём, и о книжках… А он ведь был готов, стоило мне только сказать «давай». У него всё так легко! И что тогда? Как бы он поступил? — А ты? — я ловко перевёл стрелку на него, загоревшись тем же самым подозрительно пронырливым любопытством. — … — никакого ответа. — Наранча? — я позвал его с неким скептицизмом, думая, что он опять притворяется, чтобы не отвечать на неудобные вопросы. В ответ было лишь сопение — заснул. В этот раз по-настоящему, отчего и мне пришлось попытаться заснуть опять.

***

— Живее давай, а? — недовольный мужской голос прорезал утреннюю тишину. Он казался мне смутно знакомым, но я не успел проснуться на тот момент, чтобы узнать его. Другой же, менее грубый, но отлично узнаваемый мной даже в полусне, ему в такт прошипел: — Ебальник прикрой, чё орёшь? — тихо, но чётко, прошептал Гирга. Я поднялся, придержав голову рукой — больно. И правда, чего орёт? Открыв глаза, я обнаружил, что этим неугомонным парнем был Гвидо, а рядом, возле ящика с одеждой, сидел Наранча, резво копающийся в сводах цветных тканей, полагаю, в поисках чего-то конкретного. Я немного смутился от факта, что Миста застал меня буквально в постели своего лучшего друга, но тот, увидев, что я встал, лишь слегка виновато улыбнулся: — Бляха, разбудил? — Наранча стукнул его рукой по коленке, — Брата-а-ан, ну, я ж не специально… — Ещё б ты специально это сделал, — злобно отрезал Гирга, выудив из ящика, по всей видимости, очередные брюки, выворачивая карманы, выудив пару монет, — последние, всё, нет нихуя… Юноша, раздражаясь, собрал все вещи в охапку и подбросил, прильнув к стене, приговаривая: — Ща оденусь и пойдем строить тебе шалаш, — я не понимал, что он подразумевал, но Миста печально улыбнулся на его шутку. — Блять, а вчерашние ты куда всрал уже? — будто вспомнив о чем-то, чересчур громко сказал Гвидо, заставляя меня вновь взяться за голову, — Ой, прости.. — Не ори, — предупредил его Наранча, оправдываясь, — Как куда? Внёс платёж по учебе, ты чё думал, я по гранту учусь? Нихуя! Миста обеспокоенно присел на край кровати, обдумывая свои дальнейшие действия, пересчитывая горсть мелочи, учитывая, что, похоже, предыдущий план с треском провалился. Проснувшись окончательно, я снял резинку и, уложив кое-как волосы рукой, поинтересовался, что произошло — ну, а что, Гвидо ведь тоже был теперь моим другом в какой-то степени? Другой только вопрос — со стороны Наранчи, со стороны Триш или, может, вовсе со стороны Джорно? — Что вы устроили? — спросил я, полагая, что раз они с утра пораньше переворачивают комнату в поисках денег — вряд ли что-то хорошее. — Ищем деньги. Просрочил платёжку за квартиру, а стерва-хозяйка сказала, что выселит, если к вечеру не принесу хотя бы половину, — он грустно вздохнул, прикидывая, где ещё можно было бы взять денег. Недолго думая, я уверенно сказал: — Я займу тебе, это не проблема, — у меня, почему-то, сжалось сердце от мысли, что он будет спать на улице. Шучу. Само собой шучу. У меня сжалось сердце от мысли, что если его выселят, то, вероятно, жить он придёт сюда — к Наранче, а это значит, что встреч, вроде той, что была сегодня, станет меньше, а то и не станет вовсе, а я только начал входить во вкус, не желая лишаться такой возможности. Да и с деньгами у меня проблем, полагаю, от такой щедрости не возникнет. Не поймите только неправильно: Гвидо мне, безусловно, нравился, да и друг того, кого я мысленно зову близким человеком — мой друг, а враг — мой враг, но Миста… Миста, как и Триш, были из тех людей, которых бывает чересчур много временами. От их компании быстро устаешь, но крайне неуспешно медленно избавляешься — а напрямую им, конечно, сказать о таком не выйдет… Услышав мое предложение, он не на шутку обрадовался, хватаясь за этот шанс, будто за соломинку: — Правда? Святой ты, оказывается, человек, Фуго… — он улыбнулся и знатно вдарил мне по плечу в качестве привычного дружеского жеста, едва ли не пустив скупую мужскую слезу, — Я тебе всё верну на следующей неделе! — Вернёшь, конечно, — недовольно сказал Гирга, подразумевая в этих словах что-то, ясное только Мисте, который неловко улыбнулся. — Верну-верну, ну, пошли? — он подошёл к двери, ожидающе обернувшись на меня, поторопливая нас, — А ты, Нара, соберись-причешись, все дела, и в кафетерий дуй. Проходя мимо Гирги к двери, я не удержался и, даже не стесняясь взгляда постороннего Гвидо, осторожно потрепал Наранчу по голове. — На кой хер, у нас же денег нет… — когда он обернулся, чтобы посмотреть на меня, мы с его другом уже вышли. Хлопнув случайно из-за сквозняка дверью, мы оказались в коридоре: с Гвидо идти было неловко, особенно после того, как он увидел меня утром в комнате своего друга, но я не был смущён, выстраивая в голове границу, что, мол, его это не касается, а, значит, стыдиться мне за собственные дела перед посторонними вовсе нечего. С другой стороны, сам Миста был лёгок на подъём, закуривая и вовлекая меня в диалог, интересуясь совсем осторожно: — Это вы по-дружески ещё? — было очевидно, что Гвидо изначально всё знал и просто не влезал, глядя на то, справится ли со всем этим Наранча самостоятельно. Я не успел начать говорить, как он