Во имя отца и сына

— Хосок, вставай. Опоздаем.       Басистый голос пробуждает куда быстрее трещания будильника. По комнате своевольно проходит отец, расшторивая окна, позволяя только взошедшему солнцу ударить лучами по лицу, что действует, к слову, не бодряще, а наоборот, возводит желание завернуться в одеяло и продолжить спать. Но такое действие чревато увесистым шлепком по затылку.       Хосок изображает желание жить перед отцом, вставая шустро с постели и на его глазах сразу же её заправляя. Не дай Боже хоть одна складочка останется после этого действия, руки окажутся отбиты, а перезаправлять с самого начала придётся ещё несколько раз, как писать домашнюю работу с чистого листа, потому что прошлый оказался выдернут и выброшен в мусорное ведро к другим своим предшественникам. Но у парня уже глаз намётан на это дело, всё-таки, не первый год регулярный подъём в утро выходного дня вырабатывает привычку. — Жду внизу, — отец одобряюще кивает на прибранную кровать, и, наконец, покидает комнату, позволяя расслабиться.       Хочется присесть, ещё хотя бы пять минут потупить в стену, возвращаясь в реальность окончательно, но сейчас время предательски идёт куда быстрее, а Хосок в попытках за ним угнаться, оперативно умывается и одевается по дресс-коду. — Ещё есть время, ты можешь решить проблему с волосами.       Хосок сталкивается в коридоре с готовым к отправке отцом, но тот его останавливает за плечо, демонстративно разворачивая к зеркалу, напрямую указывая, о чём идёт речь. Растрёпанные кудри, не то что после сна, а скорее по природе своей, смотрели в разные стороны, обрамляя лицо и слабо прикрывая брови. — Я не хочу. Мне так нравится. — Что значит не хочу? Я сказал — быстро ушёл и уложил волосы. Выглядишь, как чучело.       Сдержанный вздох медленно оседает в лёгких, юноша оборачивается к сторонящейся маме в поисках спасения, но та лишь отходит к стене, освобождая дорогу обратно к ванной комнате. Хосок смотрит на неё с разочарованием, а по губам и в глазах читает «прости», пока глава семейства ищет ключи от машины в широких карманах брюк. Что ж. Не самое лучшее время, чтобы спорить.       Липкий гель для укладки волос неприятно остаётся на руках, за короткое время юноша уже забыл, каково это, смывать подобную гадость с рук, а в отражении видеть поблескивание от зализанных волос. Он кривится зеркалу, тщетно пытается хоть немного приподнять пару прядей, дабы выглядело не так плохо, но, кажется, делает ещё хуже и решает оставить, как есть. Всё же, всего пару часов, а после он быстренько смоет неприятные ощущения в душе.       Выходной день в этой семье означал не прямое своё значение, располагая растянуться на диване во всю длину и включить не самые умные тв-шоу по телевизору (которого в доме Хосока не было вовсе), грызя вредные снеки и запивая газировкой. Можно сказать — юноша мечтал о подобном, краем уха как-то услышав о планах одногруппников на выходные после тяжелых подготовок к контрольной. Но вместо деградации Хосок сидит на заднем сиденье отцовской машины, без энтузиазма смотря за мелькающими пейзажами большого города через окно, наизусть зная маршрут до работы отца — церкви.       Хосока там все знали. И, как бы юноша широко ни улыбался, его недолюбливали и там. Его рубашка была недостаточно белой, воротник недостаточно накрахмален, а волосы даже под двумя слоями противной слизи продолжали бастовать и виться. Этого было достаточно для того, чтобы не быть примером подражания для других детей, ака сыном маминой подруги, и Хосока такой расклад целиком и полностью устраивал. Не исключено, что он, пусть и выполнял все свои обязанности по учёбе, все равно не шёл на красный диплом по собственному желанию.       Служба в церкви проходит однотипно, по выработанному для каждого здесь сюжету, первый шаг — молитва. От стен рикошетят голоса церковного хора, Хосок морщит нос, вспоминая, как отец угрожал ему забрать документы из консерватории и пропихнуть куда-нибудь в первые ряды хора, чтобы не было путей отступления для сына, а для него самого был хоть какой-то повод гордиться им. Честно говоря, Хосок с бо́льшим удовольствием пошёл бы на стройку кирпичи укладывать в сорокоградусную жару, чем петь в длинном одеянии молитвы на виду у всех, кто пришел раскаяться, очистить душу свою грешную, или же поставить свечку за здравие. К слову, это шаг номер два и именно на нём Хосок обостряет внимание, замечая женщину, знакомую их семьи, что в слезах держала зажжённую свечу трясущимися руками. — Что случилось? — шёпотом интересуется юноша, склоняясь к матери, заранее зная, что та в курсе всего происходящего в церкви от отца, но к нему подходить не рискнет. — У неё сын в автокатастрофу попал, — сразу понимая, о чём речь, мама шепчет ещё тише. — Говорят, с компанией какой-то плохой связался… Ох, Господь убереги, Хосоки, никогда не заводи плохих друзей, это… — Плохо кончится, я знаю.       Кудрявый выпрямляется и сожаление наполняет его глаза неосознанно. Он знал сына женщины, можно сказать, они были товарищами по несчастью, которых затягивали сюда, словно в секту, каждые выходные собственные родители, и Ёнсу совершенно не выглядел, как парень, что мог связаться с плохой компанией. Всегда был тихим, ещё тише Хосока, опрятным, даже чопорным, строго на строго слушал мать, не отходя от неё ни на шаг, возможно, и мнения своего не имея за счёт этого. Парню можно было посочувствовать, но в то же время Хосок, представляя, насколько тяжело для матери, когда с её чадом случается что-то подобное, разделял эмоции на два лагеря. Его собственная мать ни оставляла ни минуты без своего беспокойства о сыне, готова была водить за ручку и сопровождать до самого выпуска из консерватории, если бы Хосок не настоял на том, что его засмеют ещё больше, чем есть сейчас. Точнее сказать — чем было, ведь конкретно на данный момент ситуация смягчилась и студенты поутихли, словно разрешая вдохнуть полной грудью и не оглядываться каждый пролёт лестницы, боясь полететь с неё кубарем от внезапного толчка в спину. — Идём, Хосоки, оставим её в покое.       Отец давно покинул их компанию, уходя на рабочее место, попутно приветствуя каждого поклоном и лёгким рукопожатием, дежурно спрашивая о здоровье, семье и детях. Хосока воротило от того, каким лицемерным может быть его родитель, как грубо может выразиться в стенах дома, а потом приветливо улыбаться постояльцам церкви, наливая в уши про Господа Бога и его всеведенье, готовый отмаливать любой грех за круглую сумму.       Хоровое «отче наш» режет слух, но, очевидно, только Хосоку, ибо со сторон слышатся тихие шепотки, повторяющие молитву в сложенные вместе ладони с прикрытыми глазами, и каждый вносит в эти слова свой смысл. Хосок невольно вспоминает свои глупые попытки достучаться до Бога, поджимает губы в попытке не усмехнуться, в голове только и крутится, что «ежи еси», только вместо привычного всеми верующими продолжения проскакивает хулиганское «чего не беси?». Хосок сдавленно прыскает в ладонь, тут же получая несколько укоризненных взглядов. Как хорошо, что отец занят другим и не наблюдает за происходящим богохульством.       О чём ему думать во время молитвы? Замаливать нечего, а руки так и чешутся достать наушники, забытые вчера в кармане этих же брюк, включить композиции, поприятнее монотонного подобия пения, и присесть где-нибудь в уголочке, спокойно дожидаясь окончания службы. Только вот впереди ещё кровь да плоть Иисуса, а местные грешники, судя по всему, весело провели неделю, ибо молитвы их кажутся нескончаемыми, отвратительно долгими. Хосок представил, как долго бы здесь проторчала тройка с младшей группы. Сколько стёба было бы высказано со стороны Юнги и сколько раз его бы ударил отец по затылку ладонью, пока не взялся за кадило, в последствии оставив видную шишку на лбу неугодного ни то Богу, ни то ему самому. Было бы интересно за этим понаблюдать, естественно, со стороны, тихонечко, не принимая участия, дабы не попасться под горячую руку.       