Во имя отца и сына

— Поверить не могу, что ты здесь. Рубашку у Сехуна взял? — Спиздил, я бы сказал. — Не сквернословь.       Руки сами тянутся поправить загнувшийся уголочек воротника белой рубашки, что так идеально сидела на Юнги, заставляя задуматься и сдержаться, чтобы не высказать вслух возражение, почему же юноша не носит их в консерваторию, как полагается, хотя бы изредка. Хосок поджимает губы, отходя на шаг назад, вновь пробегается взглядом по внешнему виду парня — обычно взлохмаченные волосы сейчас зачёсаны с пробором на боку, лежат волосинка к волосинке, вышеупомянутая рубашка хорошо выглажена и застегнута почти на все пуговицы (Юнги не пересилил себя застегнуть воротник), идеально подходит к чёрным брюкам и… Кедам. Хосок вопросительно выгибает бровь, поднимая взгляд на парня. — Ну нет у меня туфель. Свадеб и похорон у нас не было, а на вручение аттестата я в косухе вышел… Туда ну никак туфли не подходят.       Хосок качает головой, бегло осматривая помещение в поисках мамы, дабы та не подошла раньше положенного, и оставляет так, как есть, с кедами ещё можно смириться — Юнги и так хорошо постарался, чтобы понравиться родителям.       Прошло около трёх недель со дня, когда Юнги открыто признался, а Хосок, вроде бы, не отверг. Младший пометил этот день красным маркером в календаре, купленный специально для такой формальности, гордо демонстрируя не только кудрявому, но и Солли, что нарадоваться не могла за юное поколение. Она была в курсе всех событий в жизни брата и теперь, когда главным событием каждого дня стал «Хосоки», считала кощунством от брата не рассказать, как прошла очередная встреча, негласно именуемая свиданием. Вслух это страшное слово никто не произносил, ведь смущало и пугало одновременно двух парней оно так же сильно, как и «отношения», про которые однажды случайно заикнулась девушка, уточняя, на какой стадии развития сейчас младшие.       Официального предложения вступить в любовный роман не было ни с одной стороны. Хосок просто напросто всё ещё изучал все тонкости и познавал их в действиях Юнги, а последний в свою очередь принял решение не торопиться и дождаться момента, когда кудрявый будет полностью осознанно готов к такому. Ведь не нужно состоять в отношениях, чтобы находиться друг с другом и разделять приятные воспоминания, пропитанные теплом и лаской, верно?       За три недели было три «свидания». Все три поместились в папку «важное» мыслительного архива, для того, чтобы открыть перед сном и погрузиться в уже прошедший вечер снова, что значительно облегчало засыпание без снотворных и успокоительных таблеток, назначенные врачом. И теперь ночи Хосока стали приятно спокойными, а пробуждение гораздо легче без закончившихся кошмаров, из-за которых банально не хотелось засыпать.

Акт первый. Кабинет, в котором расположено расстроенное фортепиано.

      Это было второе занятие по истории музыки, оно же последнее. Хосок быстро раскусил, что у Юнги нет проблем с этим предметом, а все предлоги для встреч предложил оставить в стороне, обходясь лаконичным «давай?». Это было «давай задержимся после пар» или «давай сядем за один столик», иногда «давай прогуляемся по другому маршруту», но первое место в топе списка занимало «давай послушаем Небеси». Каждый раз Хосок улыбался, слыша эту фразу, и был просто не в силах отказать такому предложению.       Тогда, в кабинете с фортепиано, они знатно задержались, пробуя играть в четыре руки лёгкое, по словам Хосока, произведение, что никак не давалось для Юнги. А возможно, он и не пытался особо вникнуть в процесс запоминания последовательности нажатия клавиш, ему просто нравилось ощущать ладони кудрявого на своих, когда тот показывал, как правильно держать руку, касаться невесомо его плечом, и любоваться сосредоточенным во время игры лицом. В такие моменты Хосок даже не представляет, насколько он красив. И как же Юнги завидует самому себе, вглядываясь, как мелко подрагивают ресницы полуприкрытых век, как смыкаются и размыкаются слегка пухлые губы, как они же растягиваются в улыбку, так схожую с сердечком, когда их обладатель всё же замечает пристальный взгляд и невероятно очаровательно смущается.       Пока старший собирается уходить и складывает конспекты в свою сумку, Юнги выцарапывает не пишущей ручкой под клапом фортепиано кривоватое сердечко из прямых линий, заключающее в себе по-детски забавное «Х+Ю», и, довольный своей проделкой, быстро погружает клавиши во тьму, дабы не получить нагоняй за порчу имущества консерватории от «святого». Последний, к слову, заметил выходку младшего ещё с самого начала, и намеренно долго перекладывал тетради в сумке, пока тот не закончит, а всё потому, что Юнги нравится Хосок.

Акт второй. Парк аттракционов.

      В тот вечер выходного дня Юнги очень хотел порадовать Хосока выигранной в тире игрушкой, прозрачным воздушным шариком, внутри которого светились гирлянды, или забавными парными ободками с ушками-сердечками, что продавались в палатках внутри парка. Но оба понимали — подарок, каким бы он ни был, нужно протащить в комнату без внимания родителей, а на эту вечернюю вылазку Хосок отпросился с великим трудом, обещая больше не задерживаться после учебы и помочь матери в доме сирот. Разочарование в ситуации настигло обоих, но быстро свернулось в комочек и поспешило покинуть парней, пропуская на своё место компромисс в виде сахарной ваты, яблок в карамели и фотографий из фотобудки. Целых три штуки по две копии на каждого! На первой они счастливо улыбаются, на второй корчат рожицы, а на третьей Юнги касается губами щеки кудрявого, и совершенно точно, если приглядеться поближе, можно рассмотреть румянец на лице.       Именно эти фотографии кудрявому удалось протащить с собой в комнату в кармане брюк в целости и сохранности, бережно вкладывая в одну из книг на полке, пряча от глаз родителя, что в любой момент мог войти в комнату с очередной проверкой на наличие чего-то, что по его мнению здесь быть не должно, под предлогом просмотра порядка. Вторая копия фотографий, что находилась у младшего, хранилась под непрозрачным чехлом телефона, который всегда был либо в руках или кармане, так надежнее, ведь не хотелось потерять драгоценный кусочек воспоминаний на бумаге, потому что Юнги очень нравится Хосок.

Акт третий. Заключительный. Пикник у пруда с утками.

