Во имя отца и сына

— Это кто? — Хосоки. — А чё он делает? — Сейчас, судя по всему, молится.       За кудрявым, что упирается лбом в сцепленные в замок руки, наблюдает шесть пар глаз. Его же глаза были плотно закрыты, дабы хоть как-то сдержать вертолёты и самому не спланировать вниз с чужой кровати. — Так, ладно, разошлись. Дайте человеку в себя прийти, видите же, что плохо.       Солли, приняв на себя качество лидера, разогнала любопытную малышню завтракать, позволяя остаться только Юнги, которому и принадлежала комната с кроватью, пусть и ненадолго, отправляя брата за таблетками от головы и минеральной водой.       В клубе этой ночью парни на долго не задержались. Уже в четвёртом часу утра Юнги придерживал Хосоки за плечи, помогая сесть в такси, руководил, как правильно дышать, чтобы не стошнило, а если уж совсем плохо, то останавливал таксиста на пять минуточек у круглосуточного магазина, где можно в срочном режиме купить воды. На входе в дом встретили Сехун и Солли, старший брат оперативно донес «святого» на спине до спальни младшего и убедился, что беспорядка по пути они не навели. Объясниться Юнги обещал на утро, но сейчас все занялись своими обычными делами, пусть желание поглазеть на ночного гостя и возрастало с каждой минутой. — Что я вчера пил? — хрипло, словно сорвав голос, интересуется кудрявый, с трудом фокусируя взгляд на лице Юнги. — Проще сказать, что ты вчера не пил, — отстранённо отзывается юноша. — Знаю, что последним был абсент. — Пиздец, — комментирует Солли, выдавливая из шелестящей упаковки две таблетки сразу. — Юни, ты почему не досмотрел? — Да куда там, я только покурить вышел, а он уже на барную стойку лезет. — Я на стойку лез? — глаза Хосоки округляются, голова резко поднимается, сразу же жалея об этом действии.       Юнги посмеивается с кратким «да шучу я», принимая подзатыльник от сестры, а после с поднятыми руками в сдающемся жесте присаживается рядом на кровать, позволяя старшему спокойно запить таблетки и вновь опустить голову в сожалении о содеянном. Попытки вспомнить всю ночь не увенчались успехом, лишь обрывками мелькали отдельные кадры, из которых с трудом можно было склеить общую картину, потому легче было посмотреть на Юнги с немой просьбой помочь, но при таком тесном контакте юноша отводит взгляд вниз, поджимая губы. — Я так понимаю, где ты лицом приложился, тоже не помнишь? — хмыкает Солли, всматриваясь в ссадины на чужой щеке поверх посиневшей кожи.       Хосоки слабо хмурит брови, знатно испугавшись того варианта, что мог с кем-то неудачно подраться, выходя из этой ситуации явно не победителем, но девушка вовремя протягивает небольшое зеркало со стола, демонстрируя потрепанному юноше его отражение. В погрустневших глазах явное понимание, откуда ясный след на лице, но долгое молчание нарушает не он в повествовании этой занимательной истории появления увечья, а Солли, осматривая двух неловких парней. — Что ж… — девушка ведёт плечами, ища любой повод, чтобы выбраться из комнаты. — Завтрак?       Юнги спускается первым в кухню, проверяя территорию. Младшие уже доедали свои порции и готовы покорять этот мир, родители обсуждали рабочие моменты, решая, кто за кем сегодня заедет после, а Сехун, как бывает зачастую, успокаивал кота после очередного испытания на стойкость. Юноша замечает, как «святой» мнётся на лестнице, сжимая руками край и так мятой рубашки. Поддевая пальцами ладонь, ловит на себе зашуганный взгляд, и неспеша ведёт к общему столу. — Всем недоброго утра, — усмехается младший, падая на стул, сидушку которого уже лет десять украшало криво написанное перманентным маркером собственное имя. — И вам, блудные сыновья, — отзывается мама, собирая пустые тарелки. — Здравствуй, Хосоки.       Кудрявый удивленно глядит на женщину, пока та с улыбкой отходит к раковине, переводит тот же взгляд на Юнги, что пожимает плечами, ложно обозначая свою непричастность. Ещё рано утром, когда все проснулись, родители поймали сына в спальне сестры, уже бодрого и обсуждающего, как разбудить наиболее аккуратным способом их гостя, которого он ласково представил как «Хосоки». Проблема решилась сама — кудрявый проснулся от многочисленных голосов в коридоре. — Во сколько вернулись?       Тон отца парня был спокоен, сам же он, словно не заинтересован в диалоге, листал новостную ленту в соц сетях. Но, даже несмотря на совершенно обычный голос, Юнги замечает, как напрягается Хосоки, виновато опуская глаза под стол. — Около четырёх. Мы на такси доехали. Не хотел вас будить. — Какой заботливый, — хмыкает мама, возвращаясь к столу и опуская руки на плечи мужа. — Лучше бы разбудил, Юни, мы бы твоего друга до дома сразу отвезли. Ты далеко живёшь?       Юнги ловит панику в глазах кудрявого, тот слабо покачивает головой не женщине, но младшему, многозначительно, ни то отвечая на вопрос, ни то прося не говорить. — Да тут недалеко, — Юнги отвечает неоднозначно вместо старшего, не до конца понимая его намёков. — Да не нужно было. У Хосоки родители немного… Строгие. — М-м… А Хосоки сам разговаривать умеет? — Простите.       