Мысли его прерываются посторонним плачем. Мать Хосока, добрая душа, приютила на своём плече женщину, в попытках успокоить, но как бы не сделать ещё хуже, ведь Хосок вопросительно дёргает уголком брови, услышав слова скорби с такой интонацией, словно свечки ставились не за здравие, а за упокой. — Ох, дорогая… Не знаю, что и делать мне теперь. Меня ведь не пускают к нему в палату, слишком нервная, говорят, да пронесу чего не разрешают… А как же я могу сына не навещать в больнице? Я же мать!       Хосок, поджав губы, скромно отворачивается, предпочитая не слушать женские причитания, да и в целом, не подслушивать. — Абсолютно понимаю тебя, если бы мой Хосоки в больницу попал, я бы горой встала, но не ушла оттуда.       «Да-да» — мысленно дополняет сарказм юноши, вспоминая, как с пневмонией ему хорошо, если звонили раз в неделю. Нет, мама его определенно заботливая, но, когда сына нет рядом, автоматически появляются другие дела, детишки сами себе денюжку не подарят. — Ох, вот если бы помог кто… Да кому ж надо это, чужого сына навещать? Ой, дай мне, Боже, сил, да терпения побольше, все эти мучения пережить… — Так чего ты мучаешься? У нас ведь машина на ходу, давай мы и навестим сына твоего. Хосоки сегодня, вон, целый день свободен. Он и еды отвезёт, если надо.       «Хосоки» поворачивается, как по вызову, удивленно вскидывая брови, а мама радостно улыбаясь, будто вытащила всех жильцов из горящего дома, подзывает своё дитя ближе кратким жестом. И слёзы на чужих глазах резко высыхают. — Ой, правда? Счастье то какое, — женщина бросается обнимать парня, выше её на голову, оттого повисает на шее. — Сам Бог мне вас послал! Как я могу вас отблагодарить, мои хорошие? — Сочтёмся, — улыбается мама.       «Ну пиздец» — думает Хосок, тут же отчитывая себя за неправославные мысли.       Нет, определенно, он был рад помочь каждому нуждающемуся на этой планете и совсем не против был бы помочь Ёнсу и его маме в сложной ситуации, но в машине смотрит на свою собственную оленьими глазами, надеясь, что та повернёт направо, по пути к дому, а не налево, где через одну улицу находилась больница. Отец остался в церкви до вечера, потому можно было позволить сказать чуточку больше, чем при нём, только вот язык словно пересох, а ладони, наоборот, становились влажными. — Мам, ну о чём мне с ним говорить? Мы не знаем толком друг друга, будем, как два придурка сидеть в тишине всё время для посещения гостей? — Не выражайся.       Женщина кратковременно хмурится, кидая взгляд на источник тяжелого вздоха и наигранного хныканья. Хосок скатывается ниже по сиденью, шурша пакетом с фруктами и разных вкусов йогуртами, это действие вынуждает на снисходительность. — Раз не знаете друг друга, самое время подружиться. Судьба так сложилась, не упускай свой шанс. — «Судьба так складывается», когда уже произошло, а не только собирается. — И когда ты таким дерзким стал?       Слова матери колко врезаются в самое сердце, Хосок щурится на неё, складывает руки на поясе, вовсе замолкая и отворачиваясь к окну. Он не был совсем мальчиком-зайчиком, что не способен на выражение недовольства, сарказма и иронии, он понимает шутки и стёб, знает даже парочку аморальных анекдотов, но помимо этого знает ещё и то, как нужно вести себя с родителями, чтобы было удобно им.       Автомобиль тормозит у ворот на территорию больницы, Хосок последний раз смотрит на маму, ощущая тремор в кистях и коленях, та молча кивает в знак прощания и парень выходит на улицу, топая ко входу, как на эшафот. Пройти к Ёнсу оказалось проще, чем было услышано от мамы парня, мед сестёр с бронежилетами под белыми халатами не наблюдалось, а врачей с постерами, где красуется перечеркнутый портрет женщины, тем более. На регистратуре озвучивают номер палаты, в лифте Хосок в последний раз планирует уйти, а перед входом в саму палату вежливо стучит пару раз в дверь. Ёнсу соскакивает с подоконника и кудрявый только успевает заметить, как тот машет у окна здоровой рукой, ведь вторая в гипсе, наспех закрывает, и облегчённо выдыхает, увидев не работников больницы, а всего лишь курьера в лице помощника из церкви. — Напугал, блин, — юноша усмехается, проходя от окна к кровати. — Ну чё встал то? Залетай, роняй булочки. Будь как дома, как говорится, никто не обидит. — А-э… И тебе привет…       Хосок глядит на дверь, проверяя номер палаты, всматривается в лицо, убеждаясь, что зашёл к нужному пациенту, и только после приближается несмело, оставляя пакет с фруктами на столе. — Что там? Гостинцы? — Мама твоя передала.       Ёнсу подрывается вновь на ноги, чтобы пошуршать пакетом в проверке, чего именно ему передали, заставляя ехать плохо знакомого человека, по его собственному мнению, в пятую точку мира. — Ну как всегда… Сколько раз говорил — не люблю я эти апельсины. Я, блин, чизбургер хочу.       Хосок хмыкает, но вот больному совсем не весело, он с досадой отпихивает от себя пакет, пока чужой нос улавливает запах табака и складывает этот факт с паникующем закрыванием окна. — Так чего не попросишь у неё? — отодвигая стул из-за небольшого пустого стола, Хосок садится на него не полностью, не собираясь задерживаться надолго. — Вредно, говорит. А вино каждые выходные в честь мужика на кресте хлестать не вредно.       Ёнсу возвращается к окну, подтверждая догадки Хосока своими следующими действиями — из широких домашних шорт достаёт помятую пачку сигарет и спички, с особой аккуратностью подкуривая, чтобы дым не попал к датчикам на потолке палаты. Хосок слабо улыбается. Не Ёнсу, совсем нет, просто с недавнего времени любое упоминание табака непроизвольно ассоциировалось только с одним человеком, что теперь каждое утро оформлял такую же доставку, что и Хосок до больницы, разница была лишь в том, что делал он это добровольно, а вместо фруктов был виноградный сок. — Ты изменился. Сколько тебя не было в церкви? Месяц-два? — подпирая голову рукой, юноша за столом пытается воспроизвести их последнюю встречу в памяти, сравнивая то, что было тогда, с тем, что видит сейчас. — Около того, — Ёнсу скучающе пожимает плечами. Он явно не настроен на диалог, а вот Хосок растерял свою неуверенность, резко обретая интерес. — Так что случилось? Как ты руку сломал? — Случайно.       Ещё один немногозначный ответ и Хосок тяжело вздыхает, складывая ладони на колени. Ёнсу явно не хотел с ним разговаривать, молча вдыхая едкий дым в лёгкие и выдыхая в открытое окно, временами проверяя, нет ли кого этажами ниже. — Тебе правда интересно? Или мать послала? — Нет, это чисто моё любопытство.       Должно быть, долгое времяпровождение практически в одиночестве, не считая обладателей белых халатов, сыграло свою роль и подтолкнуло Ёнсу к доверию, ибо, докурив, парень выбрасывает окурок подальше, метясь в мусорку внизу, но неудачно промахиваясь. — Да это вообще странно произошло, — на губах успокаивающая Хосока ухмылка. — С парнем на мотике гоняли, там чёт ментура посигналила, а этот долб вместо того, чтобы остановиться и права показать, начал сто сорок гнать. Ну и на повороте буксанули… Ничё серьёзного, у него так, сотряс был слабый, да пару царапин, а меня мотиком прижало и вот.       Ёнсу демонстрирует весело гипсовую руку, на которой можно было разглядеть несколько плохо читаемых надписей чёрным маркером, возвращается на кровать, складывая под себя ноги и кратко смеясь с выражения лица его гостя. — Да не удивляйся ты так, с кем ни бывает. Все же живы, здоровы. Мотик, правда, разбился, жалко, но мы уже на новый копим!       