      Это «давай» случилось совсем внезапно, пятую пару у старшего отменили и Юнги оперативно забронировал его внимание, как только узнал, будто не имел к этому никакого отношения, и не звонил преподавателю с чужого номера, представляясь соседом снизу, у которого внезапно начало течь с потолка ванной комнаты.       Накупив готовых сэндвичей, вредностей и, конечно же, виноградного сока, Юнги потащил кудрявого в парк, что был совсем неподалеку от консерватории, ровно в противоположную сторону от его дома. На месте в тени деревьев, откуда хорошо видно водную гладь и другой совсем близкий берег, стелется тонкий плед, волшебным образом оказавшийся в рюкзаке Юнги и под строгим взглядом приходится рассказать всю хитро выдуманную систему. Хосок тогда смеётся, называя младшего в шутку «хулиганом», вынуждая на скромную улыбку и ответное — «только ради тебя».       После старший добавил к имени парня под номером телефона сердечко, вгрызаясь зубами в нижнюю губу для подавления эмоций, а на самом мобильном сменил пароль, то же самое проделал ещё неделю назад и с домашним ноутбуком, которым пользовался всегда исключительно в учебных целях, но в последнее время часто открывал веб-страницу с соц сетью, где уже автоматически заходил в диалог с младшим.       В тот день они кормили уток корочками от хлеба, оставшимися после сэндвичей (как оказалось, Хосок их не любит), слушали лирические строчки Bloo и долго прощались за поворотом к дому, шугаясь от каждого звука машины, из которой в любую минуту мог бы выйти отец. Тогда Хосок робко коснулся губ младшего, делясь с ним теплом, попрощался совсем шёпотом, быстро скрываясь с глупой улыбкой, не замечая совершенно такой же на юноше, оставшимся провожать только взглядом. Теперь он не провожал до самого дома, чтобы не быть пойманными, переживал не за себя, но за старшего, был предельно осторожен, потому что Юнги влюблен в Хосока.       Шутки о «встрече» в церкви перестали быть шутками, когда младший предложил сходить в кино, а кудрявый напомнил о традиции их семьи каждое воскресенье. Вечером он вряд ли бы выбрался из дома, надзор отца почему-то усилился, днём неимоверно жарко, потому выбор пал на утренний сеанс, но и тут планы Юнги обламывались на корню, но вместо них появлялись новые у Хосока. Он предложил сходить в церковь вместе. Юнги тогда смешно крякнул что-то неразборчивое, вызывая непонимающее выражение лица, и старший поспешил пояснить — не нужно ему молиться и свечки выбирать, подойдёт на пять минуточек, представится маме и тем самым заполучит её одобрение, а там, глядишь, им не придется больше скрывать, хотя бы, общение.       Ведь Юнги был именно тем примером, которого нужно было остерегаться. А в семье Хосока встречают по одежке, что у младшего в некоторых местах была порвана «по трендам». Хосоку-то всё равно, он уже привык, а вот родители явно не оценят в рядах друга своего сына такого эпатажного, по их мнению, персонажа. Потому, кудрявый целый послужной список написал, как нужно выглядеть, как пахнуть и что говорить, чтобы произвести хорошее впечатление на все сто, а то и двести процентов. Именно по этой причине Юнги сейчас ощущает себя не в своей тарелке, но держался стойко лишь из-за напоминаний самому себе, что чувство это не на долго и вскоре они отправятся в кинотеатр на места последнего ряда, которые выбрал младший. — Ну что, готов?       Хосок нервничает, словно представляет не младшекурсника, а жениха, ещё раз, на всякий случай, расправляя и так идеально ровную ткань рубашки. Но с другой стороны, как ему не волноваться, когда Юнги действительно мог ляпнуть что-то вроде «здравствуйте, рад познакомиться, у вас такая красивая прическа, мне нравится ваш сын, хорошая сегодня погода, не правда ли?». После такого мама поехала бы в карете скорой помощи, а сами парни в псих больницу по беспрекословному приказу отца. — Хосоки, не переживай, всё будет супер.       А вот младший, на удивление старшему, спокоен. И улыбается успокаивающе, слегка подталкивая локтём в бочину в попытках развеселить кудрявого, хотя обстановка явно не радостная. В одном углу молитвы читают, в другом рыдают, в третьем вообще что-то дымится и мужчины в тёмных балахонах, напоминающие дементоров, по помещению передвигаются. — Я надеюсь… — Хосоки, — голос мамы заставляет вздрогнуть, пусть та и не намеревалась пугать сына, коснувшись невесомо его плеча. — Ты хотел меня с кем-то… Ох. Это и есть твой друг? Здравствуй. — Здравствуйте, — с улыбкой юноша кланяется, пока кудрявый прикладывает ладонь под рёбрами, надеясь утихомирить пустившееся в нервную пляску сердце. — Чудесно выглядите. Мое имя Юнги. — Приятно познакомиться, Юнги, — женщина слабо кланяется в ответ, придерживая пальцами платок на голове, косится на глубоко дышащего сына. — Хосоки, тебе нехорошо? — Я в порядке. Просто перенервничал. — От чего? — брови удивленно ползут вверх от такой честности сына. — Он очень переживал насчёт нашего знакомства, — Юнги раскрывает все карты, игнорируя резкий взгляд в свою сторону от старшего. — Знаете, Хосоки такой восприимчивый… Его так легко взволновать. — Ты прав. Он очень чувственный мальчик.       Мама улыбается, услышав родное прозвище сына с уст другого юноши, вновь касается плеча кудрявого, а тот готов сквозь землю провалиться, покрываясь красными пятнами ни то от стыда, ни то от подплывающего к горлу вязким комком агрессии. И зачем Юнги такое говорит? Это явно не по-дружески. — Да, я заметил. Но это так мило с его стороны, согласитесь? Позвольте, отойдём? Кажется, Хосоки следует немного подышать свежим воздухом.       Юнги сгибает руку в локте, приглашая женщину отойти в сторону, где потише, оставляя кудрявого дальше закипать в недоумении. И как у этого хулигана так ловко получается сходиться с людьми? Всё сумбурно и быстро, будто бы Юнги бежал за уезжающей электричкой и необъяснимым человечеству способом запрыгнул в последний вагон. Радует лишь то, что мама Хосока так же легка на общение, привыкнув начинать диалоги с незнакомыми людьми так, словно позади у них долгие года совместного прошлого.       Они разговаривают не слишком долго, но и дежурными фразами не обмениваются, от чего диалог выходит насыщенным, продуктивным и двусторонним. Юнги с улыбкой слушает о некоторых моментах детства Хосока, периодически поглядывая в сторону, где он плечом стену подпирал в томительном ожидании, сам рассказал, откуда они знакомы, упустив волнующие моменты, сколько уже поддерживают общение и как старший помогает с историей музыки. Под конец разговора мама обнимает Юнги, и даже хлюпает носом, признаваясь — она очень рада, что у её сына появился такой замечательный друг. — Твоя мама сказала, что ты самый лучший и самый красивый парень на Земле, — первое, что произносит Юнги, оставляя женщину и возвращаясь к «другу». — И ты ей поверил? — хмуро отзывается тот. — Кто я такой, чтобы ей не верить? — Дурак, — Хосок сдержанно усмехается и качает головой, отталкиваясь от стены.       