Тихий хрип от кудрявого заставляет усмехнуться всех старших, их улыбки ловят и младшие, что уже давно расправились с завтраком и теперь просто греют уши, бесстыдно рассматривая чужие волосы и лицо. — Ладно ты, не смущайся. Так, мелких в школу, Сехуна на работу. А вы, отдохнёте сегодня? — выгоняя сыновей из-за стола, женщина останавливается позади парней, касаясь их плеч и под одним чувствуя лёгкую дрожь. — Ага.       Юнги лаконично улыбается, откидывая голову назад, принимает поцелуй в лоб, и взглядом провожает всех по очереди, умиляясь со своих младших, что машут рукой гостю на прощание со звонким «пока, Хосоки!». — Сколько времени? — К восьми доходит. Предлагаю поесть и завалиться спать. — А консерватория? — Пхах, Хосоки, ты серьёзно? Собрался переться туда в таком виде? Боже упаси.       Кудрявый мрачнеет, откидываясь на спинку стула, тяжело вдыхает через нос и сдаётся. Кажется, он осознал, что с похмелья после алкогольного дебюта лучше не геройствовать и не рваться грызть гранит науки, что в таком состоянии способен обломать все зубы.       Хосоки отказывается от завтрака — его всё ещё мутит. Юнги, ради приличия, закидывает в себя наспех сделанный бутерброд, дожёвывает по пути на второй этаж, направляя Хосоки обратно в свою комнату, параллельно передавая сестре оставить их наедине ещё на немного. — Хочешь ещё поспать? — предполагая отрицательный ответ из-за отказа в завтраке, Юнги ищет аккуратный подход к старшему на данный момент, предполагая его состояние. — Почему тебе не так плохо, как мне? — кудрявый явно негодует от несправедливости. — Я пью не первый раз и нашёл меру. Мне нужно было внимательнее следить за тобой и контролировать, сколько ты пьёшь. Прости. — Ты тут не при чём. Я сам виноват.       Юнги смотрит в пол, краем глаза подмечая напряженные кисти рук, сжимающие друг друга, словно в попытке поддержать самого себя. Своя же рука непроизвольно дёргается, но останавливается на половине пути, не доводя задуманное до конца. Вместо действий в приоритете становятся главными слова и Юнги уже размыкает губы, чтобы задать самый важный вопрос, что терзает его с самой ночи, с того самого момента в клубе. Но Хосоки его опережает, будто нашёл запрятанный двадцать пятый кадр в череде пьяной суматохи. — Мы вчера поцеловались?       Раскрытые губы смыкаются обратно со стуком зубов. Хосоки не смотрит на него, и Юнги не может определить по взгляду мысли, явно терзающие кудрявую голову. Интонация не несёт за собой ничего плохого, но и ничего хорошего. Это просто вопрос, такой же обычный, как о погоде или расписании на будущий день. — Да.       Юнги решает не врать. В этой ситуации не выйти сухим из воды, но будет хуже уйти на самое дно. Хосоки молчит, сгрызая нижнюю губу вперемешку со своей совестью. — Ты сожалеешь? — Да.       И это «да» от Хосоки звучит точно так же, как «да» от Юнги. Но почему-то врезается прямо в грудную клетку, беспощадно прорубая себе путь сквозь рёбра прямо к живому в намерениях навредить как можно больше. Должно быть, Юнги мазохист, ведь продолжает копать для себя могилу следующими вопросами. — Но тебе понравилось?       Ответа не следует. Юнги наблюдает за тем, как красивый профиль сменяется кудрявой макушкой, ловит очевидный тяжелый вздох, несущий за собой полное отсутствие желание отвечать. Юнги чувствует себя вновь на школьной скамье, когда впервые признавался старшекласснику, переживая свою первую влюбленность и первое отвержение, в последствии становясь жертвой для насмешек до самого выпуска из школы. Его это слабо задело, ведь рядом всегда была Солли и семья, что утешит, не спрашивая причины. И сейчас Юнги задумался, был ли кто-то, способный подставить своё плечо, у Хосоки? — Твои родители, — Юнги замечает лёгкую дрожь «святого» на этих словах. — Тебе не прилетит за то, что всю ночь не было дома? — Вряд ли они заметили. Сообщений и пропущенных нет, скорее всего, мама подумала, что я ушёл в консерваторию раньше, чем они встали.       Понимающий кивок, Юнги припоминал, как приходил на учёбу, а кудрявый уже был там, бесцельно листая страницы учебника за изображением хоть какой-то занятости. — Ты можешь побыть у меня, пока пары не закончатся. А потом вернёшься, как будто с учёбы. Как тебе план? — Юнги старается улыбнуться, но выходит бледно, кривовато и совсем не искренне. — Звучит неплохо. — Супер, тогда… Можем порубиться в приставку или типа того? Я недавно скачал новую игрушку. — Боюсь, что проиграю сразу же. Я не умею.       Хосоки так же слабо улыбается, поворачивая наконец-таки голову к Юнги, но, даже эта улыбка становится беглой, секундной, ведь осознание сказанного откидывает назад обоих сразу, заставляя словить неловкость и разбежаться глазами по разным углам комнаты. Юнги ожидал, что будет сложно, но не предполагал, насколько. Спасателем ситуации становится постучавшаяся в дверь Солли, спрашивая разрешения войти и после становясь перед парнями, уперев руки в бока. — Юни, мне долго ещё официального знакомства ждать? — А, да, точно, — Юнги совсем упустил этот важный момент. — Хосоки, это Солли, моя старшая сестра. Она приехала на пару недель погостить у нас и… — Я много о тебе слышала, Хосоки.       