Но удивлен Хосок совсем не аварией. Ему захотелось прочистить уши с водой, вежливо повторить Ёнсу всё с начала и дать себе пощёчину за неправильную интерпретацию чужой речи. — С кем ты катался? — Со своим парнем, — Ёнсу спокойно повторяет, как видит не сходящее с лица непонимание. — Ты его не знаешь. Его мама то недавно узнала, такой скандал закатила… Собиралась к мозгоправу вести, прикинь? Совсем на старость лет чокнулась… — К кому? — К психологу, Хо, чё тупишь то?       Мир Хосока сложился вдвое, а загрузка покинула главный экран, вызывая ошибку 404. Уже во второй раз он слышит что-то подобное от разных людей и полагает, что все вокруг по-тихоньку сходят с ума, а он скоро останется единственным адекватным среди этого диссонанса. — Кхм, прости. Просто неожиданно, что… — Что я гей? — бесцеремонно перебивает Ёнсу. — Ну да, так сразу и не скажешь. По тебе я бы тоже не сказал. — Что? Я не… Эм, я не такой. — Разве?       Хосок отводит взгляд, потирая ладонью шею, будто бы оправдывается за невыполненную работу перед преподавателем. Что и сказать то не знает, впервые в такой ситуации, даже никаких шаблонов ответов не выскакивает в подсказках, а мысли хаотично гонятся одна за другой, не позволяя выйти в свет кому-то одному. — Неловко вышло… Но могло быть хуже, я, вообще-то, к тебе подкатить собирался. Хорошо, что вовремя Минхошу встретил.       Улыбка на чужом лице совсем не расслабляет, а наоборот, напрягает, Хосоку резко становится некомфортно от чужих слов, он ощущает себя словно вновь лицом к лицу с хулиганами в кафетерии консерватории, только вместо молока на него льются совершенно непредсказуемые факты. — Ну чего мы всё обо мне да обо мне? Сам-то как? Всё ещё ходишь в секту? — Приходится… Почему секта? Обычная церковь. — Вот как раз потому, что приходится, — Ёнсу неспеша подходит к столу, от чего Хосок садится на стул полностью, берясь за края сидушки, но тянутся не к нему, а за апельсином. — Мой тебе совет — вали оттуда, пока не поздно.       Хосок сводит брови к переносице, зажевывая нижнюю губу, пока Ёнсу кряхтит, пытаясь очистить апельсин одной рукой. Забирая у него искореженный фрукт, кудрявый сам освобождает тот от кожуры. — Жизнь на этом не построишь, — продолжает свою мысль юноша. — Я за два месяца столько увидел и узнал, сколько за все свои года не было! — И руку сломал… — Хо, рука это второстепенное. Главное не то, что я её сломал, а то, как это было.       Выдвигая второй стул, Ёнсу ставит его напротив Хосока и садится, уперевшись предплечьями в колени. В таком положении он выглядит совсем чуточку угрожающе, Хосок бы даже отодвинулся, но уже некуда. — Ты бы знал, какие это эмоции, какой адреналин, когда ты валишь от ментов посреди ночи по главной дороге. И эта интрига, поймают или нет, от неё так кровь кипит, что жарко становится! Как вспомню… Мы с Минхо договорились, что как только новый мотик купим, поедем кататься уже за город, где точно не поймают.       Хосок допустил мысль, что за городом разбиться и умереть от потери крови будет куда проще, чем в пределах границы. Предпочёл умолчать об этом, одарив парня скептическим взглядом и протягивая очищенный апельсин, на что получает благодарный кивок. — Но самое крутое, — жуя дольку апельсина, Ёнсу не прекращает делиться своими эмоциями. — Это то, что всё это происходит с твоим любимым человеком. И какой бы пиздец не произошел, ты знаешь, что рядом с ним всё равно ты будешь в порядке. Даже если бы мне руку отрубило, я бы знал, что пока Минхо рядом, я буду цел и невредим.       Глаза в пол, мысли в кучу, руки в апельсине. Хосок ещё долго размышляет над этими словами — пока идёт домой, пока стоит в душе, приводя кудри в первоначальный вид, пока помогает маме с ужином, пока ложится спать. И ведь даже не с кем поделиться — родителям об этом точно не сказать, ничего толкового, кроме замученного «это грех» не услышит, тот же Ёнсу мог навесить лапши на уши, не хуже, чем отец на работе, а штудирование статей в интернете приводило рано или поздно к видео с содержанием восемнадцать, а то и двадцать один плюс. Хосок выключил на первой минуте. Оставался только один вариант, который точно был в курсе и мог хоть как-то объяснить доходчиво. — Юнги, у меня к тебе есть вопрос. — Воу. Да неужели? — Не ёрничай, — Хосок морщит нос, вызывая улыбку на лице парня напротив. — Это серьёзное дело… — Серьёзность — мое второе имя.       Хосок пригибается поближе к столу, на всякий случай оборачиваясь, дабы убедиться, что никто из кафетерия не решил подойти к ним поближе и подслушать именно в этот неловкий для кудрявого момент. Юнги пригибается следом, знатно насторожившись от взволнованного лица старшекурсника. — Я на днях был у друга в больнице и… — У тебя есть друг? — Юнги удивленно вскидывает брови. — Не то чтобы… Сын маминой подруги, — Хосок мнётся, а младший хмыкает от знакомой формулировки. — Не суть важна. Он руку сломал, я спросил, как это произошло и он сказал, что катался со своим парнем на мотоцикле и они попали в аварию… — Неприятненько.       Оба смотрят друг на друга в ожидании. Юнги потягивает молоко из трубочки, а Хосок демонстративно не моргает, готовый услышать все ответы на интересующие его вопросы, как со страницы в Википедии. Но Юнги молчит, искренне не понимая, чего именно от него хотят путём такого вопрошающего взгляда. — Ну-у и-и…? В чём вопрос? — Как в чём? Он был со своим пар-нем, — по слогам повторяет Хосок, разделяя слово жестами в воздухе. — Парень с парнем. — А, вот ты к чему.       Юнги усмехается, не радуя Хосока такими эмоциями. Молоко оказывается в стороне, руки юноши сложены в замок на столе, в глазах у него точно черти пляшут, а улыбочка уже с хорошо знакомой лукавостью, словно у самого демона искусителя. Они вернулись к той теме, от которой кудрявый благополучно ушёл, в прямом и переносном смысле, а Юнги оставил это «на потом», решив дождаться нужного момента, что настал прямо сейчас под звук победных фанфар. — Что именно тебя интересует в этом? — Юнги, ты задаешь глупые вопросы.       Хосок раздражается, хмуро сгребает пальцами полупустую коробочку из-под сока и активно грызёт трубочку, отводя взгляд в сторону, словно больше не собираясь говорить об этом. Юнги опять над ним подтрунивает, не давая чёткие ответы и лишь высказываясь какими-то загадками для сверх умов, коим Хосок не являлся ни разу. — Хосоки, — ласково зовёт младший сквозь уставший вздох, попутно стирая так напрягающую улыбку с лица. — Ну почему тебя так смущает факт того, что два парня могут состоять в романтических отношениях? — Потому что… — Хосок мнётся, то ли из-за не уверенности своего ответа, то ли из-за пластика во рту. — Это грех. — Грех, Хосок, иметь такой, как у тебя зад и приходить на физру в серых спортивках. А встречаться с парнем — это нормально.       Юнги закатывает глаза, допивая в пару тяжек молоко и сжимая коробочку, чтобы выкинуть вскоре, совсем не замечая удивленно-возмущённого выражения лица «святого», что взглядом медленно просверливает посреди лба разрастающуюся дыру. — Ты на мой зад смотрел? — Грех было не посмотреть. — Чокнутый. — Не спорю.       Закидывая сумку на плечо, Хосок покачивает головой, смотря на Юнги, словно на психически больного, не способного здраво рассуждать и принимать взвешенные решения перед тем, как заговорить с людьми, от того из уст его льётся самый настоящий бред. Хосок уходит из кафетерия, прося не подходить к нему больше, и Юнги воспринимает это за простое решение старшего всё обдумать и прийти к нужным выводам самостоятельно, без посторонней помощи. Но в голове Хосока это звучит как прекращение какого-либо контакта. Слепому понятно, что Юнги и есть та самая «плохая компания», которой стоит избегать, от которой остерегает мать, за которую готов выпороть отец, словно мальчишку, несмотря на возраст сына. И сейчас Юнги сам это подтвердил, будто стоял с красным знаком, обозначающим остановку, сам того не подозревая. Для Юнги всё хорошо, для Хосока — это шаг в пропасть. Падать он не хотел.       