Уйти хотелось уже обоим, но было слишком рано, отец точно заметит отсутствие сына среди общей массы, а быстрая экскурсия по церкви изначально была скучной затеей. Юнги без энтузиазма осматривал потолки, на которых что-то выложено мозаикой, должно быть, ценители искусства могли бы тут часами разглядывать сие произведение, но лично его шея затекает уже на второй минуте. — А там что? — по-детски любопытно Юнги указывает на дверь, на которой висела слабозаметная табличка с зелёной надписью «свободно». — Там исповедальня. Отец заморочился выделить для этого отдельную комнату, чтобы не было слышно пения хора, но в итоге из-за акустики и пустоты слышно там его ещё больше. — Похоже на комнату мотеля с этой хренью.       Юнги демонстративно трогает пальцами табличку на дверной ручке, оборачивается на старшего и поджимает губы, дабы спрятать улыбку, ведь тот стоит, скрестив руки на поясе, явно недовольный таким сравнением. Юноша складывает губы трубочкой, отводя взгляд, словно не при делах, но тут же снова растягивает в лукавой улыбке. — Давай зайдём? — Зачем? — Исповедаться хочу.       Хосок непонимающе кривит брови, вздыхает, бормоча о невероятности, но у них всё равно было ещё куча времени, а в общем зале становилось всё душнее от нарастающей толпы. В комнате с будкой для исповедания было куда прохладнее, отсутствовал яркий свет, лишь некоторые крупные свечи по углам, что позволяли глазам отдохнуть. Хосок рассказывает, как проходит момент с исповедованием, входя внутрь тесной будки из тёмного дерева, где сидит священник. Лицо его всегда закрыто еле просвечиваемой тёмной тканью, а напротив на коленях стоит тот, кто хочет искупить свою вину. — Это всё очень двусмысленно звучит, Хосоки. Наводит на определенные мысли…       Юнги забирается к старшему внутрь, закрывает дверцу по пояс и зашторивает небольшое окошечко, погружая их полностью во тьму, так, что едва ли видны поблёскивающие глаза, но совершенно уверен — лицо кудрявого снова выражает недовольство. — Что бы ты ни собирался сделать, ответ однозначно отрицательный. — Ну, Хосоки, — канючит младший, подхватывая его руки в свои, притягивая в лёгкие полуобъятия. — Только поцелуй. Один безобидный маленький поцелуй. Можно?       «Хосоки» всё утро пытается не убить Юнги за его неоднозначные слова, сквернословие в стенах церкви и демонстрацию богохульственных наклонностей. Но, каким бы суровым и строгим не был его взгляд и тон голоса — тело поддается чужим касаниям, словно хорошо разогретый ладонями пластилин. — Точно один? — Точно. — И ты ведёшь себя спокойно? — Ёпт… Ну как тут не пошутить, когда ты примкнул к тому, с чем должен бороться? — Юнги-и.       Кудрявый протягивает его имя, склоняясь к лицу, ловит губами задумчивый вздох и сразу же отстраняется дальше, не позволяя ласки, пока не услышит должный ответ. Младший закатывает глаза. — Ладно-ладно. — Обещаешь? — Да котом клянусь, Хосоки.       Слова более, чем устраивают старшего, так что он поддается вперёд, но целует первым именно Юнги, зная, как кудрявому нравится, когда инициатива в его руках, а сейчас ещё и чужая талия, за которую можно крепко прижать к себе. Хосок не сопротивляется, отвечает на поцелуй, в котором уже пропадает его первостепенная неумелость, Юнги постепенно учит, показывая что-то новое, а старший, как прилежный ученик, запоминает и повторяет, быстро фиксируя полученные знания. Но сейчас, ощутив у себя во рту чужой язык, едва ли сдерживается, чтобы не отпрянуть от удивления. Звонкий чмок ударяется о стены исповедальной будки, всего две секунды осознания в бездействии и Юнги снова впивается в губы торопливо, диссонируя с тем, как плавно двигает языком, заманивая старшего повторить, зафиксировать и эту практику. Ладонь скользит мягкими поглаживаниями по шее, пока не останавливается, ощутив под кожей громко бьющий по венам пульс. Улыбка чувствуется сквозь поцелуй, принося собой моментальный разрыв, но Юнги сразу же нагоняет упущенное, поворачивает голову под другим углом, притягивая за кудрявый затылок.       Слышится звон колоколов, обозначающий — хор уже собрался и готов к исполнению молитвы. Хосок будто просыпается, поднимает голову, отстраняясь от чуть припухших из-за интенсивных поцелуев губ, вслушивается, пока Юнги припадает к шее, пользуясь удобностью момента. — Юнги, нам пора, — шёпотом, словно боясь быть услышанным сквозь такой звон, сообщает старший. — Ещё минутку, — бормочет в ответ юноша, оставляя под челюстью влажный след. — Юнги… — Одну минутку, Хосоки, пожалуйста. Я всю неделю этого ждал.       Отказать невозможно. Рвано выдыхая от натяжения кожи, которую младший медленно всасывает, находясь на грани с тем, чтобы не оставить после себя след, Хосок прикрывает глаза. Он прекрасно понимает, что будет плохо, заметь родители покраснения на шее, особенно если поймут, что парни были в отдельном помещении наедине, но, кажется, механизм уже запущен. К счастью, понимание последствий присутствует и в голове младшего, потому он шустро расстегивает три следующие после воротника пуговицы, и припадает к оголенной ключице, ощущая в своих собственных волосах длинные пальцы. — Юнги, остановись, — внезапно шикает старший, руками отстраняя юношу от себя.       Со стороны входа разносится скрип, еле слышный из-за начавшегося пения хора, лёгкий хлопок двери и неторопливые шаги. Оба замирают, задерживая дыхание, Хосок мягким движением в грудь отталкивает младшего от шторки к стене, чтобы его силуэт не был виден снаружи. — Святой отец, вы здесь?       Юнги зажимает рот ладонью в попытках не прыснуть в смехе, чётко ощущает на себе грозный взгляд разгоряченного «святого», что в свою очередь сдержанно вздыхает, выбирая из всех предложенных мозгом вариантов нужный. — Святой отец, я согрешил…       Мужской голос, достаточно низкий, но, судя по всему принадлежащий такому же, как сам Хосок, юноше, звучит весьма тоскливо. Его обладатель определённо пришёл раскаяться, и Юнги, слегка отдергивая штору для создания небольшой щёлки, замечает, как молодой человек становится на колени, складывая ладони вместе перед лбом. — Да, сын мой, я слушаю тебя, — спокойный тембр кудрявого заставляет вздрогнуть обоих парней.       Хосок лишь слышал чужие покаяния и исповедовался сам перед родным отцом, но не преследовал целей стать на его место и запоминать, что именно нужно говорить в такие моменты. Мысли не формулировались достаточно чётко, отвлекала лёгкая прохлада на шее, где минутой назад были чужие губы, и собственное тяжелое дыхание, что только сейчас сравнивалось с нормой. — Я согрешил перед Господом, несу ответственность за свои проступки… И…       Голос юноши дрожит, он судорожно вздыхает, потирая лицо ладонями, будто уже устал от происходящего. Хосок внимательно слушает, готовый даже дать дельный совет и выйти лицом к лицу, чтобы успокоить человека, что вот-вот готов, кажется, расплакаться. Но отвлекается на шуршание со стороны. А повернув голову, разглядывает, как и Юнги встает на колени.       