Сестра бестактно перебивает, но делает это уместно, её слова — в точности то, что хотел сказать младший, но готов был прикусить язык на полуслове, избегая очередной неловкости. Кудрявый же тянет вежливую улыбку, не догадываясь, что именно о нём могли наговорить. — И, честно говоря, со слов Юни, именно так я тебя и представляла. Правда наше знакомство немного по-другому планировала… — девушка хихикает в ладонь, смущая парней, но шустро отмахивается, переводя тему. — Итак, дом полностью в нашем распоряжении, на учёбу вы сегодня не идете, и отсыпаться я вам не дам! Когда ещё Хосоки у нас погостит? — Если ты продолжишь его пугать — то не скоро. — Тю, кого я пугаю то? Я из искренних побуждений, давно хотела познакомиться с парнем, который моему брату…       Солли осекается, заметив испуганный взгляд младшего. Резко закрывает рот, но поздно, Хосоки уже смутился, пряча улыбку в поджатых губах, вызывая одну мысль в голове девушки — не сказанные слова совершенно очевидны, но ещё не готовы для произношения вслух. — Впрочем, не важно.       Весь дом и правда полностью в их распоряжении и было принято решение перебраться в большую гостиную, где для троих точно хватит места, чтобы не тесниться и не причинять друг другу дискомфорт. Хотя Юнги и был бы не прочь сидеть плечом к плечу с Хосоки, он скромно приземляется на пол, включая приставку и телевизор. Для не имевшего никогда дел с видеоиграми «святого» юноша выбирает обычный «мортал комбат», наспех объясняя правила, но в итоге бросая «поймешь в процессе», пока Солли с боку подсказывала, какого персонажа взять для первого раза.       Конечно, сразу мало что получается. Первые два раунда Хосоки разбирается с управлением, вторые — дует губы, бормоча о своих поддавках младшему, веселя не только его самого, но и девушку на диване, а уже после начинает входить во вкус, пока с победным выкриком не поднимает руки вверх, с радостной улыбкой оглядываясь на Юнги, что буквально гордится чужой победой, слабо кивая в знак одобрения. После игры просыпается и аппетит, троица перебирается на кухню, где Солли достает запасы печенья и вафель с начинкой, а Хосоки помогает Юнги с более сытной закуской в виде бутербродов, и этот процесс затягивается не хуже игры, пока парни обсуждают, какой сэндвич из кафетерия вкуснее, выбирают, заварить чай или обойтись соком, и укладывают всё на широкое блюдо, чтобы отнести обратно в гостиную, что несколько будоражит Хосоки — в его доме есть разрешено только на кухне. Сидя на полу в полукруге с парнями, Солли заводит тему о последних просмотренных фильмах, что плавно перетекает к книгам, и оказывается, что у них со «святым» много общего в этом плане, любимые авторы, прочитанные произведения, как классические варианты, так и что-то из психологии, что выводит ещё больше тем, кажется, заводя диалог, у которого нет конца. В какой-то момент Юнги просто наблюдает за улыбающимся и таким настоящим парнем, что сейчас сидел рядом с ним совершенно без масок, ощущая себя в безопасности и полном спокойствии, и обсуждал с Солли её маникюр, а девушка в свою очередь активно уговаривала кудрявого стать моделью, рассказывая, какая цветовая палитра ему подойдет больше. — У меня что-то на лице? — Хосоки замечает задумчивый взгляд Юнги на себе. — Соус, кажется, — младший не врёт, рассмотрев на щеке, куда пришелся неизвестного происхождения удар, небольшое пятно. — Давай уберу. — Да я бы и сам мог…       Юнги поднимается с насиженного места, тянется за салфеткой, а после к лицу Хосоки и в действии этом Солли находит непередаваемую милость, пока кудрявый в ту же секунду не морщится от резкого прикосновения к синяку и не отдается назад, ударяясь спиной о диван. В последствии этого дёргается рука со стаканом сока (всё же, выбор пал на него), Юнги, в попытках предотвратить катастрофу, готовится ловить стекло, но в итоге делает только хуже, опрокидывая стакан прямо на белую рубашку, по которой теперь ярко оранжевым растекается пятно. — Чёрт, прости, — юноша виновато начинает промакивать влагу от ткани сухими салфетками, заранее зная, что это не поможет. — Ничего страшного. Но я уже отвык от этого, знаешь.       Шутка не удается, Юнги и Солли нервно переглядываются, в двухсекундной тишине теряясь в собственных сознаниях, не зная, чем заполнить образовавшийся промежуток, пока в голову младшего не приходит весьма логичная мысль. — Я дам тебе свою футболку. А рубашку постираю и принесу завтра, ладно? — Хорошо, — Хосоки легко пожимает плечами, снисходительно улыбаясь. — Юнги, правда, не переживай. Это всего лишь рубашка.       