Метафизика

Давай напьёмся мы с тобой И долго будем говорить Как рад увидеть тебя я Как рад видеть меня ты

Давай напьёмся мы с тобой

И встретим этот новый день

Я правда буду только твой

Пока ты хочешь быть моим

Видеокассета твоих родителей — Давай напьёмся.

— Анк… Анак… — наступила минута молчания и, едва не засмеявшись с собственных потуг, Гирга сдался, стукнув книгой в твёрдом переплёте по обеденному столу, — Не могу, то Эмпедокл какой-то, то Лепкипп, а теперь ещё и этот, как его, Анак..Ан… да блять! Стук. Чья-то рука соскользнула, ударив дном фарфоровой расписной чашки по блюдечку, разбавляя тишину, возникшую в пустом кафетерии: должно быть, все были на парах? И с какой стати все стали такими добропорядочными и пунктуальными, не прогуливающими первую пару? Утро с самого начала было каким-то странным, не таким, как обычно, но я не мог охарактеризовать его каким-то конкретным словом, или, например, указать, что именно сегодня отличалось от утра в любой другой день недели. Блядство. Отпив немного кофе, обжигая гортань, истосковавшуюся по хорошим горячим напиткам, я потянулся к Гирге, разворачивая книгу к себе, ища нужное слово, краем глаза замечая, что он, игнорируя мои просьбы, продолжал отмечать нужные ему строки на листах ручкой, а не карандашом, как изначально умолял его я, объясняя, что взял эту книгу в библиотеке, уже представляя, каким осуждающим взглядом на меня будет глядеть библиотекарь, когда я приду её сдавать обратно. Перебив меня, Гвидо сказал, прильнув рукой к моей черной ручке, лежащей перед ним: — Анаксагор, дубина, — он на секунду задержал руку перед тем, как взять ручку, поднимая взгляд на меня, убеждаясь, что я был не против, чтобы он выделял ею что-то в своей тетради. На самом деле, неизвестно как, но запланированный завтрак превратился просто в совместное времяпрепровождение, возможно, и заставляя меня чувствовать что-то неправильное в происходящем: Пока мы с Гиргой изучали «метафизику» Аристотеля, Гвидо же, например, готовился к сдаче конспектов на проверку, переписывая страницу за страницей из тетради Триш, пока та, в свою очередь, листала ленту в телефоне, переговариваясь с Шилой, вызывая к себе неясные подозрения с моей стороны — что-то в её поведении было иным, особенно с учётом того, какой она была в нашу последнюю встречу. Благо, хоть Миста вёл себя обычно, никак не отклоняясь от своей привычной манеры поведения, привлекая моё внимание к себе. Пыхтел, правда, и возмущался Гвидо куда больше, чем работал, потому временами начинало казаться, что он сел за конспекты только из дружеской солидарности к Наранче, не сумев безучастно наблюдать за учебными потугами своего товарища. С другой стороны, была Шила, наконец, выкроившая немного времени, чтобы увидеться с нами, пускай, конечно, было заметно, что особого расположения духа на такие посиделки у неё не было, да и, стало быть, вчерашняя ссора все ещё сказывалась на атмосфере, тяжело висящей между ними, пускай обе старательно пытались это скрыть. Может, и не только это? Любопытнее мне, правда, становилось от факта, как так вышло, что вчера Триш, чуть ли не возненавидев свою соседку до самого основания, сейчас умудрялась сидеть и хихикать вместе с ней, делая вид, что абсолютно ничего не произошло, когда, очевидно, ещё как произошло — чудеса лицемерия! Я всегда мысленно, шутя, отмечал, что Триш стоило пробоваться в актерском мастерстве, а не лингвистике — из неё вышла бы отличная актриса большого театра. Однако и без соответствующего образования она умудрялась разводить драму похлеще, чем в тех же театральных мелодрамных постановках. Думая об этом, я с интересом посмотрел на Гвидо, сев поудобнее, размышляя, как же его самого занесло на лингвистический, решив таки поинтересоваться: — Ми… Гви.. — я растерялся, когда все подняли взгляды на меня. «И как же к нему обращаться? По имени или фамилии?» — Да, братан? — сказал он, быстрым движением руки четко очертив часть листа черной ручкой, подводя грань какой-то таблицы, весьма ровно, будто под линейку. — О, — я одобрительно хмыкнул, продолжая, мысленно радуясь, что он избавил меня от необходимости фамильярничать, — что тебя привело к изучению языков? — Каких языков? — он тихо говорил, продолжая писать, не отрывая взгляда от тетради, — А, ты про это? Чув-а-ак, ты серьёзно? Подобравшись ко мне поближе, он приобнял меня, кивая в сторону Триш, слегка подмигнув ей: — Знаешь, сколько у нас там красоток? — он обрисовал в воздухе пару довольно крупных окружностей, натянув наглейшую из ухмылок, которую я только наблюдал за всю свою жизнь, — Там во-о-от такие, и такие, и даже такие есть, представляешь? С каждым словом диаметр окружностей увеличивался, а расположение духа Гвидо лишь росло (а, может быть, и не только оно), продолжая хвастаться: — Да, братан, я понимаю, тебе неинтересно, — он секунду помолчал, наблюдая, как Триш закатывает глаза, не желая наблюдать за тем, как Гвидо позорит их факультет, — знаешь, там и красавчиков много: например, я, ну или дружок ваш, Джованна. Где он, кстати? Я нахмурился, пытаясь понять, к чему он клонит, тем временем замечая, что Джорно действительно не было — неужели о нем все забыли, потеряв необходимость позвать с нами? Может, именно его отсутствие подсознательно выбивалось из общего фона, делая утро неестественным? Стесняюсь признать, что, впрочем, я и сам не обратил внимания, что кто-то отсутствует. Влезая в диалог, Триш уточнила: — Наш-то дружок, ха? — она переглянулась с Шилой, будто телепатически уточняя, что она хочет этим сказать, улыбаясь в ответ на её улыбку, выражающую неясно какую эмоцию, — Звонила ему, у него там дела какие-то семейные, ну знаете, как всегда? Этот взгляд был мне тоже понятен: я закатил глаза, отмечая, что это он мне ещё что-то за «красавчиков» затирал, когда сам-то… Ладно, не будем, это его личное дело — меня его интрижки на любовном поприще не интересовали от слова совсем, особенно после того, как много раз при разговорах с ним всплывали