Юнги же подталкивал сзади вперёд к тому, чего не видно. Он упорно здоровался каждое утро, пусть Хосок больше не ездил на автобусе, но младший начал ожидать у входа в консерваторию, чтобы войти в здание вместе. Обеденный столик теперь делился на двоих, пока со стороны шипела троица «Юнгеза», благо ещё не восседая над их душами, словно гаргульи, выкидывая свое мнение на эти резкие обновления. А лекции периодически добавлялись ещё одним студентом, что не числился в списках группы.       Хосок не понимал этого. Искренне, сколько бы энциклопедий за всю жизнь ни было прочитано, сколько бы научных фильмов с документальным повествованием ни было просмотрено, сколько бы психологических книг ни было прочитано, людей он не понимал. Нет, не людей, конкретно Юнги. Хосок не давал ему ничего в ответ, не платил за обед, не помогал по учёбе, всего лишь поддерживал беседу и не отказывался от внимания, так для чего тогда Юнги всё это, если Хосок, по сути, бесполезен для него? Этот вопрос был первым всплывшим, что теперь активно обгонял все другие по лестнице на первое место, занимая только собой все мысли в свободное и рабочее время. — Эй, погоди!       Позади слышится знакомый выкрик, Хосок бегло оборачивается и ускоряет шаг, видя выбегающего из ворот консерватории младшего. Тот догоняет, переводит дыхание, сравнивая шаг, Хосок ловит носом запах табака вперемешку с фруктовой жвачкой, неосознанно потирает кончик большим пальцем. — Ну нифига ты стартанул, еле догнал тебя. — Мой план заключался как раз таки в том, чтобы не догнал.       Недовольный бубнёж воспринимается за шутку, Юнги улыбается, весело шагая рядом, его настроение сегодня явно выше всех остальных, по понятной только ему причине. — Я, вроде как, просил тебя не подходить ко мне. — А? Я думал, ты имеешь в виду до конца пар, — Юнги неловко трёт пальцами за ухом, заглядывая в лицо юноше. Пытаясь заглянуть. — Нет, я имел в виду вообще. Никогда. До того момента, пока я не выпущусь из этой чёртовой консерватории. — Ты какой-то злой. Может, в кафешку заглянем? Поедим, успокоишься.       Хосок останавливается. Закрывает глаза, тяжело втягивая воздух носом, откидывает голову назад и потирает лицо руками, после поворачиваясь к Юнги и дай Бог ему не психануть. — Юнги, нет. Я благодарен тебе за то, что ты отозвал своих псов, но что тебе ещё нужно? Ты хочешь, чтобы я прямо сказал тебе? Спасибо. Всё? Доволен? Отстань, пожалуйста. У меня и без тебя проблем хватает. — Хосоки… — Я понимаю, что я не первый красавец, не лучший студент и вообще душнила и додик, но это не повод делать вид, что ты хочешь со мной подружиться и потом смеяться со своими друзьями, пока я не вижу. — Хосоки, стопорнись. — Да чего стопорнись? Ты каждый день ко мне подсаживаешься, слушаешь мою музыку и глазами меня пожираешь, для чего тебе это, если не для очередных издевательств? Думаешь, я совсем тупой и ничего не замечаю? — Ну, сейчас да.       Хосок моментально хмурит брови, закатывает глаза и собирается пойти дальше, но его руки перехватывают чужие, сцепляя пальцы в замок, вынуждая не двигаться с места ещё какое-то время в поисках пояснения на сие действие. — Что чувствуешь? — Чего?       Хосок снова чувствует себя каким-то не таким, не от мира сего, раз не понимает простого вопроса от раздражительно спокойного Юнги. — Я держу тебя за руки. Что ты чувствуешь сейчас? — Твои руки. Что за вопросы? — А ещё? — Я не понимаю, что тебе нужно…       Теперь тяжелый вздох пришёлся и на лёгкие Юнги, он терпеливо молчит несколько секунд, возможно, чётче формулируя суть вопроса, крепче стискивает пальцы на ладонях «святого», бегло осматривается, ища то, за что можно зацепиться, и, наконец, продолжает говорить. — Закрой глаза. — Что? — Закрой говорю.       Хосок молча повинуется, как перед отцом, раздраженно сопит, прикрывая веки. Если сейчас из-за кустов выпрыгнет троица и обольёт его из ведра сладким молоком, он всерьёз задумается над покупкой ружья. — Прислушайся, — Хосок слышит только шуршание, обозначающее приближение человека напротив себя на полшага. — Вслушайся в звуки, как в свою музыку.       Кажется, Хосок понимает, что от него хотят, но не понимает, для чего. Тем не менее он размеренно дышит, догадываясь о своеобразном способе успокоения, ловит дыхание ветра, птиц, одна перекрикивает другую, где-то поодаль проезжающие мимо машины, голоса студентов, что торопятся на автобусную остановку. Смех, имена, выкрики, что-то даже заставляет его усмехнуться, показавшись особенно забавным. Хосок ловит всё на разных волнах реальности, вплоть до дыхания Юнги перед ним, такого же тихого и размеренного, как и его собственное. Юнги расцепляет замок из пальцев, но одну руку не отпускает, поднимает её куда-то выше. Ладонь упирается, а открыв глаза, Хосок понимает — его рука на груди младшего, поверх ткани одежды, прямо посередине грудной клетки. — Чувствуешь?       Хосок слабо дёргает бровями, смотря на тыльную сторону своей ладони, словно воочию увидит то, о чем говорит Юнги. Под пальцами он ощущает биение чужого сердца и поднимает чуть испуганный взгляд на студента. — У тебя тахикардия?       Пульс Юнги буквально зашкаливал, они стояли так близко друг к другу на глазах буквально у всей консерватории, держались за руки и молчали какое-то время, пока Хосок «слушал». — Сейчас я и правда сомневаюсь в твоих умственных способностях.       Юнги усмехается, покачивая головой. Отпускает с задержкой ладонь старшего, снисходительно приподнимая уголки губ, и отшагивает вперед, намекая на продолжение их пути, но и об окончании психологического момента. — Может, всё-таки, в кафешку?       В небольшом заведении, что находилось по пути к дому, сейчас, как ни странно, не много людей. Должно быть, основной поток идёт в обеденное или вечернее время, так называемый час пик, но зато именно сейчас можно было выбрать любой понравившийся столик, и по Фрейду Юнги тянет Хосока к окну. Старший впервые видит меню, глаза с непривычки разбегаются, официант, стоящий прямо над душой, заставляет нервы зашевелиться и сделать выбор быстрее, и Хосок бы уже тыкнул пальцем наугад, если бы Юнги не попросил подойти к ним минут через десять. — Я здесь часто бываю, хорошее место. Вкусная еда и коктейли неплохие.       Слабо кивая, Хосок перелистывает к коктейльной карте, пробегается глазами по названиям, только после по составляющим, замечая одну важную вещь — большинство из них алкогольные. Были, конечно, и те, в состав которых входили соки и сиропчики, но взгляд Хосок остановил именно на первых. — Хочешь выпить? — Юнги заметил строчку, на которой заострил внимание старший. — Нет, не думаю… Домой ещё идти. — Ты же не в хламину собираешься пить, — хмыкает, а Хосок поднимает нечитаемый взгляд с отсутствием веселья. — О-о-о… Тогда явно не здесь. Я бы предложил тебе поехать в клуб, в таком случае. — Нет уж.       Юноша вежливо отказывается, выбирая обычный виноградный сок к своему основному заказу. Юнги нестерпимо улыбается, понимая, что попал точно в цель с выбором каждодневных приятностей в виде маленькой коробочки напитка для «святого», пока официант записывает их заказ и своевременно скрывается за дверьми в кухню кафе. — Так значит, ты действительно хочешь со мной общаться? — Более чем. — И преследуешь меня не по указке своих товарищей? — Пф, ещё бы я по чьей-то указке действовал. — Тогда зачем?       