И переживать было бы не о чем, если бы не стыд за свою неуклюжесть. Он так старается схватиться за постоянно ускользающего из рук Хосоки, держит их общение буквально за тонкую нить, сматывая её в клубок постепенно, тем самым приближая кудрявого всё ближе к себе, шаг за шагом. Но, кажется, сам же постоянно её перерезает, то глупыми неуместными словами, то необдуманными поступками, как в клубе этой ночью. Сейчас каждое действие казалось шагом по лезвию ножа, что вот-вот скинет с себя парня и вонзится прямо в сердце, принося за собой уход «святого» из его жизни.       Юнги отводит Хосоки обратно на второй этаж, предоставляет на выбор несколько маек и рубашек, последние, к слову, давно висели без дела в шкафу, требуя свободы и света белого. На всякий случай показывает, где на втором этаже находится ванная комната, если понадобится умыться и посмотреть в зеркало, а сам оперативно спускается к сестре в гостиную, заливаясь видным румянцем. — Всё у тебя не так. Чего ты, руки тремор захватил? — Солли успешно принимает намёк поговорить в лице брата. — Что ты разнервничался? Всё ведь нормально. — Не знаю, — на выдохе Юнги потирает лицо руками, не сводя красноту, а наоборот, притягивая кровь к щекам ещё больше. — Ночью в клубе я его поцеловал пару раз и мы разговаривали об этом, он сказал, что сожалеет, а я… — Ты сделал что? — с круглыми глазами Солли приподнимается с пола, роняя из пальцев печенье на свои колени. — Да я знаю, — младший со вторым вздохом жмурится, закрывая глаза ладонью. — Сглупил. Не надо было. Но я выпил, а он… Ёпт, он такой красивый. — Боже… Горе ты луковое… Я то думаю, чего он зашуганный такой, а это ты. А ударил не ты ли его случаем? Ну, в порыве страсти. — Не смешно. — Согласна, прости.       Солли оглядывается на лестницу, шагов со второго этажа ещё не слышно и девушка чуть пригибается к парню, на всякий случай, а Юнги опускает голову, подсаживаясь боком ближе. — Ну, слушай, раз такое дело, я думаю, что нужно просто на прямую признаться. Он тебе сильно нравится? — Пиздец как сильно. — Признайся, Юни. Легче станет.       Позади слышится скрип половицы и брат с сестрой одновременно оглядываются, замечая только спустившегося и замеревшего на пороге Хосоки в серой футболке. Юнги поднимается с пола довольно резко, на что старший реагирует, оставляя ногу назад для ухода. Солли смотрит на двоих по очереди, поднимаясь следом медленно, словно боясь спугнуть. — Кхм. Я, пожалуй… Схожу перекурю.       Входная дверь хлопает, обозначая — в гостиной парни остались вдвоём. Юнги боялся нарушить молчание первым, словно слова, что он произнесёт, окажутся последними в сторону старшего, а от него самого он услышит лишь скудное «прощай». Но, перенимая это бремя на себя, Хосоки начинает первым. — Мне пора. Думаю, пары уже закончились. Только легче он своими словами не делает. — Подожди, — Юнги бросается вперёд, словно кудрявый уже убегает от него на всех скоростях, но в представлениях всё так и есть. — Давай поговорим. — О чём?       Действительно, о чём? О том, что Юнги изначально знал о взгляде на жизнь Хосоки и всё равно решил как-то перевернуть его мир? О том, что всё-таки перевернул, удовлетворяя лишь свои гложущие потребности в чужих касаниях губами, а о чувствах старшего даже не подумал? Или, может быть, о том, что наивно надеется быть не отвергнутым и лежать в обнимочку до скончания веков? Всё это глупо, и Юнги глуп, не видящий реальности сквозь розовые очки. — Ты мне нравишься. — Это я понял.       Юнги чувствует себя униженным после этой простой фразы. На лучшее он и не надеялся… Нет, надеялся, но готовился к худшему. — И всё? — А что я ещё должен сказать?       Слова Хосоки бьют всё больнее, но Юнги уверенно стоит на ногах, соблюдая дистанцию, пусть желание схватить в крепкие объятия и не отпускать, пока не услышит признания, возрастало со скоростью сверхзвука. — Я рассчитывал на… Что-то… Взаимное? — Срань Господня, Юнги, как ты себе это представляешь?       Хосок отходит от порога, закрывая лицо руками, в которые сдержанно сопит, оседая на последнюю ступеньку лестницы. Тяжесть груза накрывает волной не только плечи Юнги, но и кудрявого, кажется, настолько сильно, что он готов прямо сейчас провалиться под землю или выбежать навстречу машине, лишь бы избежать этого до боли смущающего, в плохом смысле, разговора.       Юнги бесшумно подходит ближе, опускаясь на корточки напротив парня. Ладонь он запускает в кудри, мягко касаясь подушечками пальцев кожи головы, словно успокаивая бушующие эмоции, что юноша старательно скрывает, но Юнги всё равно их чувствует, что-то необъяснимое подсказывает ему, что это так. — Хосоки… Но ты ведь не отказывался от моей компании, — тихий шелест голоса смиряет гнетущую обстановку, обещая в дальнейшем стать более мирной. — Разделял со мной время на обеде, делился музыкой…       Должно быть, нужно было просто принять эти факты за любезность, и Юнги сам себе надумал что-то нереальное, но, тем не менее, искренне верил в существование особого подтекста в действиях старшего. — Позвал меня в клуб, рискнул выпить со мной. Ты ведь не оттолкнул меня во время поцелуя, Хосоки. — Почему я? — кудри дёргаются, заставляя чужую руку напрячься, а после и вовсе покинуть поднимающуюся голову. — Почему именно я? — Ты мне нравишься. — Почему не кто-то другой? Не какая-нибудь девушка или другой парень? — Ты мне очень нравишься, Хосоки.       