мутные воспоминания про то, как часто он выходил из разных комнат в моем общежитии. И не только, предполагаю, в моём. Я вернулся взглядом к заскучавшему Наранче, который, освободившись от моего внимания, стал со скуки качаться на стуле, издавая при этом противный скрип. В моих руках все еще была чашка с горячим кофе и я едва сдерживался, чтобы не выплеснуть кипяток в него, предпринимая попытку угомонить его слишком радикально, тем временем, вздохнув, спокойно обращаясь к нему, надеясь на понимание, с лёгкой улыбкой, которую мог себе позволить: — Сядь нормально, пожалуйста, — пускай я и говорил спокойно, даже мне было заметно, как очевидно сочилась предупредительная ярость сквозь, казалось бы, весьма уважительную просьбу. Услыхав это, он опустил взгляд на кружку, потом поднял на меня, затем снова на кружку, примирительно поднимая руки вверх, будто почувствовав недобрые намерения с моей стороны, спокойно усаживаясь на место и подвигаясь ближе к столу, делая вид, что секунду назад он ровно так же уравновешенно и сидел, внимательно читая следующий абзац в книге. Убедившись, что он готов писать дальше, я забрал книгу, в этот раз зачитывая ему все самостоятельно, косясь на Гвидо, нещадно давящего на корпус моей ручки, норовя вот-вот сломать металлический наконечник: — Пиши, — дождавшись его кивка, я начал читать, — «что касается Анаксагора, то если предположить, что он принимает два элемента, такое предположение больше всего соответствовало бы его учению, хотя сам он отчетливо об этом не говорит». Гвидо, откинувшись на стуле, продолжил в такт мне, вертя в руках мою ручку, прекратив её мучить: — «Однако он необходимо последовал бы за теми, кто направил бы его к этому», да? — он хмыкнул, отпивая немного чая, обращаясь ко мне, — а на кой хер ему вообще философия? Разве не должен он там учить, не знаю, физику, геометрию, ерунду эту всю? Моё уважение к Гвидо неожиданно выросло, когда он перестал косить под совершенного идиота, поэтому я ответил ему с куда большим энтузиазмом, чем обыденно: — Просто лёгкая разминка перед термодинамикой, — я покосился, случаем поглядывая в его тетрадь, — основные положения концепции Соссюра? Похоже, он почувствовал нечто похожее, что я мгновением ранее, когда он продолжил мою (Аристотеля, если точнее) цитату из метафизики, вдохновенно отвечая: — Они самые, — поставив точку после последнего написанного предложения, он прикрыл тетрадь и облегченно выдохнул, с долей гордости похлопав по своим трудам, — всё! Издевательски хмыкнув, Триш поинтересовалась: — Всё? — увидев гримасу испуга на лице друга, она удовлетворенно достала из сумки ещё три толстых, я бы даже сказал толстенных, исписанных тетради, выкладывая их на стол перед ним, — Рано радуешься, всегда ты так. Миста, вместо ответа, лишь обречённо упал на стол, прикладывая лоб к твёрдой холодной поверхности, простонав благодарность: — Спасибо… — он стукнулся лбом и, как ни в чем не бывая, встал, пролистав следующую тетрадь, почесав лоб моей ручкой, заключая: — Пиздос! Я сочувственно мотнул головой, возвращаясь к Наранче, спрашивая: — Дописал? — я немного улыбнулся, заметив, что Гирга повадился часто рисовать на тетрадных полях, в этот раз изображая Гвидо, мученически склонившегося над тетрадью. На самом деле, это все крайне подходило ему — рисовать глупые карикатуры на тетрадных полях, или, например, выстукивать пальцами по столу в такт мелодии, услышанной из чьего-то телефона, попадая в такт чуть ли не идеально, слыша её впервые в жизни — гуманитарий, что с него взять? Не найдет он своего счастья ни в физике, ни в термодинамике, ни в любом другом своде цифр, когда душа лежит к творчеству. Ему бы, наверное, в музыканты, или, может, даже в художники, со своим выразительным личным стилем, почерком, узнаваемым с первого взгляда? — Дописал, — утвердительно кивнул он, демонстрируя тетрадь, улыбаясь в ответ, замечая, что я обратил внимание на рисунок, — неплохо, а? Я не успел никак оценить его творчество, как услышал стук: встав, дуэт из Триш и Шилы изъявил желание в этот раз сделать заказ еды самостоятельно, а не отсылать Мисту или кого-либо ещё, интересуясь: — Предпочтения будут? — казалось, что она была в чересчур приподнятом настроении, что было весьма… Странно? Подозрительно? — Я пас, у меня ни копейки, — произнёс Наранча, устало откинувшийся на стуле, виновато глянувший на меня после того, как стул случайно мученически скрипнул под его весом, слегка зажмурив глаза, ожидая, должно быть, что я плесну в него свой кофе. Закатив глаза, услышав эту глупость, Триш вопросительно взглянула на меня и кивнула в сторону Гирги. Само собой, я одобрительно кивнул ей в ответ, подразумевая, что, естественно, я бы и так вызвался заплатить за него. Невербально договорившись со мной, она, слегка печально сведя брови к переносице, обратилась к Гвидо, склонившегося над тетрадью в три погибели, издавая звуки, напоминающие рыдания: — А ты? — Знаете же, на мели, — он вздохнул, допивая остаток чая, разглядывая своё отражение на белесом фарфоровом глянцевом дне, грустно размышляя, как жизнь завела его сюда. Пускай и казалось, что они с Триш в довольно натянутых отношениях — без сомнения, дружба у них была крепкая и настоящая, поэтому, смею предположить, что для неё не составит труда накормить собственного товарища, которого она лично и пригласила на завтрак, зная, что у того ни копейки за душой. В противном случае, не было бы ли это слишком жестоко с её стороны? Может, я и сам бы предложил ему, но, учитывая, что я успел утром занять ему довольно неплохую сумму — теперь была её очередь щедриться, иначе покажется, что Гвидо у меня на особенном счету, что, конечно, было неправдой. Аттракцион невиданной щедрости уже закрылся для него, став очередной строкой в долговой книге. Девушки ушли, а я, собрав наши книги и тетрадки, отставил стопку в сторону, подразумевая, что учебный процесс продолжится позже, чтобы Гирга расслабился окончательно, а не ждал, что я, вспомнив о чем-то, заставлю