Одними губами шепчет «что ты делаешь?», остаётся либо неуслышанным, либо проигнорированным, ведь ладонь младшего оказывается на колене, плавно поднимаясь выше до бедра и касаясь пальцами внутренней стороны. — Я со своим другом… Чимином… С самого детства общаюсь…       Если бы только незнакомец по ту сторону шторы знал, насколько Хосоку сейчас не до него. Насколько неинтересны речи про одну песочницу и старый дворик с качелями, бездомных котов, которых они подкармливали и уговаривали родителей взять одного домой. Синдром спасателя медленно рассасывается, будто Хосок простудился и выпил сироп от кашля. Его перестают волновать чужие заботы, когда перед носом на коленях своя собственная, что смотрит снизу вверх сквозь темноту, мягкими движениями поднимаясь всё выше к паховой зоне, пока не настигает её, цепляясь пальцами за ширинку. — Мы везде были вместе… Закончили вместе школу и поступили в один университет…       Хосок перехватывает пальцы Юнги, что медленно тянут собачку молнии на брюках вниз, сожалеет о том, что именно сегодня решил не искать ремень. Перехваченные пальцы быстро выбираются из хватки и перенимают инициативу, младший целует в тыльную сторону ладони, пользуется замешательством старшего от этого действия и накрывает свободной рукой его естество сквозь ткань боксеров. — За такое долгое время мы стали очень близки, я знал о нём всё, а он обо мне…       Хочется попросить заткнуться, а Юнги прекратить упорно наглаживать с довольным своей шалостью лицом. Губы снова накрывают ладонь и пальцы, Хосок запускает пятерню в волосы, портит укладку, поднимая чужую голову в намёке остановиться, но и к этой руке младший льнёт, осыпая невесомыми касаниями губ оголённое запястье. Юнги бы всю жизнь его кисти целовал, облизывал и кусал, но, пока старший снова отвлекается на басистый голос, поддаётся вперёд, оставляя поцелуй внизу живота, над краем нижнего белья. Хосок моментально ощущает подозрительное шевеление в животе. Подобное называют бабочками, зарождающихся медленно и скрупулезно, выбирающихся из своих коконов с каждым новым нежным касанием, расправляющие цветастые крылья с каждым мягким поцелуем. — На прошлых выходных мы сильно выпили у нашего друга… Там было много людей и… — Боже, нет, — Хосок рвано выдыхает. Юнги с нажимом проводит языком по очертаниям полового органа через ткань. — Я знаю, знаю, — юноша по ту сторону принимает это на свой счёт. — Я не думал, что творю! Но он… Он начал первый… А я не стал отталкивать.       Юнги кратко усмехается, будто намекая и Хосоку не отталкивать его сейчас. Тот явно злился из-за таких выходок и краснел до кончиков ушей вперемешку с безумным смущением, сжимая пальцы младшего в одной руке, покрытые лаком пряди в другой, бессовестно уничтожая укладку, над которой юноша кропел минут двадцать у зеркала. Хосок мог отстраниться в любой момент, дав Юнги звучную затрещину и оттолкнув в другую часть тесного пространства. Но не хотел, поддаваясь щекотке от чужого дыхания внизу живота и многочисленных лапок бабочек внутри. — Он поцеловал меня…       Юнги губами ощущает, что его стимуляция работает в нужную сторону, решает избавить старшего от ставшей тесной части одежды, пальцами оттягивая за край вниз, из-за чего Хосок не сдерживается и закрывает глаза, боясь, что Юнги всё же разглядит сквозь темноту поблескивающий в них стыд. — И я… Я поцеловал его в ответ.       Молитва хора перетекает в пение, постепенное, нарастающее. Юнги, будто стебётся, вторя звукам из главного зала, обхватывает ладонью половой орган Хосока, ведёт вверх-вниз на сухую, понимает, что так ему самому некомфортно, потому проводит языком плашмя по всей длине, выбивая из легких старшего резкий выдох. — Я знаю, что так нельзя. Знаю, что это неправильно…       Юнги не ограничивается рукой, всего через пару ритмичных движений прислоняется губами к головке, дразняще касаясь кончиком языка. — Я принимаю грех свой. Я занимался мужеложеством.       Резким движением Юнги вбирает полностью и замирает на несколько секунд, сдерживая желание закашлять. Дышит через нос, плотнее сжимая губы, ощущая параллельно этому как рука старшего отпускает волосы, переходя к затылку, а вторая выбирается из цепких пальцев Юнги, чтобы накрыть собственный рот, подавляя какие-либо звуки. — Чимин признался, что давно этого хотел…       Юнги начинает двигать головой, сжимая ладонью чужое бедро и ощущая внизу собственного живота затягивающийся узел возбуждения. Чередуя темп с быстрого на медленный и наоборот, помогает рукой у основания, отстраняется, чтобы ещё раз провести языком по выступающим венам и вновь подразнить, нажимая большим пальцем на головку. — Я запутался в себе, святой отец… Я понимаю, что Чимин мой близкий и родной человек, но то, что мы сделали, просто не укладывается в голове…       Хосок забывает, как дышать. Этот процесс, прежде автоматический, сейчас приходится полностью контролировать самостоятельно, чтобы тяжелые, судорожные вздохи не вырвались невовремя, вызывая подозрения. Ладонью с лица он упирается в стену, ощущая, как ноги становятся ватными и неустойчивыми. Юнги держит его за бедро, но легче от этого не становится, а от второй руки, что скользит вверх, к животу и очерчивает холодными пальцами горячую кожу на рёбрах — только хуже. Дыхание становится всё сложнее контролировать, если бы не громкое пение, его давно бы услышали. — Теперь я неугодный Богу. Грешник. И я не знаю, что с этим делать…       Юноша снова закрывает руками лицо, уши, чтобы не слышать гнетущее пение, зарывается в волосы пальцами, потирает глаза, совершенно не слыша постепенно нарастающих влажных действий. С подбородка Юнги стекает слюна, когда он вбирает в себя полностью во второй раз и втягивает щёки, теперь чётче контролируя желание откашляться и сумбурно водя во рту языком. И это становится контрольной точкой — Хосок, не в силах сдерживаться более, изливается в рот младшего, а тот проглатывает, не отстраняясь до последнего. С силой зажимая рот ладонью, кудрявый медленно вдыхает и выдыхает, наполняя лёгкие спёртым воздухом до максимума. — Что мне делать, святой отец?       Голова кружится, перед глазами мелькает что-то неразборчивое, пение хора и слова юноши по ту сторону смешивается в одно звучание в ушах, Хосок старается сосредоточиться изо всех сил, перематывая весь монолог на начало. — Поговори с ним, — хрипит, опираясь обеими руками о деревянную дверцу, что граничила со шторкой, пока Юнги заботливо застегивал молнию брюк обратно. — Что? — Если ты не отказал ему, значит, чувствуешь к нему то же, что и он к тебе. — Так и есть… — Не упускай свой шанс. Он может оказаться тем самым, кто осчастливит тебя.       Юнги, вытирая рукавом рубашки подбородок и губы, возвращается обратно к стенке и удивлённо приподнимает брови, слушая кудрявого не менее внимательно, чем незнакомец. — Ох… Спасибо, святой отец! — Да не за что, — Хосок усмехается, сразу же прикусывая язык, понимая, что не так должен звучать «святой».       Дверь скоро хлопает, пение утихает, а Хосок вываливается из исповедальной будки в комнату, глубоко вдыхая, словно впервые в своей жизни ощутил свежий воздух. Юнги плавно выходит следом, останавливается за спиной, опускаясь подбородком на плечо, стараясь не касаться другими частями тела. — Меня удивило то, что ты сказал ему. — А меня то, что ты сделал, чёртов извращенец. — Что-то я не почувствовал, чтобы ты сильно сопротивлялся, Хосоки.       