Юнги становится с корточек на колени, заглядывая в тёмные глаза напротив недолго, ведь со сдавленным мычанием старший вновь опускает голову, качая ею в отрицании то ли происходящего, то ли собственных мыслей. — Мне нравятся твои волосы. Твои руки и твой голос. Очень нравится твоя улыбка и смех. Да и весь ты, как будто с иконы сошел.       Тихо усмехаясь, Юнги не замечает стиснутых в тонкую полоску губ и плотно сомкнутых век, только вздымающиеся в глубоком вдохе плечи. — И я сожалею о том, что не подошёл раньше. Сделай я это, тебе бы не пришлось переживать всё то, что творили эти придурки из консерватории. Я мог этому препятствовать, но…       Во второй раз Хосоки поднимает голову, прокручивая в памяти все те моменты, когда смотрел на Юнги, ожидая от него хоть каких-нибудь действий. И сам Юнги, вспоминая свои наблюдения, смотрит виновато, сгребая в свои ладони чужие. — Но я боялся, что ты и меня возненавидишь. Ведь я был с ними.       Во взгляде Юнги читает опустошенность, сожаление о том, что уже нельзя исправить и осознание об упущенных возможностях. Если бы Юнги подошёл раньше, всё могло бы быть иначе. Он и сам ощущает не лёгкость от признания, а лишь горечь от обиды за собственную бездеятельность. — Ты простишь меня?       Старший слабо сжимает пальцами ладони, подавая сигнал о лёгкой надежде на счастливую концовку, долго, кажется, с целую минуту смотрит неотрывно в глаза, будто пытаясь найти отголоски лжи, но Юнги спокоен, ведь попытки его не увенчаются успехом. — Бог простит.       Приподнимая брови, младший заторможенно усмехается, приподнимая уголки губ. И тут слова Солли обрели смысл. Ему действительно полегчало, блеклая улыбка старшего подкрепляла это облегчение, но постепенно спускала с небес обратно на землю, всё же, четкого ответа о взаимности он не услышал. Но того и не требовалось, Юнги вдруг понял, что свалился сейчас на Хосоки, как снег на голову в середине июля, совершенно обезоруживая и загоняя в угол. Ему нужно время. Ему нужно просто немного времени. — Юнги, мне правда пора домой. Если я опоздаю… Будет больно.       До парня не сразу доходит смысл сказанного, хмурым взглядом он бегает по лицу Хосоки в поисках ответа, пока не натыкается на ссадины на щеке. — Это родители тебя так? — с неверием уточняет младший. — Отец, — с кратким кивком подтверждает старший. — Твою ж… Он совсем ненормальный? — Скорее помешанный, — Хосоки облизывает губу, роняя взгляд на сцепленные руки, что сжимаются ещё крепче после услышанного. — По его мнению я позорю его своим внешним видом, поведением, да всем собой, в целом. Так что, это даже иронично, что тебе я нравлюсь, а собственному отцу нет. — Боже…       Юнги с сочувствием смотрит на раскрывающего душу парня, подавляя желание замотать его в большое одеяло, отнести в свою комнату и бросаться бешенным псом на всякого, кто решит переступить её порог. И Юнги бы уже начал осуществлять свой безумный план, если бы позади из коридора не раздался вежливый кашель старшей сестры. — Я прошу прощения… Но вы там скоро? Я уже полпачки скурила. — Ты реально курить выходила? Могла просто постоять на улице. — Ну не пропадать же добру.       Уловив мирную ноту меж двух парней, что скучковались на лестнице, как брошенные котята в коробке, Солли проходит по коридору к лестнице, приземляясь на ступеньку рядом с Хосоки. — Всё хорошо? — спрашивает у обоих, но смотрит только на кудрявого.       Тот с лаконичной улыбкой кивает, переводя взгляд на жующего нижнюю губу юношу, и, освобождая ладонь и цепкой хватки, поправляет его волосы, убирая упавшую на глаза чёлку назад. Это простое движение приносит за собой сияющие смущенными улыбками лица брата и сестры, пусть минутное, но умиротворение, и чёткую решимость в глазах Юнги — всё хорошо, а дальше будет ещё лучше. — Пока, Хосоки! Не забудь, что обещал прийти моделькой на маникюр!       Юнги посмеивается, спрашивая у сестры о серьёзности её намерений, пока они продолжали держать вверх поднятую руку, прощаясь с кудрявым, что отошёл от дома уже на приличное расстояние. Младший вновь попросил написать ему по возвращению в отчий дом, и подробно рассказать, если родители заметят его приход. Но, к счастью, всё обошлось, и кудрявый даже поставил улыбающийся смайлик в конце своего сообщения с повествованием о спокойствии и тишине в доме. Ему удалось вернуться раньше отца и даже матери, удачно завершив свою ночную бунтарскую вылазку, сохраняя её в тайне с Юнги и его семьей.       На какое-то время Хосоки пропал, выполняя задание на дом, а ближе к ночи своевременно отвечал на сообщения Юнги, обсуждая прошедший день, в основном безумную идею с маникюром, выбирая общий выходной.