его дописывать какой-то очередной кусок, как ему кажется, бессмысленного текста. У меня было довольно неплохое настроение, но, конечно, всегда есть какое-то «но»: казалось, что в атмосфере витала доля какой-то странной недосказанности между нами. Вот! Это именно та вещь, делающая это обыкновенное утро казусным. Интересно, чувствует ли это кто-то ещё из присутствующих, или это вновь навязчивые мысли, моя беспочвенная паранойя, не оставляющая меня ни на секунду? Гвидо же, последовал нашему примеру, отложил тетради в сторону, избавившись от своей дурацкой улыбки, висящей на лице нон-стопом, обращаясь ко мне, начав с ещё большего нагнетания атмосферы: — Тебе ничего странным не кажется? — он, без всяких уточнений, глянул в сторону уходящих девушек, убеждаясь, что они достаточно далеко, чтобы не слышать наш разговор. — Я про этих двух. Отведя взгляд им вслед, я с неким подозрением покосился на Гвидо, не выдавая факта, что мне тоже всё случившееся казалось странным, чтобы услышать его мысли по этому поводу: — О чем ты? — я сделал вид, будто понятия не имел, о чём шла речь. Гвидо необычайно радовал меня сегодня: то тем, что, оказывается, был немного умнее, чем деревянная пробка, демонстрируя проблески разума, то тем, что тоже ощущает неправильность происходящего, значит… Я не был психом. Или мы оба были психами. Третьего не дано. — Я виделся с Шилой вчера вечером… Томным голосом, будто начиная рассказывать страшную легенду, он продолжил, не утаивая никаких подробностей: «Должно быть, неудивительно будет встретить меня в женском общежитии? Не суть. Решил я, значит, уходя, заглянуть к подружкам — тем более, было мне, что им рассказать на сон грядущий — подслушал пару вещей интересных, думал поделиться. Подхожу к двери, а у них там крики, ругань, а я думаю, значит, мол, что странного? Обычное для них дело, верно? И не пришло мне в голову мысли даже, ну, знаешь, подслушивать разговоры друзей, особенно во время ссоры — совесть не позволяет. В итоге первой выскочила Шила, злая, как собака, а я так неудачно под горячую руку попал, что она отвесила мне пару знатных таких пинков. Вышли с ней потом покурить, стали возле окна, молчим: спрашиваю я, что произошло, а в ответ — "ничего". Ничего, представляешь? Да мне казалось, что они там поубивают друг друга, я хотел даже прервать их, вмешаться и успокоить, ну, пока до кровопролития не дошло, а она мне своё вонючее "ничего"! И говорит, главное, ничего, а пальцами сигарету с психу напополам ломает! Адекватно?» Отдышавшись от монотонного быстрого рассказа, он продолжил, отслеживая мою реакцию: — Ну, я к чему это? — он сложил руки на груди, хмурясь, — Вчера сцена такая, а сегодня, значит, сидят милуются, как ни в чем не бывало! Странно ведь, скажи? Я, не заметив за собой такой заинтересованности, задумался, поглаживая подбородок, анализируя вещи, сказанные им, думая, не мог ли он лукавить, а если мог — где именно? Однако действительно, с рассказа Мисты моё видение вчерашней ситуации стало яснее и целостнее, но вместе с тем — запутаннее. Точно теперь было ясно лишь одно — она мне действительно лгала вчера, как мне и показалось, но с какой целью? Могло ли это как-то касаться меня? Что происходит? И ещё вопрос: стоит ли мне рассказать ему о том, что застал вчера я? Рассказать о лжи со стороны Триш? Наранча, махнув рукой, достал наушники, видя, что мы обсуждаем что-то неинтересное, не имея желания подслушивать или вникать в чужой диалог. Я решился рассказать ему, Мисте, подумав, что, может, мне нужен кто-то ещё, кто будет в курсе, и, возможно, поможет разгадать эту загадку сфинкса: — Вчера… — я начал говорить, чувствуя движение чужой руки со стороны: рядом со мной поставили чашку со свежезаваренным горячим кофе, отставляя в сторону уже забытый и практически допитый остывший кофе, заставляя меня облиться холодным потом от нервоза, неожиданно подскакивающего от явности существования тайн, всплывающих на пустом месте. Триш, по всей видимости, не обратила на странную натянутую атмосферу, возникшую в их отсутствие, никакого внимания, расставляя заказанную еду, интересуясь: — Что «вчера»? — она хитро прищурила глаза, подумав, что я откровенничаю по поводу того, что было вчера вечером лично у меня. — Хе… — я запнулся, распереживавшись. Я глянул на Мисту, нервничая, видя, как отрицательно он машет головой, подразумевая, что мне определенно-точно-преточно не стоит говорить ей правду. Совсем-совсем не стоит даже виду подавать, что что-то не так, иначе скандала будет не миновать! А ведь всё только-только наладилось… Только вот, если не правду, то что? Нужно сказать что-то, что она хочет слышать. Продолжая метать взгляд туда-сюда, я почувствовал, как моей руки коснулся Гирга, заметивший, что я волнуюсь, и мысль с нужными словами родилась сама собой: — Мы с Гиргой встречаемся, вот! — я вздохнул, чувствуя, как меня покидает тяжесть от факта, что мы до сих пор прямо никому об этом не рассказали, и от факта, что я, вероятно, смог отвести всякие подозрения от себя, видя неудовлетворенный ответом взгляд Триш, в котором не присутствовало ни грамма недоверия. — А-а, чего? — она слегка расстроилась, услышав нечто, в курсе чего и так была, — Разве кто-то до сих пор не догадался? Подыгрывая мне, Гвидо, со всем своим карманным актёрским мастерством, чересчур воодушевленно удивился, переигрывая, что, конечно, было в его духе, потому не казалось странным: — Да ты го-о-онишь, быть не может! — он улыбнулся, пихая Гиргу в плечо, затем приобнимая, абсолютно мастерски притворяясь идиотом, который не видит вещи, лежащие на поверхности, — Поздравляю, получается! Гиперболизируя до последнего, я, словно искренне обрадовавшись, поблагодарил его в ответ: — Спасибо! — я повернул голову в сторону и заметил, как Наранча, абсолютно потеряв нить происходящего, слегка покраснел, делая музыку потише, думая, как мы от обсуждения Триш пришли к таким откровениям, приличия ради не подслушивая наш с Гвидо диалог несколькими минутами ранее. И