Юнги хитрым котом улыбается, приближаясь с щекотным шёпотом и слабо кусая за мочку уха, вызывая мурашки, начинающиеся у поясницы и заканчивающиеся на загривке. Хосок ведёт плечом в сторону, скидывая с себя младшего, забавно морщит нос, вызывая улыбку. — Ты так мило морщишься. Вроде недовольный, но никак тебя серьёзно не могу воспринимать, когда так делаешь. — Дурак.       Размеренный шаг старшего и торопливо семенящий за ним хулиган затихают за порогом отдельной комнаты. Юнги бросает краткий взгляд на зелёную табличку на дверной ручке, мысленно ударяет себя по лбу, надо было перевернуть её на красную сторону, обозначая занятость комнаты, ещё когда они только вошли. Хмыкнув, он отворачивается от двери и взору его предоставляется мама старшего в сопровождении коротко стриженного мужчины в длинном чёрном одеянии с массивным крестом на груди. — Хосоки, рубашка, — быстро тараторит младший, успевая среагировать до того, как родители двинулись в их сторону.       Кудрявый застёгивает все пуговицы, кроме воротника, закрывая заалевший след от Юнги на ключице, наспех зачёсывает растрепавшиеся волосы назад, пусть сегодня он не зализывал их, но изобразить порядок после случившегося было просто необходимо, и выпрямляется в плечах, заводя руки за спину. Юнги спешно повторяет его движения, разве что, про волосы забывает, и руки скрещивает не позади, а перед собой, прикрывая то, что в церкви видеть просто неприемлемо. — Значит, Юнги? — скептически басит мужчина, представившись отцом «святого». — Да, сэр. — Кто твои родители, Юнги? Кем работают?       Кудрявый сдерживается, чтобы не закатить глаза от таких вопросов. Юнги спокойно отвечает что-то про фриланс и офисы, кратко объясняет обозначение некоторых терминов, что использовал в рассказе, упомянает в процессе братьев и старшую сестру, но всё это кажется совершенно неинтересным мужчине, он бессовестно перебивает, хотя сам же учил сына обратному. — У тебя есть девушка, Юнги? — Простите? — У такого видного юноши должна быть достойная пара. Согласен, сынок?       Глаза юноши опускаются, лицо не отображает никаких эмоций и молча он кивает, вызывая лёгкий скрежет зубами у младшего по правое плечо. Тон его отца звучит недоброжелательно, растянуто и словно намекая на то, что собственными глазами наблюдал за происходящим, хотя во всей церкви не было камер наблюдения, а потайных дверей в исповедальне и подавно, бояться было нечего. Но нутро всё равно неприятно подрагивало, готовое нажать на кнопку включения паники. — Дамы, наверное, толпами бегают… Завидный жених, не то, что наш бестолочь. — Сонхва, не смущай мальчика. Видишь же, что ему неловко, чего ты заладил?       Юнги даже не краснел, в отличии от старшего, у того уши горели, вызывая дикое желание закрыть их и уйти подальше, чтобы не слушать подобного. И дело было даже не в лёгком принижении собственного сына, совсем нет, слова отца возвращали его вновь в раздумия, а что же, всё-таки, Юнги нашёл в нём. Почему проложил путь к своему сердцу именно для Хосока, а не для какой-нибудь хорошенькой студентки с курса сольфеджио? Хосок закусывает губу, задумываясь снова, что всё это неправильно. — Хосоки? Милый, тебе снова нехорошо? — мама замечает потускневший взгляд и осевшие плечи. — Мгм, — юноша утвердительно мычит, не поднимая глаз. — Ох… Сонхва, отпусти детей домой. Сегодня невыносимая жара, в церкви очень душно. Не хватало ещё, чтобы он в обморок упал. Юнги, поможешь ему дойти до дома?       Взволнованной пташкой мама прикладывает ладони к юношескому лицу, проверяя температуру, а та определенно присутствовала — лицо просто пылало жаром. — Сейчас, я покажу по карте, куда идти… — женщина торопливо ищет мобильный, чтобы указать путь до дома. — Я знаю, — её действие обрывает Юнги. — Был рад с Вами познакомиться. Всего доброго.       И, подхватив под руку остолбеневшего парня, уводит его прочь из церкви.       Хосоку плохеет на улице, так думает младший. Лицо белее рубашки, испарина на лбу стекает к бровям, взгляд совсем стеклянный, смотрящий не на Юнги, а сквозь, заставляющий знатно перепугаться. На голос старший совсем не реагировал, позволил себя посадить на ближайшую лавочку, и поморщить нос, когда со стороны церкви вновь раздался колокольный звон. — Хосоки… Всё нормально? Ты совсем никакой… — У меня ощущение, будто он что-то знает, — бормочет сухими губами, тут же облизывая их. — Как будто не спроста начал свою телегу про девушек гнать.       Юнги молча поддаётся вперёд, протягивая руки, чтобы обнять, но кудрявый выставляет ладонь раньше, упираясь в его грудь. — Нет. Здесь нельзя.       Отчаянно выдыхая, юноша оседает на лавочку в полуметре, чтобы не было соблазна притянуть к себе на плечо. Целовать нельзя, обнимать нельзя, за руки держаться нельзя, смотреть дольше шести секунд — нельзя. Юнги терпит это. Хочется наплевать на всё, на общественное мнение и реакцию родителей, прижать к себе покрепче и коснуться целовательных губ, но терпит, ради «Хосоки». Последний словно понимает по тоскливому взору в асфальт и скромно поджатым губам гнетущие мысли, собравшиеся грузной тучей над чужой головой. — Юнги… — голос окрашивается лаской, Хосок слабо касается взъерошенных чёрных прядей. — Потерпи ещё немножко. После промежуточных экзаменов я найду работу и съеду от родителей куда-нибудь в район консерватории. — Правда? — Юнги хлопает глазами и совсем напоминает котёнка, которому обещают забрать с пустой коробки на улице в тёплый дом и почесать за ушком после сытного ужина. — Правда, — улыбается старший. — Тогда… Тогда я тоже найду работу и свалю жить к тебе, — с сиплым вдохом заявляет уже более воодушевленный юноша. — А что? Мелкие меня уже достали. Да и я давно хотел побыть самостоятельным в глазах предков. — Значит, договорились? Находим работу и съезжаемся?       Хосок по-детски протягивает ладонь с оттопыренным мизинцем и наимилейшей улыбкой, так, что Юнги просто не имеет права не повторить его жест, заключая их договор с искренней верой в будущее на улыбке. — Договорились.       Разговор о том, какой интерьер будет в их квартире, переходит к собственному дому, с большой белой собакой, обширным задним двориком с газоном, на котором будет так хорошо лежать летними деньками, выискивая фигуры в проплывающих по небу облаках. Пёс просился бы играть, то и дело запрыгивая на своих хозяев в попытке облизнуть лицо, Юнги бы лениво откидывал ему мячик в сторону всякий раз, а Хосок подбирал новое звучание для фортепиано в комнате на первом этаже. Оно будет новым, хорошо настроенным, идеально передающим завораживающую игру старшего, что будет разливаться по всему дому, затекая даже в самые недоступные уголки. — И как вам фильм?       Солли загостилась в доме отца, оправдывая перед матерью свое поведение тем, что безумно соскучилась по Юнги, а у младших начались каникулы, что позволяло проводить с ними больше времени. Негодование сменило принятие после передачи телефона родному отцу, что всегда мог договориться с бывшей женой оставить дочь ещё на пару дней. — Ну, неплохой, — скомкано комментирует Хосок, с лёгкой улыбкой наблюдая за работой девушки над его ногтями. — А тебе Юни? Понравился? — Я даже не помню о чём он был.       