«мы ведь оба отдыхаем в воскресенье. почему бы не в этот день»

«По воскресеньям отец отвозит нас с мамой с собой в церковь. Это что-то вроде традиции.»

«какая жуть. вы точно не сектанты?»

«С каждой неделей я всё больше сомневаюсь в этом, хах.»       Юнги хмыкает вслух, представляя «святого» в церковном обличии и свечкой в руках. Хосоки, должно быть, и мешок из-под картошки подошёл бы, но, всё же, такие места, как церкви и храмы, заставляли Юнги смущаться, то и дело задаваясь скептическим вопросом, действительно ли кто-то на полном серьёзе верит в подобное. «Не хочешь с нами? Тебе есть что замолить х)»       Хосоки шутит и это обозначает не только его хорошее расположение духа, но и настроенный между ними контакт. Юнги безгранично радуется, как постепенно старший открывается ему, готовый делиться рассказами о церкви и даже своей семье, пусть пока и не в ярких подробностях.

«шутишь? я испепелюсь сразу же на входе. пожалуй, останусь при своих грехах)»

«Бог тебя накажет, Юнги.»

«прям накажет? не хочешь побыть в роли Бога?)»

      Увидь эти сообщения Солли, влепила бы увесистую затрещину, чтобы Юнги не смущал кудрявого своими нелепыми подкатами. Но, ради справедливости, младший и сам сейчас покрывается румянцем, прикладывая к щеке тыльную сторону прохладной ладони, чтобы немного сбросить жар с лица. «Юнги, ты что, флиртуешь?»

«последние недели три. спасибо, что заметил, пхах»

      Хосоки отправляет смеющиеся смайлики, а сам Юнги глуповато улыбается в подушку, впервые за всё время, пока старшая сестра в их доме, находясь в своей комнате в такой поздний час. Перед девушкой вряд ли он бы смог подавлять эмоции, та бы обязательно попросила показать переписку или прочитать, от чего хихикает братец, но лично он считает происходящее сугубо личным, интимным, только для них двоих. Более того, в дальнейшем парни договариваются сохранить всё, что между ними происходит, в строжайшем секрете, чтобы ни одна живая душа не смогла догадаться о существующей между ними химии и проскочившей искры от пожара Юнги к незажженному костру Хосоки. «Юнги.»