чего это только смутился? Неужели таки это было секретом? Но что это за секрет, о котором и так всем все известно? Невелика была потеря, можно считать, перед вероятностью такого-то краха! — Ага, счастья и любви, — произнесла Шила в недовольном тоне, обвинительно уколов взглядом Триш, скривя свои накрашенные губы. Простой жест, не несущий в себе ничего конкретного, но нам с Гвидо, почему-то, всё в миг стало ясно: мы были правы! Что-то действительно было не так, и это что-то «не так», вероятно, было связано с нами, а если это касается нас — не имеем ли мы право, точно такое же, как и они, чтобы знать? Под таким напором Уна нахмурилась, но, не подавая виду, разлила всем чаю, присаживаясь на место, заводя непринужденную беседу с Гиргой: — Ты ведь не ешь мясо? — она подвинула к нему салат, который, по всей видимости, был без мяса и/или морепродуктов. Я с неким скептицизмом слушал её, зная, что вопрос носил характер больше риторический, вводный к диалогу. То, что Наранча не любил мясо, упоминалось единожды, но, клянусь, я практически был уверен, что она запомнила это в тот же момент, не нуждаясь сейчас в подтверждении со стороны Гирги. Отвлекает? Пытается замять что-то, всплывающее у Шилы в памяти, переводя стрелки на Гиргу? Грязно, но действенно. Я действительно не обратил бы никакого внимания, если бы не цеплялся сейчас за её слова, жесты и действия, пытаясь уследить в них что-то необычное, чтобы потом, при необходимости, использовать это в своих целях. — Не ем, — слегка улыбнулся он, по всей видимости приятно смущенный фактом, что она запомнила такую ерундовую мелочь о нём. Ещё бы! Конечно, она, блять, запомнила! Я сверлил её взглядом, пока взглядом меня сверлил уже Миста, намекающий, что мне стоит делать это менее очевидно. Он знает, что я знаю. Я знаю, что он знает. Мы знаем, что они знают, но они, что мы — нет. Косые взгляды выдавали нас с головой, потому, скрывая эту гниль, мы делали вид, что все в порядке, не желая устраивать разборки, понимая, что у нас нет никаких доказательств, кроме, конечно, самоощущение — далеко не абсолютного аргумента в нашу пользу. Примерно понимая, к чему он ведёт, я, пускай и несмело, но одобрительно кивнул в ответ, возвращаясь к Гирге, прекращая следить за Уной. Мне было крайне неловко перед ним, будто я совсем забыл о его присутствии, уделяя в разы больше внимания Гвидо с его (и не только его) хитросплетениями, поэтому я, наклонившись к нему, сдул прядь волос, шепча: — Скучаешь? — мне было жаль, что на людях, вероятно, было бы неуместно удариться с ним во флирт, — Пойдём потом ко мне? Или к тебе? Термодинамика, помнишь? Пускай ему теперь было довольно неловко, я все равно коснулся его руки под столом, убеждаясь, что никто не видит или не считает нужным акцентировать на таком пустяке внимание, поглаживая его кожу под бинтом, слегка отодвигая его в сторону, думая, что стоило бы перевязать ему руку нормально. Проглотив слова, стоящие в горле комом, Триш молча встала, натягивая добродушную улыбку, начав чувствовать, что обстановка стала другой: — Думаю, мы пойдем уже, — она привычно приобняла нас с Гвидо со спины, обращаясь к последнему, — не спеши возвращать тетради, пиши спокойно. И ушла, вместе с Шилой, которая на прощание лишь кивнула, только мне, с лёгкой печалью глядя на меня, похоже, жалея, что не удалось провести нормально время вместе. Я внимательно глядел им вслед, пытаясь зацепиться за что-то: может, что-то не так было в её, Триш, походке? Нет, явно дело было не в ней. Голос? Скрывается ли что-то большее за тем, как легко и быстро она болтает? Пожалуй, нет, и тут все было по-прежнему. Взгляд? Мечется ли он из стороны в сторону, пытаясь скрыть нервозность и ложь? И тут мимо. Что же было не так? Убедившись, что они ушли, Гвидо заговорчески привстал, наклоняясь к нам: — Заметили? Мы с Гиргой, естественно, непонимающе переглянулись, убеждаясь, что никто из присутствующих, кроме самого Гвидо, ничего не заметил, подтверждая гениальность последнего в очередной раз. Вздыхая, он присел обратно, подвинув поближе чашку с чьим-то недопитым чаем, складывая руки на манер какого-нибудь гениального детектива, готовящегося блеснуть своими дедуктивными способностями: — Ладно он, Наранча, — Миста махнул в его сторону, подразумевая, что на него никаких надежд априори и не возлагал, с большим энтузиазмом обращаясь ко мне, — но ты, Паннакотта, должен ведь был обратить внимание? — На что? — без особого интереса уточнил я, забрав запутанные наушники у Наранчи, принимаясь распутывать узлы, которые он, почему-то, игнорировал. — Ты должен догадаться сам, иначе мы ни к чему не придем, — Гвидо вздохнул, откидываясь на стул, подразумевая, что он готов подождать, пока я не приду к этому умозаключению без его подсказок. Я раздражался от его игр, но принимал их правила, поэтому, прикрыв глаза, я мысленно вспоминал её сегодняшний образ, мучительно медленно утекающий из подсознания, пытаясь понять, что же было не так. Мне казалось, что визуально она мало чем отличалась от обыденной себя, как сегодняшнее утро на фоне буквально любого другого утра, да и в её поведении, пожалуй, никаких отклонений не было тоже, но… На одном мы с Гвидо точно сошлись в очередной раз — оба чувствовали, что что-то не так, однако, различаясь лишь тем, что до одного, в конце-концов, дошло, что послужило причиной такого предчувствия. И как это так вышло, что в мозговом штурме меня обогнал…. он? Мне было проще рассуждать вслух, поэтому я начал перебирать варианты, наблюдая за чужой реакцией: — Должно быть, ты про то, что она подсознательно села слишком далеко, отстраняясь? Гвидо отрицательно махнул головой, попивая чай. — Её одежда была темной и закрытой — тоже странно. — Теплее. Значит, будем отталкиваться от этого. О, умно! Правда, очень умно, Гвидо. Поняв, про что шла речь, я улыбнулся. Гвидо, оказывается, действительно только притворялся идиотом, заставляя меня стыдиться того, что он, «идиот», додумался до этого раньше, чем