Хосок упирается локтями в край стола, а подбородком в сцепленные в замок ладони, смотря прямо в лисьи глаза напротив, что с тяжестью пытаются не опуститься под таким давлением в свою сторону. — Есть причина. — И какая же? — Ну…       Юнги скомкано бормочет что-то про светлую и чистую дружбу, про интерес к музыке и самопознанию, но старшего не обманешь такими выдумками, насколько бы он не верил в людей и их искренние побуждения, преобладает больше реализм и факты, которых юноша придерживается строже, чем вере. — Я не хотел этого говорить так рано, но…       Хосок опускает руки, открывая лицо полностью. Он молчит, не перебивая, в глазах его абсолютный интерес, даже губу начинает жевать в нетерпении узнать правду, причину всех выходок и резкого белого флага со стороны своих потенциальных врагов. — Ты мне просто… Как бы это сказать…       Юнги всё же отводит взгляд в окно, сразу же сомневаясь в правильности своего решения и отворачивая голову в другую сторону, ибо глаза ослепляет солнце, ни чем не прикрытое, оголённое, каким ощущает себя сейчас и младший, сидя под твёрдым взглядом «святого». — Ты мне можешь помочь с историей музыки? Хосок роняет голову с усмешкой. И это вся причина? — Сразу бы сказал… Мы столько времени потратили в пустую, могли бы уже доклад написать.       Юнги улыбается от этого «мы», видит расслабленную улыбку в ответ и краткий кивок в знак согласия. В глазах Хосока Юнги сейчас несмышленый младшекурсник, прогуливающий свои лекции на чужих, не выполняющий домашнюю работу и пропускающий дедлайны, из чего следует отставание в учебной программе. Ему стоило просто подойти и попросить, если так нужна помощь, пусть с натяжкой, но Хосок бы ему помог — в истории он спец, а тем более в истории классической музыки и композиторов, как минимум, двух веков. Но справедливости ради Хосок понял, Юнги просто, должно быть, стеснялся и решил для начала втереться в доверие, показать, что он безобидный и плохого ничего не сделает. Как же глупо было это с его стороны, но и со стороны Хосока не меньше. Столько негативных мыслей он пропустил в сторону младшего, представляя самые злые стратегии его унижений. А Юнги всего лишь хотел подтянуть историю. — Значит, поможешь? — Конечно. Только придётся проводить больше времени вместе после основных занятий. — Не беда.       На том и решили. В доме Хосока был категорический запрет на гостей без согласия родителей (а те скорее всего не одобрят), а в доме Юнги было слишком шумно по его словам, потому выбор пал на один из кабинетов в консерватории, что всегда пустует после ухода студентов. Раньше Хосок задерживался там, чтобы в особой атмосфере послушать музыку или попробовать что-то выучить на фортепиано, что пылился у стены, но теперь, когда отец начал возмущаться за опоздания, пришлось оставить это хобби и возвращаться вовремя. К слову, сейчас, заболтавшись с Юнги, Хосок совсем забыл о времени. И лучше бы не вспоминал, то подходило к вечеру, а солнце к горизонту, напоминая о комендантском часе вместе с сообщением мамы на телефон. Хосок спешит расстроить, что ему пора. Юнги успевает взять номер, с улыбкой попрощаться, сразу же проверяя достоверность набранных цифер по звонку и кудрявый берёт трубку, стоя на улице за окном. Ярко, то ли по природе своей, то ли из-за закатного солнца, улыбается, смеясь в телефон о том, что он даже не думал диктовать неправильную комбинацию, и, ещё раз попрощавшись, скрывается на пути к дому. — Почему так поздно?       Отцу достаточно дать малейший повод, чтобы разозлить. У Хосока это хорошо получается. — Где ты был?       Юноша молчит, снимая кроссовки и поправляя сумку на плече, чтобы пройти к своей комнате. — Что с твоим внешним видом? Ты так в консерваторию ходил?       Попутно Хосок заглядывает в зеркало, вспоминая про лохматые кудри. Отец настоял на том, чтобы сын выглядел прилежно на людях, но с недавнего времени юноша забил большой и толстый на его наставления и избегал конфликта за счёт того, что приходил домой чуть раньше отца, сразу же уходя в свою комнату и делая вид, будто просто успел переодеться и принять душ. — Хосок! Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!       Юноша останавливается, не по своей воле, по воле привычки и беспрекословного послушания отцу. Разворачивается на сто восемьдесят, не глядя в глаза, а только в пол, на белые свои носки, на плинтус, куда угодно. — Ты — бездарь, Хосок, — недовольный тон сопровождается акцентированием на оскорблении, уже весьма привычным для психики, так, что не проходит до сердца. — Ты позоришь себя и хочешь опозорить меня? Родного отца?       Родитель поднимает голову сына двумя пальцами за подбородок, вынуждая посмотреть на себя, и Хосок бегает взглядом по его глазам в незнании, какую эмоцию показать. Лучший выбор в такой ситуации — никакую. — Посмотри на себя. На кого ты похож? — отец разворачивает за плечи к зеркалу, демонстрируя своё отражение. — Хочешь быть похожим на своих предков богохульников? Осквернить наш род?       Дедушка Хосока носил кудри, а славился в роду отца, как неугодный Богу, не принимая его веру и пускаясь «во все тяжкие» по рассказам родителей и других родственников, что застали его ещё при жизни. Хосок знал, что он вёл разгульную жизнь и успел только завести ребёнка, решив, что ответственности за него не сможет понести, потому для него самого же будет лучше остаться только с матерью. В Хосоке видны его черты лица, проскальзывает его голос в характере, сияет его улыбка и вьются его кудри. Юноша не знал деда вживую, но в определённые периоды своей жизни ненавидел за гены. Из-за него теперь коротко стриженный всегда отец, дабы волосы не начали виться, угрожает тем же и сыну. — Я не понимаю, как мои волосы могут осквернить наш род…       Теперь он правда не понимал. В особенности после того, как Юнги сделал ему весьма милый комплимент насчёт кудрей. Если уж какому-то студенту-хулигану они понравились, то, может, и девушке приглянется эта черта во внешности парня? — Ты мне дерзишь? — Нет, просто…       Хосок не успевает договорить — щёку обжигает жаром, а голова рефлекторно поворачивается в сторону, противоположную от той, откуда прилетела пощёчина. Кожа постепенно краснеет от тяжелой руки отца, в уголках глаз непроизвольно появляется влага, а дыхание учащается. — Если ещё хоть раз… Хоть раз, Хосок.       Отец цедит слова сквозь зубы, грубо взяв сына пальцами за подбородок и вновь поворачивая лицом к себе. Но совсем скоро рука покидает лицо и тяжело опускается на плечо, вдавливая вниз. Хосок, зная, что сейчас будет происходить, опускается на колени. — Я увижу тебя в таком неподобающем виде… Я самолично обрею тебя налысо и отправлю в религиозный институт. Там-то тебе вправят мозги и научат, как нужно разговаривать с родителями. Ты меня понял? — Да.       С брюк отца с соответствующим звуком сходит ремень, оказываясь в руках родителя. Бляшка блескает, отражая от себя тусклый свет торшера в коридоре, в следующую секунду воздух рассекает ремень и хлёстко ударяет по той же щеке. Скулу несчадно саднит, пульсирует в месте удара, по вискам бьёт кровь, а в ушах всё ещё звенит. Хосок жмурится, рвано выдыхает и сдерживает позывы резко прилившей тошноты и желания зажать рот ладонью. — Ты. Меня. Понял? — Я тебя понял, отец. — Иди в комнату.       С трудом поднимаясь с колен, кудрявый с опущенной головой покидает коридор, игнорируя ванну, сразу скрывается в комнате, настигая кровать падением на спину. Мама, наблюдавшая за всем со стороны, неловко подходит к отцу, чтобы начать диалог, когда тот застёгивает ремень на брюках. Но диалога не состоится, мужчина молча уходит от любых попыток, не желая обсуждать произошедшее.       Хосок забывает о том, что Юнги просил ему позвонить или, в крайнем случае, написать, когда будет дома. Об этом он думал всю дорогу и уже даже собирался достать мобильник на входе, но успешно позабыл до тех самых пор, пока сотовый сам не напомнил о своем существовании уведомлением. Юноша лениво протягивает руку, освещает лицо экраном, и слабо приподнимает брови, видя в строке уведомлений сообщение. «ты дома?»       Парень поднимается в положение сидя, треплет волосы, задумчиво вздыхая и пытаясь унять совершенно противоположные внутри себя чувства. Ему никогда не писали таких сообщений. Ощущать что-то в первый раз зачастую бывает приятно, но сейчас, из-за случившегося в коридоре, эта приятность оседает с горечью.