продолжил: — Ладно, я стебусь, — он струсил пепел, — я зашёл, когда вы ещё спали: он тебя что, всю ночь из объятий не выпускал? Я, не сдержавшись, неловко улыбнулся и утвердительно кивнул. Значит, он знает. Наверное, это к лучшему? Теперь о наших с ним отношениях будут знать хотя бы самые близкие друзья, даже если он сам, Гирга, попытается это скрыть. Не знаю, правда, откуда у меня такое навязчивое желание, чтобы о наших отношениях знал кто-то ещё — может, отголоски моей эгоистичной натуры? Миста на это лишь хмыкнул: — Каков романтик, цены б ему не было, если бы ещё и дверь закрывал на ночь, — мы вышли на улицу и он поднял руку, прикрывая глаза от солнечного света, — похоже, ты ему пиздец как нравишься. Я верил Гвидо в подобных вопросах всеми фибрами души: никто не знает Гиргу лучше, чем он, поэтому такая очевидная вещь, как симпатия, никогда бы не укрылась от его глаз. Точно так же, как все, что касалось меня, можно было узнать от Триш, которая давным-давно изучила меня вдоль и поперек во всех планах. Тем не менее, я спросил, желая узнать конкретную причину: — Почему? — я попытался звучать не слишком заинтересованно, но, полагаю, сам факт, что я уточняю, выдает меня с головой. — Вы ведь просто спали, буквально? — он знал ответ, поэтому продолжил, не дожидаясь моего ответа, — Он к себе даже поебаться никого не водит, а просто так, ну, знаешь, в гости, с ночёвкой, чтобы просто поспать — вообще на него не похоже… — Это хорошо или плохо? — спросил я, уточняя, к чему он ведёт, не совсем имея желание слушать про то, куда он и кого обычно водит. — Верно быть, хорошо! — он слегка улыбнулся, — Я впервые вижу его таким. Затянувшись, он сказал: — Обрати внимание на то, как он смотрит на других людей и как на тебя, сравни и сделай выводы, — сказал он, затушив окурок пальцами, вкладывая его обратно в пачку, чтобы докурить потом, экономя сигареты. Мы уже вошли в общежитие, найдя мою комнату, когда я вспомнил, что ключей-то у меня и нет — я отдал их Триш, которая, по всей видимости, уже могла уйти. Гвидо смотрел пару мгновений на меня, затем на дверь, потом опять на меня, думая, почему я не открываю. — Ключи проебал, что ли? — он недоверчиво покосился, думая, что я собираюсь кинуть его на деньги. — Нет, я… — я не успел договорить, собираясь постучаться, как… Дверь резко открылась, вдарив Гвидо со всей силы. Выйдя из комнаты, говоря по телефону и ругаясь, девушка раздражалась ещё больше от факта, что кто-то попался под горячую руку. — Ой, — Триш слегка даже перепугалась из-за случившегося, но увидев, кого именно ударила, расслабилась, — ты чаще возле дверей так стой, дебил, может, вправят тебе в башке там что-то? Она сказала, что перезвонит, пряча телефон в задний карман брюк, вступая в словесную перепалку с Мистой, посчитав, что утро станет лучше, если она закроет гештальт по ругани ещё и с ним. Я никак не участвовал в их дружеской перепалке, давая высказаться: — Ты чаще двери со всей дури открывай, может, убьешь кого — я показания против тебя дам, уж не сомневайся! — Кто с тебя показания снимать будет, еблан, ты себя видел? — Ты такая язва… — А ты — дебила кусок, как знать, может, подружимся? — С тобой-то, стервозная сука? Себе дороже. — Верно мыслишь, я себе цену знаю, тебе будет не по карману. Пока они разбирались между собой, я вошёл в комнату, замечая, что Триш прибралась не только за собой, а всю комнату в принципе, вытерев даже пыль с полок. Я нервно сглотнул, поглядывая в сторону нижнего ящика — могла ли она…? Никому из присутствующих я не доверял на сто процентов, потому не стал бы проверять надлежащим ли образом спрятано то, что я позорно прятал, когда был шанс, что те двое обратят внимание. — Сколько тебе нужно? — прикрикнул я, перебивая их ругань. — Двести! — ответил он, не отвлекаясь, — С головой хватит! Найдя свои брюки, я выудил из бумажника две купюры по сотне, замечая, что денег-то остаётся у меня не так уж и много. Выйдя в коридор, я отдал ему деньги, слушая, как возмущается Триш, заметившая этот жест доброй воли: — Нашёл, кому денег дать! — порицательно отметила она, будто я сделал что-то непростительно ужасное. — Не дать, а занять, — уточнил я. — Тем более! — она фыркнула, — Гвидо, ты мне сотню ту когда вернёшь? — На следующей неделе, — ответственно заявил он, пряча деньги в карман пока, по всей видимости, не передумали и не отобрали, — сотню? Мелочишься! А говорила, что цену себе знает… — Видишь? — она засмеялась, приобняв Гвидо, оценив замечание, что стоит она в разы больше озвученной занятой суммы, — А заняла я ему два месяца назад, а «следующая» неделя всё никак не наступает! — Да верну я, че вы? — ему даже неудобно стало, по всей видимости, передо мной. — Всё, не беси, пойди лучше займи стол в кафетерии, — девушка отстранилась, намекая ему, что стоит удалиться пока она в хорошем расположении духа. — Будет, — он ответственно поравнялся, — Как обычно, на пятерых? — Шестерых, — Уна нахмурилась и махнула рукой, мол, не желая развивать эту тему. Поняв, что дело пахнет жареным, Гвидо спешно скрылся с глаз долой, а мы с Триш вернулись в комнату, чтобы я мог спокойно привести себя в порядок после сна.