Юнги усмехается, даже не пытаясь скрыть факт того, что практически весь сеанс фильма смотрел не на большой экран, а на парня, держа его руку в своей. Наблюдать за его эмоциями было в миллионы раз лучше любого блокбастера, живой реакцией на романтические сцены между двумя главными героями и неожиданные повороты сюжета под конец. Юнги даже хотел аккуратно затянуть в поцелуй на финале с хорошим концом и лирическим саундтреком, но решил не отвлекать от спокойной улыбки и лёгких потягиваний, чтобы размять затекшее за два часа в одном положении тело. — Боюсь теперь спрашивать, как тебе впечатления о церкви, — хмыкает сестра, рассматривая промежуточный итог своей работы на юношеских руках.       Парни переглядываются. Хосок сразу же опускает глаза, сжимая челюсти в попытках сдержать улыбку, покрывается лёгким румянцем, вызывая смущение и у младшего. — Мне понравилось. Я бы ещё сходил туда. Ну, исповедаться…       Хосок опускается лбом в собственное предплечье, закрывая лицо отросшими кудрями. Плечи его подрагивали в беззвучном смехе, рефлекторно захихикал и Юнги, прикрывая тыльной стороной ладони нижнюю часть лица. Солли закрутила головой в непонимании. — Вы чего? Юнги, что ты натворил? — от её слов смех становится более явным и работа прекращается, потому что Хосок закрывает руками лицо. — Юнги, ёптить, чем ты святую территорию осквернил?       Ответа, конечно же, не последовало. Следовало немного подождать и, негодующе сопя носом, Солли осуждала взглядом обоих раскрасневшихся парней, нехотя заканчивая с тёмным покрытием на ногтях кудрявого. Результат ему понравился. Даже уже проработал план, как и куда прятать руки, чтобы первое время отец не видел, а после показать аккуратно маме, уговаривая, что снимет покрытие недели через две.       Хосок остаётся в семье Юнги на ранний ужин, уже смело садясь за стол рядом с юношей и не стесняясь отвечать на вопросы, улыбаться и смеяться вместе с остальными над рассказами младших, как они провели сегодняшний день, сочувствуя соседям и поломанному, совершенно случайно, велосипеду, на котором безуспешно пытались самостоятельно научиться кататься мальчишки. Увенчалось всё это разбитыми коленками, на которых теперь красовались пятна зелёнки, но детвора довольна, а кудрявый проронил обещание научить их кататься на следующих выходных. Внимательные ушки запомнили это и в свою очередь пообещали сурово отомстить, если хён вдруг забудет. Но Хосок даже не думал забывать или увиливать, ему нравилось строить планы на будущую неделю и проводить как можно больше времени вне собственного дома. — Солли, когда ты уже покажешь своего ненаглядного?       За обсуждением музыки, сестра упомянула, как её молодой человек учится играть на разных музыкальных инструментах и собирается крепко связать свою жизнь и работу с музыкой. Тем самым подпитала интерес всех присутствующих за столом и, театрально закатив глаза, полезла за телефоном в карман. — Ну, не ёрничай. Так часто говоришь о нем, расхваливаешь, ты повышаешь наши ожидания, дорогая.       Мама улыбается, в нетерпении вытягивая шею, чтобы рассмотреть общие фотографии в галерее телефона девушки. Та ещё немного испытывает чужое терпение, и, наконец, гордо демонстрирует фотографию своего молодого человека. — Это… Ракурс неудачный, да?       Родители не особо в восторге. Юнги, попросив повернуть телефон к нему, в голос усмехается, вскидывая брови, но на деле совсем не удивляется выбору сестры.       На экране красовался юноша с красными волосами, что едва ли касались плечей. Жёлтые солнцезащитные очки на переносице, пирсинг на аккуратных бровях, и яркая широкая улыбка, демонстрирующая ровные белые зубы. Юноша симпатичный, но явно выделяющийся из толпы и любящий внимание в свою сторону, а может, ему просто так нравится. — Ну… Креативный, — протягивает мама, рассматривая и другие фотографии, неторопливо перелистывая и вздыхая с каждой новой. — Необычный парень. Да? — Солли, а на свадьбе он такой же будет? — хмуро заглядывая через плечо жены, искренне интересуется отец, получая негодующий взгляд от дочери. — Ну что? Ну, Солли, правда, что за ребячество… Я ничего против не имею, но кто тогда ко мне приведет спокойного зятя, который весь дом не перевернет?       Солли тяжело вздыхает, забирая мобильный обратно, смотрит на братьев, что молчат, на кудрявого, что в поддержку девушки улыбается, а затем удивленно вскидывает брови, замечая медленно поднятую руку Юнги. И все это замечают. Первые десять секунд звенит молчание, пока загрузка достигает ста процентов своевременно в голове каждого, но у мамы семейства в первую очередь, с сына она переводит взгляд на их кудрявого гостя. — Хосоки? Правда? — Ну… Я…       Юноша не знает, что сказать, даже для него это было неожиданным решением каминг-аута со стороны скрывающего свои вкусы почти от всех членов семьи Юнги. Он и не успевает ничего сказать — женщина, вскочив из-за стола, сносит его в объятиях, едва ли не роняя со стула на пол. — Ох, милый, я так рада!       За её реакцией следует уже удивление от Юнги. Почему радуются вдруг за «святого», а не за него или хотя бы не за их двоих? — Слава Богу, что это ты, а не какой-нибудь из его одногруппников. А я сразу говорила, — женщина обратилась к отцу. — С первой встречи ещё говорила, что так будет. — Да-да, говорила…       Отец со снисходительной усмешкой допивает из кружки остывший кофе, отмахиваясь от чересчур радостной жены, что уже принимается тискать кудрявого за щёки и трепать волосы. — Хотите сказать, что вы догадывались? — возмущается со стороны Юнги, не принимающий игнорирование в свою сторону. — Ой, Юни. Думаешь, мы совсем слепые? Ещё года два назад твои повадки заметили, молчали просто.       Юноша готов был закипеть от негодования, сдержанно сопит носом и обиженно складывает на поясе руки, демонстративно отворачивая голову в сторону. — Ну, вообще-то, я первый вам сказал, что наш на Хосоки слишком часто смотрит, — подаёт голос Сехун, вступая в нарастающую дискуссию, кто первым заметил витающую в воздухе химию, исходящую от парочки студентов. — Да и в дом он кого попало не тащит… — Мне он тоже понравился с первого взгляда! — восклицает Чонин, вскакивая на стул с гордо поднятой головой.       И за столом снова поднимается шум. Обида пропадает, как только на колене Юнги оказывается тёплая ладонь, намекающая повернуть голову в свою сторону. Хосоки ласково улыбается, в глазах блики, точь-в-точь похожие на маленькие сердечки, прогоняющие прочь весь негатив, позволяя остаться только спокойствию и счастью, пока он рядом.       В отчем доме тихо. Мама готовится ко сну, а отец занят своими делами, какими — Хосок не интересуется. Его день, как и все другие рядом с Юнги, заканчивается на позитивной ноте, юноша проводит некоторое время за перепиской с младшим, готовясь принять душ и улечься спать. «сегодня был насыщенный день, да?»