«Да. Дома. А ты?»

      Сообщение оказывается прочитанным моментально, Хосок даже поражается такой скоростью, младший что, вообще из диалога не выходил? «я то давно. а вот ты что-то припозднился х)»       В горле вновь образуется комок, не позволяющий нормально сглотнуть и даже вдохнуть полной грудью. Что-то в этих словах отсылает на отца и Хосок уже собирается убрать телефон и зарыться в одеяло, рассуждая над тем, насколько виден будет синяк на лице с утра и где лежит косметичка мамы. «какие планы на вечер?»       Но телефон снова издаёт короткий звон, как только экран тухнет, и сообщение кудрявый читает его уже лёжа на подушке.

«Никаких. Уроки, возможно, но не знаю. Настроения нет.»

Хосок думал над тем, что, возможно, говорит с Юнги слишком открыто сейчас. Но, если так подумать, он ещё немногословен, ибо мог спокойно рассказать обо всём случившемся в виде жалобы, не надеясь на слова поддержки и ободрения, чисто для того, чтобы высказаться, хотя бы раз в своей жизни. «скука»

«Ага.»

      Прикрыв глаза, Хосок концентрируется на том, чтобы отвлечь себя от навязчивых мыслей и желаний причинить себе ещё больше вреда. Он никогда не занимался подобным, лишь представлял, засматриваясь на острые предметы или баночки с непонятными «взрослыми» таблетками стоящие за зеркалом в ванной комнате. Всё не то, мама заметит, отец узнает, будет только хуже. Хосок плотнее сжимает веки, представляет музыку; уютный столик в кафетерии; виноградный сок; кафе по пути домой. Музыку, которую слушал с Юнги; столик, за который всегда подсаживается Юнги; сок, который приносит Юнги; кафе, в котором они сегодня засиделись после пар с Юнги. Хосок представляет Юнги.

«Слушай…»

«м?»

«Твоё предложение выпить всё ещё в силе?»

«ты меня поражаешь все больше и больше, Хосоки»

«Ну так?»

«да, конечно. поедем в клуб?»       В переписке Хосок и Юнги договорились встретиться лично и всё обсудить. Младший несколько раз переспросил в уверенности намерений «святого», на что тот уже начал психовать и пересылать свои собственные сообщения со злым смайликом, вызывая у Юнги только смех буквами. Выбор всё же пал на клуб, по началу Юнги предлагал позвать с собой ещё кого-нибудь, но завтра вновь ждала учёба и вряд ли из его знакомых кто-то согласился бы, а у Хосока так вообще их не было. Потому решено было ехать вдвоём и наслаждаться компанией друг друга. Да и следить за Хосоком, что впервые окажется на территории шума, алкоголя и толпы, будет так легче. Осталось только решить как уйти из дома незамеченным.       В карманах только телефон, ключи, на всякий случай, и банковская карточка с достаточным количеством денег по мнению Хосока на один коктейль, может два. Пройти незаметным до коридора не составило труда, но тяжелая дверь издавала звучный хлопок при закрытии, способный разбудить или хотя бы насторожить родителей. Потому Хосок, взяв кроссовки в руки, идёт в кухню, где открывает окно.       Юнги уже напротив дома старшего, терпеливо выкуривает сигарету, чтобы убить время в ожидании, сдерживает смешок, замечая через прутья забора вылезающего из окна кудрявого с обувью в руках. Тот нелепо спрыгивает на выложенную под окнами каменную плитку, наспех обувается, зашнуровывая абы как, и торопится покинуть территорию дома. — В тихом омуте черти водятся, м? — Юнги дёргает бровями, лукаво улыбаясь, докуривая сигарету в пару тяжек, но улыбка спадает, стоит взгляду упасть на щёку. — Что случилось? — Не спрашивай, — смущённо поясняет юноша, поправляя помятую рубашку. — В ванне поскользнулся.       Юнги ведёт плечами, недоверчиво щуря взгляд. Хосок демонстративно отворачивается, приглаживая волосы ближе к лицу, в тщетных попытках закрыть ими скулу, но длины передних прядей не хватало для этого. Младший хотел было начать выуживать информацию из «святого», но сопоставил факты его увечья и желания выпить вместе. Спросит позже, когда Хосок уже выпьет. — Ты как на собеседование идёшь, а не в клуб, — пользуясь случаем, Юнги осматривает одежду Хосока, что не отличается от обычного буднего дня в консерватории. — Хотя бы верхние пуговицы на рубашке расстегни.       Хосок с непониманием тянется руками к пуговицам, расстёгивая одну на воротнике, но Юнги перенимает инициативу и расстегивает ещё две пуговицы после воротника, бегло осматривает и принимает решение закатать рукава до локтя. — Ну вот, это больше похоже на правду. Цепей бы ещё каких-нибудь и колец… — Мы пить идём или на слёт неформалов? — Ну чего неформалов-то сразу…       Было решено доехать до клуба на такси. Юнги уже был в этом заведении пару раз, кратко рассказал о том, что происходит внутри, про выступления на сцене, аукционы с алкоголем, игры а-ля «кто больше выпьет — получит ещё выпивки» и прочих мероприятий, направленных на спаивание молодого поколения. Хосок начинает сомневаться, но автомобиль вовремя останавливается у заведения, около которого сформированы кучки людей, вышедших на перекур. — Тебе повезло. Сегодня там есть народ, в будни это редкость.       Хосок не понимает, почему повезло, ведь большое количество людей это, наоборот, страшно в какой-то мере. Вдруг кто-то устроит драку или его схватит паническая атака с нехваткой воздуха? Юнги тогда сможет в пьяном состоянии вовремя сообразить и помочь? Становилось всё страшнее, хотелось затормозить таксиста и вернуться обратно в тихую спальню, извиняясь перед Юнги за ложный вызов, но тот, словно читая мысли сквозь испуганный взгляд, берёт за руку, направляя к фейс контролю. — Доставай паспорт, — вполголоса руководит младший. — Паспорт?       Хосок удивлённо округляет глаза, глуповато хлопает ладонями по карманам и взгляд его становится виноватым, а собственные мысли наполняются выкриками «это судьба, тебе туда не нужно!», пока Юнги с неменьшим удивлением отводит парня в сторону от усмехающихся охранников. — Ты поехал в клуб и не взял с собой паспорт? Серьёзно? — Да я даже не подумал об этом, — жалобно тянет кудрявый, осматриваясь по сторонам, словно найдется спасение и его документ, подтверждающий личность, принесёт ветром. — Прости, Юнги… — Хосоки, ты не перестаешь меня удивлять.       Парень крутит зажигалку в руках, уже собираясь затесаться в одну из курящих компаний, словно сигаретку одолжить, невзначай рассказав о сложившейся глупой ситуации, вместе посмеяться и попросить протащить их с собой. С кратким «ща чёнить придумаем» Юнги уже шагает в сторону компании с наибольшим количеством голов, как его окликивают, только голос принадлежит явно не Хосоку. Хоть и весьма знаком. — Юнгеша! Какие люди!       За Юнги оглядывается и кудрявый, как-то рефлекторно подходя к нему ближе и вставая за спину. Из клуба, сквозь вышибал фейс контроль, пробирается… Человек, другого описания Хосок не мог подобрать. Выглядел человек, как дама, на высоких каблуках, с пышной блондинистой причёской, уложенной в аккуратные волны, яркий макияж на лице сочетался с эпатажным костюмом-боди с блёстками и прозрачными рукавами, но довольно грубый голос совсем не был похож на женский и вводил кудрявого в легкое, мягко говоря, недоумение. — Снова пришел грешить, мой сладкий? — Минхо…       Юнги улыбается, явно узнав не по лицу, но по голосу, человека, приобнимает, утыкаясь подбородком в грудь размера третьего на вид, и заметно расслабляется. Названный Минхо искренне улыбается в ответ и треплет по чёрным волосам, кидая краткий взгляд на зависшего в реальности парня в белой рубашке. — Мы с другом решили выпить. Тяжелые будни студентов, понимаешь. — Ещё как. Так, тётю кто-нибудь угостит сигареткой?       