я. — Переживая, она разодрала себе руку до крови, — подперев рукой лицо, я продолжил развивать мысль, — оттого и одежда сегодня темная, закрытая, чтобы никто не увидел. И правда, я вспомнил буквально в моменте, что такая привычка, точнее, правильнее будет сказать, что вариация реакции на стресс, у неё имелась уже довольно давно. Как же так вышло, что я не обратил внимания? — Бинго! — Миста одобрительно хмыкнул, продолжая в унисон мне, — Потому и села подальше, чтобы, если вдруг задерется рукав, никто не увидел, что скрывается под ним. Звучало вполне разумно. Наранча, возмутившись, качнулся на стуле уже настырнее, специально привлекая к себе внимание, издавая мерзотный скрип деревянной конструкцией: — Сядь нормально! — гаркнул Миста, скривившись от звука. — Але-але, я вам не мешаю, Шерлок и Холмс? — слегка обиженно сказал Наранча, продолжая терять вразумительность происходящего. — Шерлок Холмс — это один человек, дубина, — Миста хохотнул. — Да мне плевать! — он, будто вспомнив, насколько взрослым парнем он уже был, вновь сел нормально, примирительно подводя к разговору, — Вы мне рассказать не хотите? — Мы хотим? — Гвидо с неким недоверием покосился на меня, думая, стоит ли втягивать ещё и его в это. Я недовольно пробурчал «хотим», не желая, чтобы какие-то тайны возникали на пустом месте ещё и между нами, посчитав, что ничего страшного не случится, если мы посвятим его в свои догадки и предположения. Пользуясь случаем, я довольно лаконично объяснил ему, в чём была соль, и Гирга, задумчиво опуская взгляд, заключил: — Она солгала. — Да ты у нас мистер очевидность, — Гвидо закатил глаза, наблюдая, как я успешно распутал паутину из потрепанных белых наушников, возвращая хозяину. — Сегодня, — он замолчал, прокручивая в голове её фразу дословно, — помните, она сказала, что у Джорно семейные дела какие-то? — Не тяни, в чем ложь? — заинтересованно начал его торопить я, чувствуя, что он, быть может, скажет что-то важное. Чувствуя ответственность и некоторую воодушевленность от факта, что его, наконец, посвятили в утренние интриги, он ответил: — В том, что Джорно свои дела семейные решил ещё пару дней назад — я с ним лично вчера стоял пиздел об этом, поэтому точно знаю, что сейчас он здесь, никуда не уезжал — ставлю жопу! — Серьезное заявление, — подтвердил Миста, слегка расстраиваясь, — значит, она его не позвала специально. Но зачем? Фуго? Почувствовав на себе взгляды, я разочарованно вздохнул, приговаривая: — Не смотрите, у меня ноль предположений. Они отвели взгляды и, молча, каждый из нас отвернулся, думая о своем, но, когда молчание затянулось, я подвел итог: — Мы ни к чему не придем таким образом, толку сидеть и гадать? — А какие у нас ещё варианты есть, умник? — Миста устало поднял взгляд на потолок, раздражаясь, — Хотя…

***

— Пей, — Миста протянул мне уже далеко не первый стакан, желая выяснить, добился ли он идеальной консистенции в своем фирменном напитке. Не думая, я сразу залил его в себя, забыв отчитаться по поводу вкусовых качеств, встречая недоумевающий взгляд с его стороны, делая вывод: — Поверить не могу, что одобрил это. Вздох. Конечно, ещё один стакан. Перекрикивая громкую музыку, я стоял рядом с Гвидо, резво, со знанием дела смешивающего содержимое из разных бутылок и упаковок в одной глубокой посудине, считая себя истинным гением там, где дело доходит до грамотного (или не очень) смешивания алкоголя. Наверное, он считал себя гением просто так, по жизни, не мелочась с выделением конкретных областей. Поняв, что от нас троих проку мало, он предложил свой, как мы уже выяснили, «гениальный» план, подразумевающий, что нужно зайти с другой стороны, расспросив Шилу, определенно введенную в курс дела. Другой вопрос — что должно произойти, чтобы она с ничего рассказала нам какой-то свой (и не только) секрет? Но и тут Миста не подвел, осветив нас своим светлым умом: «— Напоим её» «— Отлично, но с чего ей пить посреди буднего дня?» «— Чув-а-ак, студентам не нужен повод, чтобы устроить попойку» И я с ним, почему-то, согласился, позволяя ему править бал — должно быть, ему виднее, сработает это или нет. Сам вспомнить не могу, с чего это я сидел только, с серьезным лицом слушая его схему, допуская мысль, что: «Да, действительно, это может сработать. Что может пойти не так, верно?». С моей же стороны все было куда проще — отвлечь Триш и расспросить Шилу, когда та расслабится и, возможно, захочет со мной поделиться этим. Если не захочет, то план «Б»: ждать, ждать и ещё раз ждать. Ждать, пока она выпьет ещё, и станет сговорчивее. Наверное, может показаться, что это нечестно — пользоваться чьей-то честностью? Опускаться до того, чтобы допытывать пьяного человека, не чувствующего от нас никакого подвоха и угрозы? Само собой, некрасиво, нечестно и совсем не по-дружески, но… Любопытство было сильнее. Желание обладать этим знанием было ещё сильнее. У нас с Мистой были, очевидно, совершено разные мотивы, но цель — одна, потому я продолжал с интересом глядеть, как темнеет жидкость на дне, думая, сгубит ли нас наше любопытство. Заметив Джорно, стоящего вдали с Наранчей, я нахмурился, пытаясь вспомнить, не упускал ли я что-то из внимания — что-то очевидное, может, настолько, что лежало на поверхности, а я, переживая о других вещах, менее важных и стоящих, игнорировал это? Не было ли между ним и Триш каких-либо ссор? Нет, вроде бы. Ничего подобного не было. Почему же он впал в немилость? Вчерашний хороший друг, а сегодня — тот, кого даже звать не хотят? — А что, если мы узнаем что-то, чего нам не следовало бы знать? — эта мысль не давала мне покоя, потому я озвучил её, чтобы она терзала не только одного меня, — Что-то, о чём ты будешь жалеть потом? — Я тебя умоляю, что могут скрывать две девушки? — он улыбнулся, но от моего внимания не укрылось, как дернулась его рука, разливая алкоголь мимо ёмкости, когда он отвернулся, тоже наблюдая за Джованной, который, по всей видимости, даже не догадывался, какой сдвиг произошел в его с Триш отношениях.