«Очень, ахах»

«твои ничего не сказали, что ты так поздно вернулся?»

«Нет. На меня даже внимания не обратили, надеюсь, забыли х)»

«не верю, что о тебе можно забыть хоть на секунду. лично у меня не получается»       Хосок, не скрывая улыбки в темноте собственной комнаты, долго раздумывает над правильным ответом, но Юнги опережает его, продолжая присылать вводящие в смущение сообщения. «правда. думаю о тебе буквально постоянно, даже уснуть не получается. это ты во всем виноват и твои кудряшки!»

«При чем тут мои волосы, Юнги? :р»

«а при том. они завораживают меня. все время хочется потрогать или уткнуться носом в твою макушку Т3Т» «я даже у мелкого отжал пушистого медведя, чтобы засыпать и представлять, что это ты рядом: ')»       Становится совсем чуточку грустно, ведь Хосок сам в последнее время засыпает в обнимку с одеялом, воображая вместо бездушной ткани юношу с младшего курса, что просто не шевелится, чтобы не побеспокоить чужой сон.

«Я уже посмотрел некоторые вакансии на подработку и пробежался по объявлениям с квартирами. Осталось только дождаться момента)»

«ваа… засыпать рядом с Хосоки! я на пути в Рай?»

«Если тесная однушка и вечера на работе для тебя Рай, то да»