Минхо осматривается, разводя руки в лёгком возмущении, повышает голос, и люди вокруг сразу же реагируют, начиная невпопад выкрикивать непонятные слова, судорожно доставать сигареты. К даме на каблуках протянулись сразу несколько рук с разными видами вредных привычек, позволяя выбрать, и та выбирает, благодарно отправляя в сторону воздушный поцелуй. — Так выпить пришли, почему тогда здесь стоим? Не ощущаю запаха виски в твоём парфюме. — Мы только приехали. И тут такая ситуация сложилась…       Юнги оборачивается на старшего позади себя, неловко потерев нос, усмехается чужой опушенной голове с вида провинившегося щеночка, но за руку подтягивает к себе ближе, приобнимая за торс, от чего Хосок тушуется ещё больше. — Кое-кто паспорт забыл. — Серьёзно? — Минхо громко смеётся, воспринимая это за неумелую шутку, но, видя грустную моську белой рубашки, моментально прекращает. — Первый раз что ли? — Ага, — вместо Хосока отвечает Юнги. — Мда. Ну и чудик, — Минхо цокает языком, тушит сигарету об подошву высокой платформы, и устало вздыхает. — Ладно, так уж и быть, помогу по старой дружбе. Пошли терять клубную девственность, красавчик.       Хосок удивлённо смотрит на Юнги, указывая на себя пальцем, словно спрашивая «это ко мне обращаются?», а тот сдерживает смех, пару раз кивая в подтверждение и затаскивая кудрявого внутрь помещения, пока фейс контроль демонстративно отворачивается по указаниям Минхо и проход оказывается открытым.       Внутри темно, шумно и людно. На сцене у стены проглядывается диджей с колонками, ещё две стоят у краев сцены, но звучание расходится абсолютно по всему помещению. Бар посреди клуба освещается для работников, но даже так Хосок слышит где-то звон от разбитого стакана, а после совсем не ругань, а не менее звонкий смех. Юнги проводит краткую экскурсию, вон там, если что туалеты, всё, что видишь — танцпол, а у стен столики, если захочешь присесть, но лучше не хотеть, ибо те, скорее всего, забронированы. У бара есть свободные места, потому Юнги сразу тянет к ним, чтобы успеть заказать, словно весь алкоголь скупят перед ними. — Советую виски-кола. Или ром-кола. Ну, лично по моему опыту, я всегда это беру. Ты вообще пил когда-нибудь? — Ну… — Хосок мнётся, глаза его разбегаются при взгляде на меню, алкоголя здесь было ещё больше, чем в кафе. — Вино, разве что в церкви… — Мы не в церкви, но после абсента тоже можно с Богом поболтать. — Чего? — Нам два виски с колой, пожалуйста!       Горечь обжигает горло, Хосок морщится после первого же глотка, но уже через секунду, ощущая послевкусие колы, вскидывает брови, веселя своей реакцией Юнги. Тот, кажется, опьянел уже на входе, расслабился у бара, а после глотка готов пойти покорять танцпол, но не покидает компанию Хосока, пока первые стаканы не пустеют, а затем не наполняются снова. — Юнги, а кто это был? — Ты про Минхо? — Хосок заторможенно кивает, понимая, что уже где-то слышал это имя. — Он здесь дивой работает. Знакомый мой, бухали как-то вместе. — То есть, это парень? — Ещё какой. — А почему тогда он так… Ну… В таком обличии? — Выступать будет — всё увидишь.       Никакой конкретики нет, Юнги вновь говорит загадками, не давая прямого ответа, а лишь ходя вокруг да около. Хосок, пользуясь молчанием своего собутыльника, напрягает извилины в попытках вспомнить, где мог столкнуться со схожим именем. И вспоминает, как ласково произносил Ёнсу в больнице «Минхоша», упомяная своего парня. Но нет, должно быть, это совершенно два разных Минхо, тот катается на байке и разбивается, убегая от ментов, а этот… — Лейдес энд джентельменс! — диджей за стойкой на сцене у стены перекрикивает музыку в микрофон, привлекая внимания краткой речью о скором выступлении.       В помещении раздается улюлюканье и свисты, музыка сменивается мужским голосом из колонок, что отсчитывает от десяти до одного. Дым-машина выпускает пар на сцену, куда направляются софиты, и из тени выходит Минхо, запахнутый в кожаное пальто, под бурные аплодисменты. — Встречаем нашу резидентку — Хоша!       Овации заставляют прикрыть уши ладонями, Хосок наблюдает за серьёзным лицом Минхо со сцены, чьи волосы развивает вентиляторы со сторон, прогоняя лишний дым. Включается фонограмма, должно быть, популярной среди молодёжи песни, а Минхо начинает «петь» в микрофон и радостные возгласы присутствующих в клубе выводят на вопрос. — Но это же не он поёт, неужели никто не замечает? — Все знают, но в этом и прикол, Хосоки.       Юнги с неким удовольствием наблюдает за движениями Минхо на сцене, какие-то обрывки хореографии, на удивление синхронные с подтанцовкой позади резидентки, в момент микрофон оказывается на сцене и Минхо танцует вместе с танцорами, вызывая особо бурную реакцию, когда скидывает с себя пальто, демонстрируя открытый чёрный костюм, состоящий из женского бра на бретельках и коротких шорт с вставками в виде колец по бокам. Хосок прикрывает рот ладонью, удивленно смотря на Юнги, от чего тот в голос смеётся. — Господи, какое же это… — Тш-тш-тш, — Юнги перебивает старшего, прислоняя к его губам указательный палец. — В этих стенах нет Господа, Хосоки, забудь о нём хотя бы на эту ночь и расслабься.       Минхо уходит со сцены, оставляя народ веселиться и совет Юнги не остаётся пропущенным мимо ушей. Более того, Хосок прокручивает его в голове, замечая девушек в коротких юбках, ещё раз, видя заливающую в себя алкоголь прямо из горла бутылки компанию, и в последний — смотря на целующихся парней. — Идём танцевать.       Юнги хватает за руку, вынуждая оставить недопитый виски на барной стойке, и только сейчас Хосок понимает, насколько ударило в голову. Его вытягивают немного поодаль от основной толпы, хаотично движущейся под градусом в крови, и под вспышками света кажется, что младший профессиональный танцор, находящийся в популярной к-поп группе и способный захватить танцпол одним движением. На деле же это такие же хаотичные движения, просто импульсы, что посылает мозг телу под ритм музыки в колонках. — Юнги, я танцевать не умею! — перекрикивая музыку, спешит сообщить Хосок. — Да похер, просто двигайся! — кричит в ответ младший, протягивая руки помощи, чтобы дать направление.       Хосок не знает ни одной песни, что включает диджей, лишь по активности на танцполе понимает, что он тут единственный такой, а все остальные будто отдали свой плейлист на растерзание ушных раковин. Но старается поймать общую атмосферу, глупо оглядываясь, не смотрит ли на него кто-то, испытывая испанский стыд. Смотрел только Юнги. Но улыбался, демонстрируя зубы, подбадривал, качая головой и руками, тем самым подкидывая новые варианты, чтобы не стоять на месте.       