***

Триш, взяв Наранчу под руку, увела его в сторону их общих знакомых, чтобы поболтать, когда пьянка достигла своего пика. Кивнув, он невербально дал мне обещание отвлечь её, давая мне достаточное количество времени, чтобы все разузнать, следуя нашей договоренности. Миста же, вручив мне два стакана, наполненных до самых краёв, стукнул меня в плечо, улыбнувшись, придавая мне немного уверенности в верности наших действий, отправляя мои мысли о том, что это неправильно, на задний план, отходя к Джорно. Убедившись, что Триш слишком увлечена диалогом, я присел к нашей общей подруге, передавая ей злополучный стакан, разливая немного жидкости себе на пальцы, облизав их, чувствуя лёгкое опьянение ещё со времён своих «проб» и «ошибок» Гвидо, обещая себе, что этот стакан — последний, тем более, по делу ведь! — Как оно? — спросил я, замечая, как тонут мои слова средь темноты и громкой танцевальной музыки, выбранной Гвидо и Гиргой на этот вечер. Сделав глоток того, что я ей принес, она нахмурилась, вынося вердикт: — Отвратительно, — она, пускай и кривилась, но продолжала пить, — я про алкоголь, если что, сам как? Я неосознанно подвинулся поближе, заметив, что она расслабилась в моей компании, доверяя мне, интересуясь, начав подводку к изначальной цели: — Ты какая-то напряженная в последнее время, — её взгляд опустился куда-то в сторону стола, заставленного другими стаканами и бутылками, что не укрылось от моего внимания, подтверждая, что я поставил вопрос верно, — что-то произошло? Повернувшись, она уверенно глянула на меня, делая большой глоток, отвечая: — Давай, не юли, — её взгляд скользнул сквозь меня, точнее, через мое плечо, проверяя, не собирается ли Триш вернуться, — хочешь спросить что-то конкретное? Не ходи тогда вокруг да около. — Что вы скрываете? — я вздохнул, спрашивая в лоб, соглашаясь, что в наших с ней отношениях эти намеки были неуместны, отставляя свой стакан в сторону. — Я без проблем расскажу тебе, но… — она нахмурилась, отводя взгляд куда-то в сторону толпы, стоящей неподалеку, будто ища средь неё кого-то конкретного, чтобы зацепиться за него, — хочешь ли ты знать? — Что значит — хочу ли я знать? — я напрягся. — Нет, по-другому, — она сделала ещё глоток, исправляясь, — хочешь ли ты потерять то, что имеешь сейчас? — … Нет, не хотел. Я долго выстраивал «это» — свой Вавилон — бесконечно радуясь каждый божий день, что могу позволить себе сейчас иметь друзей и даже отношения с человеком, который, похоже, действительно взаимно любит меня. Кем нужно быть, чтобы разрушить всё это из-за простого любопытства? Мой энтузиазм значительно поугас после такого предупреждения, и я виновато глянул в сторону Мисты, осознавая, что вернусь к нему ни с чем, и всё, что он устроил — было зазря. Вздох. Видя, что я эту авантюру не поддержал, она передала мне отставленный стакан, утешая: — Это касается всех, не только тебя — потому мне не стоит рассказывать, пускай я и считаю, что ты обязан знать. Всех. Тогда всё ясно. В любом случае, мне было спокойнее от факта, что я не один был замешан в этом, и не только моя жизнь могла пострадать от информации, которую на своих плечах тащили мои подруги, желая сохранить тот хрупкий мир, выстроенный между отдельно взятыми студентами, что мы, гиперболизируя, звали дружбой. Жаль. Или не жаль? Амбивалентное чувство поселилось где-то в груди, скребя и воя, что никакая фраза не способна разрушить то, что построено надёжно, а если разрушит — покажет, какие нюансы были в схемах, позволяя продолжить стройку, исправляя старые ошибки. Или, может, кто, например, был этим нюансом? Кто был злосчастной ошибкой? Я. Должно быть, это был я. Да и не сломаем, а, скорее, не умеем строить. Решено. Я точно не хочу знать. И предпочту, чтобы остальные тоже не узнали. Но как же теперь мне отмахнуться от ответов? Будто читая мысли, Шила подлила нам в стаканы алкоголя из ближайшей бутылку, даже не глядя на этикетку, лишь на запах убеждаясь, что это именно то, чего ей хотелось, видя, что дуэт из Уны и Гирги приближается. — Так, тост! — довольно громко произнесла она. — Тост? — удивилась Триш, присаживаясь на бортик дивана. — Давайте я! — присоединился Наранча, присев на край стола, разливая алкоголь по стаканам себе и Триш, передавая один последней, подзывая жестом оставшуюся пару парней, стоящих неподалёку, вручая стаканы ещё и им. Убеждаясь, что вся компания в сборе и стаканы наполнены, заговорил Миста, перебивая Наранчу: — Я рад, что вы пришли сегодня, — он слегка смутился, толкая речь с такими откровениями, — наверное, стоит сказать, что я просто рад, что вы есть. — Говоришь так, будто завтра кто-то умрет, — хохотнув, заключила Триш, посчитав его слова чересчур вычурными. — Кто знает? — неожиданно он стал серьезнее, но, будто одумавшись, вернулся к прежнему состоянию, ручаясь за тост, — Так вот, давайте за нашу дружбу, что ли? И за любовь тоже! Мне вот, знаете, в картах совсем не везёт… Все засмеялись. Тепло. И вот это я мог разрушить собственными руками? Я слегка растрогался, думая об этом, мысленно торжествуя, что, всё-таки, любопытство не пересилило здравый смысл. Взяв руку Гирги, прокручивая в голове строки Мисты про любовь, я был рад, что могу разделить этот момент с ним, хотя, стало быть, особенным он был только для меня — для того меня, кто раньше и друзей-то не имел, не говоря уж о тех, кто действительно бы меня и мою дружбу ценил. Его взгляд был мерным и теплым, слегка мутноватым из-за алкоголя. Пока все вокруг болтали, я уже совсем ничего не слышал, расслабляясь, кроме играющей на фоне песни, перекрикивающей всех остальных, разглядывая в потёмках силуэт обожаемого человека, отмечая, как сильно я успел по нему соскучиться за целый день, уже тысячу раз жалея, что пошёл на поводу у своих мыслей, ввязываясь в эту авантюру с Гвидо, тратя впустую время. С другой стороны, когда ещё бы получилось без причины устроить нечто подобное посреди обычного буднего вечера? Может, все было не зря? Ни к чему не пришли, ничего не выяснили, но зато — отдохнули, разве плохо? Что может быть лучше, чем пить хороший алкоголь в компании друзей, слушать музыку, которая приходится мне по душе, и сжимать горячую руку человека, которого, пожалуй, я мог бы назвать любимым. Я все ещё не был достаточно хорош в этих делах, но, должно быть, мог согласиться, что если не я люблю его, то он меня — наверняка. Кажется, песня, играющая на фоне — была «This love» от Тейлор. Интересно, кто добавил такую сладкую романтично-мелодичную песню в плейлист для пьянки? Миста? Сомневаюсь, что он бы пустил такое туда. — Нара, это твоё? — прислушавшись, сказал Миста, проделывая с Джованной «поворот под рукой», похоже посчитав, что песня подошла бы для вальса, вспоминая, задумывался ли медляк сегодняшним вечером по программе. — Твоя Тейлор, Паннакотта, — сказала Триш, пихая меня в плечо. — Боже, — случайно произнёс я, думая, как неловко стало, прикрывая со стыда лицо, не веря, что она действительно это произнесла при всех, почему-то подсознательно думая, что меня за такое засмеют. — Моё, моё! — совершенно не стесняясь заявил Наранча, спрашивая у меня, — Ты тоже слушаешь её? — Я не… — стал бы оправдываться я, но она, Триш, перебила меня. — Слушает ещё как! Клянусь, он песню эту, небось, наизусть знает! — она захохотала, абсолютно не видя в этом ничего зазорного, лишь потешаясь с того, как я умудрялся стыдиться даже своего музыкального вкуса. Песня сменилась и Гвидо расстроено вздохнул, когда Джорно отпустил его руку: — Жалко, что кончилась, — он неловко почесал щёку, наполняя опустевшие стаканы, — а ещё там будут, ну, такие? Увидев утвердительный кивок от Наранчи, он усмехнулся, оживленно обращаясь к нам: — Чего вы расселись тут, как пенсионеры? Он протянул Триш руку и та, соглашаясь, встала, оказавшись вовлеченной в танец, потянув меня следом, отталкивая бедром Гвидо в сторону, подмигнув ему: — Давай же! — она обратилась ко мне. Наверное, стоит отказаться? Но я в слишком хорошем расположении духа, чтобы смутиться и произнести «нет». Тем более, я не мог оправдаться даже тем, что не умею. Умею ведь… Пожав плечами, я издал смешок, придерживая её кисть, интересуясь: — Мы же бальники, — я вслушивался в ритм песни, думая, что, впрочем, она была неплоха для танцев, — что танцевать будем, венский вальс? — Терпеть не могу венский вальс, — она стала ровнее и приобняла меня, сместив руку ниже моих лопаток, — танго? Услышав слово танго, я слегка смутился, подумав: «Боже, они ведь все смотрят, какое танго?». Ещё более неловко мне стало, когда я осознал, в каких позах мы стоим — она приобнимала меня, поддерживая второй рукой спину, выставив левую ногу вперёд, между моих, тем самым указывая… Что она будет вести. Стыдоба! Мужчину ведут в танце! С другой стороны, я никогда и не был тем, кому хотелось бы вести — пускай. Кто попробует меня осудить? Я сделал правой ногой шаг назад, видя, как она расплывается в улыбке, осознавая, что я действительно согласился быть ведомым, так ещё и в танго, интересуясь: — Аргентинское? — спросила шутливо она, обжигая меня своим дыханием, немного неловко поглядывая в сторону Наранчи, будто чувствуя укол вины за то, что увела чужого партнёра танцевать с ней, вместо того, чтобы пригласить кого-нибудь, кто симпатизировал лично ей. Или, напротив, кому симпатизировала она… — Боюсь, я выпил недостаточно, — я глуповато улыбнулся, представляя, как стыдно бы это было. Засмеявшись, она запомнила ритм песни, ведя меня туда, где было больше свободного места, выставляя вперёд правую ногу, наконец начиная. Мне было слегка некомфортно, да и не сказать, что я часто занимаюсь чем-то подобным. Последний раз танцевал, кажется, лет в четырнадцать — смутно помню, да и она сама, небось, танцевала примерно тогда же. Вся эта деревянность с непривычки, впрочем, быстро сошла на нет. Триш была отличным ведомым: она была полна страсти и энтузиазма, проникновенно глядя мне в глаза, будто успокаивая, мол, «я знаю, что делаю». А я… Я, вероятно, был ужасной тангерой — но, пожалуй, меня спасали личная изящность и опыт, накопленный за годы, пускай и забытый за столько времени. Человек, не разбирающийся в этом, вряд ли заметит, что я напряжен и не даю полноценно ей вести себя, на автомате делая шаг ей то навстречу, то отстраняясь, избегая зрительного контакта, думая лишь о том, как глупо, наверное, было соглашаться на такой красивый живой танец, когда сам-то едва стоял ровно, выпив слишком много алкоголя за вечер. С другой стороны, нужно было всего немного времени. Я целиком и полностью доверял ей, а наши отношения, кроме доверительных, были крайне тёплыми и близкими, идеально подходящими для танго, пускай, и лишенного страсти. Страсти не было, но алкоголь дело свое делал, распаляя нас обоих, вытекая в платоническое влечение, спасая это несчастное грустное танго в исполнении двух партнёров, глядящих в процессе на совсем других людей, сердце которых трепетало при виде того, как внимательно они внимают каждому нашему движению. Боже, он ведь смотрит, он тоже смотрит, как же я мог не подумать об этом сразу… Но нежность. Нежности было достаточно, чтобы в быстром темпе выглядеть красиво и аккуратно, подтверждая всем вокруг, что мы были не просто любителями, знающими, как правильно вышагивать туда-сюда левой и правой, а, если можно так выразиться, профессионалами, что протанцевали вместе не один десяток часов когда-то. Наверное, было неудивительно, что мы занимались бальными танцами? Может быть, но, кружась вокруг неё, оборачиваясь на сто восемьдесят, когда она мне позволяла, я оглядывался и видел, как все танцующие разошлись, освобождая нам место, завороженно глядя издалека. Должно быть, всё-таки, на что-то мы были способны? Людям, по всей видимости, нравилось. И Наранча… он с такие восхищением наблюдал за каждым моим шагом, а я, фокусируясь на этом, расслабился окончательно, полностью входя в уверенный и пылкий поток Триш, давая, наконец, ей контроль и возможность вести по-настоящему. Теперь, когда я полностью синхронизировался с ней, а она — со мной, мы смогли перейти на более трудные элементы, как могло бы показаться со стороны, восхищая зрителей еще сильнее. Корте? Сакада? Волькада? Должно быть, стоит. Стоило песне стать медленнее, как она, будто прочитав мои мысли, сделала два шага в сторону, позволяя мне осторожно качнуться в её сторону, а себе — притянуть меня за талию, после, аккуратно придерживая, позволить мне прогнуться назад, смеясь с того, что, вроде бы, я соглашался исключительно на классический танго, сейчас, войдя во вкус, разбавляя его элементами из других стилей, надеясь, что никто не воспримет это, как нечто вульгарное, хотя, по сути, это так и было, учитывая, что я был на женской позиции. Обернувшись, став спиной впритык к ней, придерживая её руку, я почувствовал, как она слегка коснулась моих бедер, шепча на ухо: — Прости. Я сделал два шага в сторону, не обращая на это внимание, думая, что это вполне уместно, и, благо, песня кончилась, освобождая меня. Освобождая ли? Наслаждаясь процессом, я и забыл, что наш плейлист вовсе не подразумевает танду, слегка расстраиваясь, думая, как много всего я ещё мог показать, раньше не имея такой возможности. Всё-таки, в танго вся свобода именно у девушки — тангеры. Никогда бы не подумал, что смогу