«да, Хосоки?»

      Юноша наблюдает, как строчка под аватаркой долгие секунды демонстрирует интригующее «печатает…», пропадает и появляется снова, заставляя напрячься и допустить мысли о том, что старший уже успел передумать и разорвать этот не материальный договор, но сообщение наконец вылезает, пусть и оставляет в той же интриге и лёгком непонимании. «Мне понравилось.»

«ты о чем?»

      Юнги уже собрался вставать и идти к сестре, предполагая, что речь идёт о дизайне ногтей, которые Солли с особой внимательностью подбирала, всё ещё находясь в полной уверенности своих намерений и отрицая любые намёки на шутки в этом плане. «Ты спрашивал меня сегодня…» «Понравился ли мне поцелуй.»       Сердце колотится, словно птица в клетке, намереваясь выбраться из своего заточения. Юнги укладывает поверх груди ладонь, негласно успокаивая самого себя. Хосоки весьма прямолинеен, и понял младший это уже давно, но не ожидал проявление этой черты даже в таком контексте.

«оу. я… рад? пх, прости, это было неожиданно»

«Насколько я помню, мы целовались не один раз? Но я сомневаюсь, что запомнил, как правильно. Думаю, понадобится практика.»

«Хосоки, ты что, флиртуешь?»

«Плохо выходит, да?»       Юнги, несмотря на свои повадки доминирующего человека, способного зажать в углу и поцеловать на людях, игнорируя все любопытные и осуждающие взгляды студентов или совершенно посторонних людей, утыкается лицом в подушку, что поглощает совсем не юношеский визг, услышь который родные, скорее всего, заподозрили бы неладное. Но стены имеют достаточную плотность, чтобы Юнги остался неуслышанным. — Синяк добавляет тебе брутальности, но без него ты тоже неплохо выглядишь.       Перед консерваторией следующего утра Хосоки заглядывает на пять минуточек в дом Юнги, по наставлению Солли, чтобы загримировать лицо, тем самым избежать неприятных вопросов на учёбе, если хоть кому-то было бы дело до кудрявого. Тот отнекивался долго, но девушка настояла на репутации красавчика, вынуждая того смириться и не дёргаться в процессе. Да и у Юнги неприятно внутри царапает от каждого взгляда на улыбающееся, но покалеченное лицо старшего, сгорая от несправедливости и глупости, казалось бы, взрослого человека, на которого сам он никак не сможет повлиять.       Солли уходит в свою комнату, унося за собой и косметичку, Юнги с краткой улыбкой протягивает Хосоки зеркало, любуясь, пока тот рассматривает итог кропотливой работы, быстро целует в другую щёку, сразу же отходя к выходу, словно не при делах, готовый к выходу в консерваторию, на территории которой расстаются, Хосоки уходит на свою лекцию, а Юнги нагоняет одногруппников, освещая их довольной улыбкой, но не рассказывая о причине хорошего настроения. Только тех просто так от себя не отвязать, они явно что-то заподозрили и не готовы спокойно принимать поставленные перед ними факты. — Юнгез, ты чё, в религию подался? — С чего такие мысли?       Сегодня он обедает с одногруппниками — Хосоки задерживается у одного из преподавателей, сдавая промежуточный зачёт, который, как оказывается, был вчера. Старший не волновался по этому поводу и мирно договорился быстренько написать его на обеде, дабы не занимать у преподавателя много времени и не задерживать после пар. — Да с чего бы им не быть? — эту тему ловко подхватывает вся троица, один за другим поддакивая. — За «святым» сначала по пятам ходишь, на обед к нему линяешь, а вчера, между прочим, вас обоих не было. А щас светишься, как солнышко поганое. — Вас это точно не касается. И вообще, все мы отродья божьи, должны жить мирно.       Юнги натянуто улыбается, складывая ладони вместе, окрашивая тон голоса в тот, каким по его мнению глаголил батюшка в церкви, осматривая неугодных Всевышнему. — Ты хотел сказать пародии? — хмыкает один из зависнувших от шока парней. — Возможно, — Юнги прекращает улыбаться, опускает руки, и склоняется к одногруппнику. — Но конкретно вы отродья.       На этом диалог было решено закончить. Юнги терпеливо послушал ещё несколько не особо остроумных шуток насчёт религии, доел свой обед, и с Богом ушёл караулить Хосоки у аудитории, согревая подоконник напротив своей пятой точкой.

«ты скоро?»

«Да. Проверяет работу, сейчас уже выйду.»

«как насчет прогулять последнюю пару в кабинете с фортепиано?»

«Хочешь сбить меня с пути прилежного студента?»