Виски с колой было не последним, что пробует Хосок за баром. Разгорячившись, тяжело дыша и распробовав достойно вкус «веселья», он пробует голубую лагуну, Б-52 и ещё какой-то алкоголь ядреного зелёного цвета в шотах, после которого Юнги аккуратно пробует уговорить остановиться. — Тут так жарко, — после последнего шота мямлит кудрявый. — Может покурить выйдем? — Я не умею. — Есть то, что ты умеешь, Хосоки? — младший смеётся, утыкаясь лбом в чужое плечо. — Ладно, я выйду покурить, а ты иди умойся. Легче станет.       Юноша согласно кивает, провожает парня взглядом, а сам плетётся до туалета, попутно сталкиваясь с кем-то плечами, роняя извинения, держится за кружащуюся голову, улыбается машущим ему девушкам, и, наконец, достигает своей цели. В холле туалетной комнаты для мальчиков зеркало и умывальник, поодаль кабинки. Хосок останавливается напротив зеркала, обильно умывается холодной водой, автоматически зачёсывая их назад, оголяя лоб. Смотрит в своё отражение и словно не узнает себя, усмехаясь этим новым ощущениям, совершенно отличающимся от тех, когда он смотрит в зеркало домашней ванны. Протягивая пальцы к отражению, Хосок хочет прикоснуться к лицу и по первости не понимает, почему не чувствует касания, начиная смеяться со своей же глупости, когда осознание запоздало доходит до мозга.       Его одиночество прерывает резкий хлопок двери, за спиной проносится тень и в одной из туалетных кабинок Хосок слышит всхлипы. Синдром спасателя на пьяную голову срабатывает автоматически. — Хей, — аккуратно заглядывая за стену, кудрявый оглядывает небольшое помещение и по ногам определяет, откуда именно доносится звук. — Всё нормально?       Всхлипы становятся реже, дверца открывается и перед ним предстает совсем юный на лицо парнишка с желтоватыми волосами, должно быть обесцвеченными, это видно по чёрным корням. — Нет, не нормально.       После такого ответа Хосок сжал губы в тонкую полоску, приподнимая брови. Дальше он не продумал, что говорить. — Что-то случилось…? — Он… Он поцеловался с другим… — тонкая кисть прислоняется к лицу и парнишка снова всхлипывает, сразу же закрывая лицо ладонями. — А говорил, что только я ему нужен.       Хосок не понимает, что происходит, но, учитывая контингент клуба и последние обновления информации у себя в голове, может догадаться. — Твой парень? — Да. Но теперь, видимо, уже бывший, — парнишка хмуро отходит к стене и, опираясь на неё, скатывается до самого пола, обнимая колени руками. — Я не понимаю, что не так. На лицо вроде красивый, фигура нормальная, а он всё равно на других смотрит. Вот что он в этом тощезадом нашёл?       Хосок присаживается рядом на пол и всерьёз задумывается над риторическим вопросом, словно своими глазами видел всех, о ком говорил незнакомец. Даже задумчиво мычит, потирая пальцами пульсирующий висок, но градус в крови напрочь перекрывает все попытки размышлений. — Кому я говорю… Тебе-то хорошо, твой парень с тебя глаз не сводит. — Чего? — Хосок кратко усмехается, всё ещё находясь в хмурых раздумьях. — Я видел вас у бара. Он так залипает на тебя, что мне аж завидно становится, — бубнящий парнишка утыкается лбом в колени. — Юнги… — доходит до кудрявого. — Но он не мой парень. — Разве? Значит, ты один? Поможешь отомстить? — парнишка оживляется, поворачивается на коленях лицом к Хосоку, берясь за его плечи. — Давай прям на его глазах поцелуемся… Или, нет, лучше переспим! Ты сверху или снизу?       Глаза Хосока округляются, он отстраняется назад, но за спиной стена, не позволяющая убежать от юноши, явно младше его, что с таким воодушевлением смотрит в чужие глаза, готовый прямо сейчас приступить к реализации своего плана мести. — Ам, я… — Хосоки, всё в порядке?       Знакомый голос окликает и кудрявый расслабленно вздыхает, сразу ощущая силы, чтобы вырваться и подскочить к Юнги. Кратко кивает, Хосок не поясняет произошедшее, одаряет виноватым взглядом юношу на полу, позволяет Юнги сцепить их пальцы в замок и оказывается утянут из помещения обратно в шум, толпу, веселье.       От Юнги пахнет табаком, колой и фруктовой жвачкой. Он останавливается у бара, занимая место для двоих, а Хосок, не уловив это действие, сталкивается с ним, практически ударяясь носом в затылок. Улавливает запах ещё сильнее, прикрывая глаза, втягивая носом. Голова кругом, будто после ещё одного алкогольного стакана, Юнги поворачивается лицом, сразу придерживая за плечи в испуге, что старший теряет сознание. Но тот более, чем в своём уме, пусть и с задержкой. — Ты в порядке? — В полном.       Хосок улыбается, открывая глаза. Быстрая ритмичная музыка прекращается, несколько секунд в помещении тихо, разве что гул непонимающих голосов диссонирует с ней, но замолкает сразу, как только звучит тягучая, плавная музыка. Эту песню знает даже Хосок. Bloo — Im the one.       Все сразу понимают, что нужно делать и разбиваются по парочкам. Кудрявый наблюдает за этим в лёгком смущении, сталкивается взглядом с Юнги, что плавно спустил ладони с плеч к кистям старшего. Неспеша он отходит от бара подальше к пустому пространству, затягивая с собой и Хосока. — Обнимешь меня?       Просьба выполняется негласно, руки Хосока на плечах Юнги, а его обвивают торс старшего, слабо поглаживая кожу пальцами сквозь ткань рубашки. Глаза в глаза, мысли у каждого личные, проводят к строчкам из песни ассоциации, понятные только им. — Тот парень сказал, что ты смотрел на меня. Ты всё время на меня смотришь?       Хосок пытается разрядить будто бы напряжение между ними капелькой юмора, приподняв уголки губ, но лицо Юнги не изменилось в другой эмоции, выражая лишь статичное спокойствие и задумчивость в решении определенной дилеммы. — Да.       Краткий ответ выбивает из колеи, уголки губ опускаются, как и глаза, ловя в голосе лёгкую грубость и отстраненность. Руки Юнги покидают торс, оставляя после себя лишь тепло горячих ладоней, и плавно оказываются на лице, удобно укладываясь на скулы кудрявого. — Почему?       Вопрос остаётся без ответа. Хосок не поднимает глаз, но и без помощи зрения понимает, что Юнги приближается к нему, словно хочет что-то сказать совсем тихо, дабы не услышали любопытные ушки гостей клуба. Но, ощутив касания к своим губам, широко распахивает веки. Хосок перестаёт дышать, замирает на месте, теряется в происходящем и не ощущает собственных похолодевших рук, что расслабленно опускаются с чужих плеч. Юнги губами обнимает нижнюю губу старшего, плавно, словно вторя мелодии музыки, переходя к верхней, и отстраняется с досадой, не ощущая ответа. — Юнги…       Руки младшего всё ещё на лице кудрявого, взгляд последнего растерянный, и Юнги успокаивающе проводит большим пальцем по щеке, ловя судорожный выдох в ожидании продолжения. Хосок скажет, что это неправильно? Что они не должны заниматься подобным? Что он не такой? — Я не умею.       Юнги прыскает, опуская голову в попытках не засмеяться. А когда поднимает снова, расслабленно улыбается, сокращая расстояние между их лицами во второй раз. — Не волнуйся. Я научу.