когда-нибудь побыть на их месте. Я отошел в сторону, чувствуя, как сильно бьётся моё сердце: я несмело подходил к Гирге, немного боясь услышать то, что он скажет. Понравилось ли ему? Было ли со стороны это так привлекательно, как должно было быть? Был ли я… боже, не хочу даже оканчивать эту фразу. Стоило мне подойти, как, впрочем, я сразу же забыл, что должен был выслушать его мнение по поводу танца. В приглушенном освещении он, почему-то, всегда выглядел так привлекательно. Или, может, это я убеждал себя, что он выглядел привлекательнее в определенных условиях, а не всегда был таковым? Если уж оправдываться ради чистой совести, то, должно быть, я крайне пьян — зачтено ли это будет, как послабляющее к утреннему приговору? Танго мою страсть не утолило: я слишком самоуверенно прижал его к стене, отбирая полупустой стакан, убеждаясь, что там на дне что-то было. Сделав глоток, допивая всё, я, практически не смущаясь, приобнял его, прижимаясь ближе, вовлекая в поцелуй, имея возможность не думать, было ли это мерзко — делиться с кем-то алкоголем таким образом. Наверное, было? Я был немного возбужден и это распаляло меня лишь сильнее. Началась другая песня — Триш ушла дальше демонстрировать свои умения, сменив партнёра на более неопытную Шилу, а, значит, все взгляды вновь прикованы к ней, развязывая мне руки в тех бесстыдных порывах, появившихся в результате смешения алкогольного опьянения и эйфории от танцев. В темноте нас не было видно, потому я, практически не стесняясь, разорвал поцелуй, смещаясь на голую горячую шею, чувствуя, как чужая грудь сбивчиво вздымается подо мной. Будто зная, что делать, я протолкнул свое колено между его ног, вспоминая, как Триш сделала так же, высказав желание вести танец. И я поведу тоже. Пускай речь уже совсем и не шла про танцы. Смелость Гирги резво улетучивалась в нетипичных ситуациях, показывая, каким неловким он был, когда что-то выходило у него из-под контроля. Должно быть, он не ожидал, что я могу быть таким? Я, если честно, тоже. Для меня было в новинку испытывать плотское влечение. Не платоническую увлеченность, как, например, к партнеру в танце, а, как бы правильно выразиться… Вожделение? Страсть? Желание? Это оно? Я просунул руку под его футболку, поглаживая талию, чувствуя, как он напрягся, слегка вздрагивая — наверное, холодная? — Не тут… — он немного раздражался от смущения, не знаю, куда себя деть. Восприняв его слова слишком буквально, я переставил руку с талии на бёдра, интересуясь: — Здесь? — Блять, ты не… — он попытался прикрыть лицо рукой, но я задержал её, не давая ему это сделать, разглядывая его лицо поближе. Слизав с уголка его губ остатки, должно быть, вина, я поинтересовался, прижимаясь поближе: — Хочешь? — я ничего не уточнял, не зная даже, что сам ему предлагаю, желая лишь увидеть реакцию, теперь понимая, почему Триш так обожает насыщаться чужим чувством стыда. Это возбуждает. Наранча, пускай и вернул себе совсем немного самообладания, тяжело дышал, избегая зрительного контакта со мной, не предпринимая совершенно никаких попыток отобрать контроль. И почему это только он, спрашивается, такой пассивный? — Не хочешь? — я отпустил его, отстраняясь, обиженно глядя на его лицо, опуская руки. Что я, заставлять буду? Гирга, слегка печально поджав губы, сказал что-то, уходя, но его слова растворились в далёкой песне и океане из чужих разговоров, не стоящих абсолютно ничего. Пускай. Уходишь? Уходи, если хочешь. Расстроенно присев на диван, я долил в чей-то пустующий стакан остатки вина из стоящей поблизости бутылки, вертя его в руках, думая, стоит ли пить дальше. Решив, что не стоит, я прикрыл глаза: немного передохну и, само собой, пойду попрошу прощения у Гирги за своё отвратительное и неуважительное отношение к нему. Сейчас, минутку. Совсем немного. Ещё чуть-чуть.

***

Ах! Я очнулся, чувствуя на себе тяжесть чужого тела — вернулся таки? — Прост… Стоило мне начать говорить, как чужой палец прикоснулся к моих губам, сопровождаемый звуком «ш-ш-ш», подразумевая, что мне стоит помолчать. Следующий за этим поцелуй стал подтверждением тому, что, кажется, я был прощен даже без необходимости вымаливать прощение. Я открыл глаза: темно, похоже, свет уже никому не был нужен, поэтому Гвидо, желая сохранить пару кровных за коммуналку в следующем месяце, потушил пару источников света, оставив включенным лишь далёкий телевизор, работающий без звука, освещающий часть комнаты, делая силуэт Гирги ещё более плотным, утопающим в полумраке. В любом случае, мне вовсе и необязательно видеть его, когда была возможность трогать, другой вопрос — где найти сил, чтобы хотя бы поднять руку? Тем не менее, Наранча отлично справлялся и без меня, просунув холодные руки под рубашку, точно так же, как это делал я, дразня его возле стены, похоже, планируя мстить. Я был даже слегка рад, что он, видимо, обдумав что-то, вернулся к прежнему себе, прекращая стесняться меня, прощая мне такое нетипичное вульгарное поведение — и знать не знаю, что нашло на меня. Лишь тогда, когда чужая рука, изучив весь периметр, спустилась на ширинку, я смутился, заметив кое-что странное: Как Гирга мог своими волосами щекотать мою шею, когда, предположим, его маллет едва прикрывал шею ему самому, не имея возможности никак спадать мягкими локонами вдоль его тела, касаясь моей шеи? Да и, честно, человек, сидящий верхом на мне, был ненамного, но легче, чем Гирга — не мог ведь он похудеть за такой короткий промежуток времени? Само собой, не мог. Что? Подождите… Этот запах. Я знал, кому принадлежат эти духи — сладковатые, томные, въедливые, с дымкой, отдаленно напоминающие мне всегда запах гниющих фруктов, бродящих где-то в тени, но хозяину, конечно, я об этом никогда не говорил, считая, что моё субъективное мнение не должно портить ему впечатление о вещах, которые ему лично нравились. Грубо ударив чужую руку, отталкивая его от себя, я утёр уголок своих губ, чувствуя, как чужая липкая слюна до сих пор ютилась там, испытывая подобие гнева вперемешку с невероятным отвращением. Кроме того, я чувствовал некоторую печаль, не понимая, как такое могло произойти и было ли это преднамеренно. Темно же, может, недоразумение? Скажи же, блять, что всё не так, как кажется на первый взгляд… Человек, оказавшись скинутым, молча стоял рядом, не зная, должно быть, что и ответить. Испугался, что я очнулся и застал его за этим? Растерялся, поняв, что спутал с кем-то? В любом случае, я был разочарован, злобно требуя хоть чего-то: — Я даю тебе несколько секунд, чтобы объясниться. Раз. Два. В темноте я услышал лишь уставший вздох, за которым, вероятно, должно было следовать «прости». Три.