«да хоть комната в общаге. ты любое место превратишь в прекрасный оазис одним своим присутствием)»       Хосок хихикает в ладонь, шумно вбирает воздух в лёгкие, откидываясь на спинку компьютерного стула, и расслабленно осматривает комнату, пока взгляд его не падает на часы. Поджимает к ночи. Попросив у Юнги буквально десять минут на посещение душа, быстро покидает комнату, захватив с собой чистые вещи из шкафа.       Слегка прохладные струйки воды спешат пройтись по всему телу и покинуть его, смывая за собой пену от геля для душа. Нового, с запахом шоколада — Юнги выбирал. Хосок обильно намыливает волосы, представляя вместо своих пальцев чужие, не чувствует на собственном лице появившейся улыбки. В разбивающихся о кафель душевой кабинки капель воды юноша слышит еле понятную мелодию, словно её лишь шепчут, не желая быть полностью разгаданной. Хосок додумывает, впервые без слов напевая мычанием «море» Дебюсси. Юнги и правда ассоциировался у старшего с этой композицией, более того, Хосоку хотелось назвать его своим собственным морем, холодным, с невидными айсбергами, о которые можно легко разбиться неопытному плавателю вроде самого Хосока. Но это море всегда теплело от чужой улыбки, и все ледники таяли, позволяя заплывать даже в самые глубокие места, считающимися невозвратными для остальных. Выходя из душа, Хосок поспешил пожелать своему морю тихой и спокойной ночи.       Дверь приоткрыта. Хосок не помнил, оставлял ли её в таком положении, но все равно напрягся, касаясь ладонью твердой поверхности, мягко открывая полностью. Тихо. Гудит только невыключенный ноутбук, слабо освещая комнату и… Лицо. — Пап? — Что ж ты, сынок, нас с матерью не предупредил, что съезжать собираешься…       Сердце с грохотом ударяется о грудную клетку. — Мы бы тебе с переездом помогли…       Отец, сидящий за столом, неспеша поднимается, закрывая ноутбук и погружая комнату полностью во тьму. — Пап, я… — Молчи.       Грузные шаги эхом разносятся в ушах. Дыхание учащается, Хосок заранее отпускает голову, смотря под ноги, но видит не их, а крайнюю переписку с Юнги. — Должен признать… — отец возводит руку над головой сына. Глаза рефлекторно зажмуриваются. — Я и правда хотел забыть о тебе. Но сейчас думаю, что нужно уделить тебе особое внимание, Хосоки.       Его «Хосоки» звучит не так. Совсем не ласково, как у мамы, совсем не по-доброму, как у семьи младшего, совсем без любви, как у Юнги. — Как ты мог, сын? — рука опускается на юношескую голову, с силой зажимает мокрые пряди, оттягивая назад, заставляя посмотреть в глаза. — Как это с тобой случилось? Кто заразил тебя этой гадостью? Этот недомерок Юнги? — Юнги тут не при чем.       Шёпот размыкает губы, Хосок осмелился посмотреть в глаза, переживая неприятное натяжение кожи головы. Юнги и правда не был виноват, он лишь показал Хосоку истину, что тот старательно игнорировал всю свою осознанную жизнь. — Я всегда был таким. Просто… Просто не знал об этом.       Он ожидал пощёчины, удара и толчка в сторону, криков и ругани, но отец молчал. И молчание это нервно не успокаивало. Хосок чувствовал затишье перед самой бурей, что снесёт его с ног и оставит после себя лишь безжизненное сухое поле вместо уютного домика, который юноша выстраивал в своих фантазиях на пару с трепетно помогающим ему Юнги. — Вот как…       Голос отца пугает. Он спокоен и непоколебим, каким бывает в церкви, когда слушает чужие молитвы, грехи, просьбы. — Пап...?       Хосок ломит брови домиком, когда мужские пальцы снова тянут за волосы, выпрямляя пряди во всю длину, анализируя, насколько они отросли с прошлого похода в парикмахерскую. — Пора избавиться от них, Хосок. Чтобы у неугодных Богу не было соблазна к тебе подойти снова.       Попытки выбраться из хватки были прерваны на корню крепкой хваткой второй руки за юношеские запястья. Отец тянул в гостиную, быстро, из-за чего ноги путались и спотыкались о пороги. — Пап, пожалуйста!       Отец не слушал, подзывая жену и прося принести машинку для стрижки, которой он сам подравнивал короткие волосы. Женщина покорно, словно сестра на службе в храме, выполнила просьбу, оставаясь в стороне. — Пап, прошу тебя, не надо…       Жалостные взгляды не принимаются, мужчина больным нажатием на плечо опускает на колени перед собой, с первого раза включая барахлящую порой технику. — Мам? Пожалуйста, останови его! — Хосоки, так будет лучше…       Голос матери сквозь жужжание машинки звучал совсем слабо, глаза её опущены, и смысл явно не о смене стрижки. Она явно знает что-то больше сына. — Стой смирно.       Покоряться Хосок не стал, отпрянул назад и совершил попытку бегства, поднимаясь с колен, но звонкая пощёчина осадила, вынуждая снова вернуться в исходное положение, опуская голову. Губу саднило. Языком юноша почувствовал кровь. — Ты не понимаешь, сын. Это болезнь.       «Это ты не понимаешь» — злобная мысль осталась несказанной, первая прядь упала перед коленями. — Раньше больных прилюдно казнили или отдавали на лечение специалистам. Но я не отправлю тебя в больницу.       «Ну, блять, спасибо» — Хосок сжимает челюсти, закрывая глаза, чтобы не видеть, как кучка из волос становится всё больше. — Мы с матерью нашли отличный религиозный институт в Китае. Завтра ты заберёшь документы и будешь готовиться к отъезду. — Что? Нет!       Вторая пощёчина прилетает моментально, окрашивая кожу на лице в алый оттенок, будто Юнги снова обронил недопустимо милый комплимент. — Отказы не принимаются, Хосок. Я договорюсь, чтобы тебя приняли без вступительных экзаменов.       Капля крови разбивается о пол, массивный церковный перстень на пальце отца больно задел уже раненую губу, нарушая мягкие ткани ещё больше. Хосок непроизвольно облизывается, ощущая сухость в горле, и морщится от неприятных ощущений. Перед глазами больше ничего не мешается, руки отца покидают обритую голову, которую юноша бессильно опускает, зажмуриваясь, чтобы кровь на полу не разбавилась слезами. — В комнату.       Тело будто окаменело, не желая двигаться с места, приходится приложить усилия, чтобы просто подняться с колен и двинуться в сторону спальни в сопровождении отца, что на пороге требует отдать телефон и ноутбук. Хосок смотрит с чётко читающимся разочарованием, собирает технику и медлит, крепко держась за сотовый. — Можно я попрощаюсь? — шёпот вышел хриплым, злым, больше требующим, чем вопрошающим. — Нет.       Рука дёргает за мобильный, но парень не отпускает, хватаясь за отцовское предплечье, упорно глядя в глаза исподлобья. — Я хочу попрощаться.       Хмурость окрашивает лицо мужчины, создавая некрасивые морщины. Через нос и уши готов выйти пар, отец не отступает, наблюдая за уверенным взглядом сына, возможно, именно это помогло ему, ведь ранее юноша только опускал глаза, не отстаивая даже свою правду. — Одно сообщение. — Хорошо.       Хосок тут же снимает блокировку и несколько секунд тупит в диалог, думая, что именно написать. Извиниться? Он ни в чём не виноват. Попрощаться в одно сообщение? Слишком сухо. Написать все объяснения? Мало времени. Отец нарочно не смотрит, не желая лицезреть непристойности, коих и так по горло начитался. Светлая мысль посещает голову, Хосок пишет и быстро отправляет только три слова.

«Я сейчас приду»