«ты уже прогулял вчерашний день, от одной пары ничего не будет. историю подучим)»

      Ответа не следует, но уже через минуту дверь аудитории открывается и взору Юнги предоставляется Хосоки с довольной улыбкой, только непонятно от чего, от хорошей оценки в зачётке или предложения младшего прогулять отведённое на лекции время вместе. — Так значит, у тебя правда проблемы с историей музыки? — Появятся, если из-за этого мы будем проводить больше времени вместе.       Хосоки смеётся, подходя ближе, упирается поясницей в край подоконника рядом с младшим, упираясь ладонями в твёрдую поверхность позади себя. Юнги неторопливо пододвигает руку ближе к чужой, касается мизинцами, слабо подцепляя. Хосоки не сопротивляется, поворачивает голову, демонстрируя мягкую улыбку. Кусая щёку изнутри, младший поддается корпусом вперёд, но дверь аудитории снова открывается, в коридоре появляется преподаватель, а парни отскакивают друг от друга по разным углам подоконника, словно обожглись. — Молодой человек, имейте уважение, — в лёгком возмущении преподаватель поправляет очки на переносице, а Юнги глуповато хлопает глазами, пока мужчина не поясняет: — С подоконника слезьте. — Прошу прощения.       Юнги соскакивает на ноги, слегка кланяясь. Оба студента тихо прощаются, провожая спину мужчины взглядом, затем переглядываются и негромко смеются, обговаривая по пути к кабинету с фортепиано то, за сколько секунд оказались в метре друг от друга.       Кабинет для практики пианистов и хорового пения под живую игру действительно пустует. При чём, видимо, слишком часто, Юнги понимает это по слою пыли, оставшемуся на его пальце после короткой линии по верху инструмента. — Ты умеешь играть? — интересуется младший, аккуратно поднимая клап старенького фортепиано и нажимая на белую клавишу, распространяя незнакомую ноту по стенам кабинета. — Отчасти, — Хосоки оставляет сумку где-то поодаль и садится за инструмент, пробуя его на звучание. — Проходил основной курс в прошлом году, но давно не практиковался.       Пальцы плавно перебирают клавиши, чередуя белые с чёрными, создавая импровизационную мелодию, что прекращается совсем быстро с разочарованным вздохом. — Расстроено. — Это помешает тебе сыграть что-нибудь?       Хосоки некоторое время думает, смотря в потолок, словно на нём список известных ему композиций, выбирает одну и устраивается удобнее, вознося руки над клавиатурой фортепиано. По помещению расплывается тоскливая мелодия, мягкая, как кудри пианиста, завораживающая, как его лицо с полуприкрытыми веками, эстетичная, как его пальцы, касающиеся с особой нежностью клавиш, и Юнги на миг захотел сам стать инструментом, лишь бы Хосоки с таким же трепетом касался его. Звук возрастает постепенно, становится тверже, звонче, брови слабо хмурятся на этой кульминации, темп ускоряется, словно нарастающий ливень, ударяя по барабанным перепонкам новым звучанием, нервным, волнующим. Юнги становится позади, опуская руки на чужие плечи, ощущая напряжения не в них, но своих руках, заметно сжимая пальцами кожу под одеждой старшего. Мелодия становится тише, постепенно ритм сбавляет свой ход, принося спокойствие после бури волнительных нот, и на последних нажатиях клавиш Хосоки откидывает голову назад, упираясь затылком в живот Юнги. — Дай угадаю, Небеси? — тихо высказывает своё предположение юноша, отстраняясь от плеч и обрамляя ладонями лицо старшего. — Как ты понял? — в том же звуковом диапазоне, дабы не нарушать заданную атмосферу, улыбается кудрявый. — Заметил эту закономерность. Ты говорил, что Чайковский твой любимый, но при мне чаще всего звучит именно Небеси. — Дебюсси, Юнги, — беззлобно поправляет Хосоки. — Не важно.       Слабо поглаживая пальцем чужую скулу, Юнги словно убаюкивает старшего, ведь тот прикрывает глаза и полностью доверяется стойкости чужого тела, облокачиваясь всем весом. — Он подходит тебе. Его «море» ассоциируется у меня с тобой. — Почему это? — Это произведение многим непонятно и сложно дается, я и сам не до конца его понимаю, местами оно пугает. Но всё равно чем-то притягивает к себе. Хочется слушать его снова и снова.       Юнги стеснительно закусывает щёку изнутри, проводя параллель между словами Хосоки и его поведением — то отстраненным, в попытках избежать и прекратить всякий контакт, то наоборот, заинтересованным, позволяющим совершить глупости и не отталкивающий после результата этих самых глупостей. — Я сочту это за признание, Хосоки. — Если тебе это нужно, Юнги.       Ему и правда это не нужно. Достаточно того, что старший открывает глаза на долю секунды, чтобы коснуться чужого лица и притянуть к своему, позволяя попрактиковаться в том, чему Юнги обещал научить его ещё прошлой ночью.