Во имя отца и сына

«Я сейчас приду»

«что?»

«Хосоки, поздно же»

«уже соскучился?)»

«Хосоки, что-то случилось?»

«Хосок?»

      Сообщения оставались неотвеченными, более того, даже непрочитанными. Близился первый час ночи, а у Юнги сна ни в одном глазу, он нервно караулит около окна, то и дело проверяя прижатый к груди телефон. Пусть он не знал старшего слишком хорошо, чтобы утверждать, что такие выходки не в его стиле, но мог с уверенностью сказать — Хосоки точно не спонтанный человек. Ему нужно спланировать всё заранее, подготовиться и продумать план действий, дабы избежать конфузов и не быть пойманным, как в детской дворовой игре с толпой маленьких участников. Юнги всегда был тем, кто ищет, никогда не принимая вторую роль — боялся быть пойманным. В этом они с Хосоки похожи. — Юни, ты чего тут стоишь?       Заспанный голос мамы вылавливает будто спасательным кругом из дрёмы, Юнги роняет руку, что подпирала подбородок за столом кухни, и пару раз хлопает ресницами, вспоминая, почему он здесь, а не в своей, или хотя бы у Солли, спальне. — Хосоки сказал, что сейчас придёт… — необдуманно бормочет, потирая ладонями лицо. — Чего? Головой ударился? Вы время видели?       Мама, пусть и доброй души человек, могла понять всякую ситуацию и адекватно мыслила, чтобы прийти к единому для всех итогу, сейчас искренне не понимала такой порыв, местами воспринимая это за очередной этап отношений и юношеский максимализм на грани с переходным возрастом, когда хочется сбегать из дома и обрывать все контакты с родителями. — Да, но что-то случилось. Он собирался идти спать, потом пропал, потом написал вот это и молчит.       Юнги не был проблемным ребёнком, что закатывает истерики и «ненавидит» родителей за некупленный последней модели телефон или отмену поездки в ресторан быстрого питания на выходных. Его родители могли гордиться своим воспитанием, пусть заслуга тут от части должна быть и от старшего брата с сестрой. — Вот как… Ну, значит, ждём. Чай будешь?       Юноша ведёт плечами в неопределенности, жмурится от включённого света и восседает обратно за столом, устремляя взгляд окно, что выходило на дорогу. С этого ракурса хорошо можно было разглядеть всех мимо проходящих и приближающихся к их территории людей, но вот уже и кружка чая в руках, а Хосоки всё нет. — Может, пошутил? — Он смешной, но не глупый. Такими пранками не занимается. — Тогда… Забыл дорогу? — Фотографическая память, помнит наизусть карту от своего дома до нашего, от нашего дома к консерватории коротким и длинным путем. А ещё помнит число пи после запятой до двадцатого значения. — Зачем ему это?       Юнги вздыхает, не реагируя на смешок мамы, пытающуюся разрядить ощутимо нервную обстановку. Женщина, понимая, что сын её взволнован слишком сильно, предлагает позвонить, но механический голос из динамика сообщает о абоненте вне зоны действия сети. — Телефон сел, может быть…?       В мыслях проекции самых ужасных ответвлений сюжета, сконструированные из фильмов с возрастным ограничением и хоррор игр. С Хосоки по пути могло произойти что угодно — напали уличные собаки, маньяк затащил в свою машину, молния ударила прямиком в макушку, пусть дождя не обещали ещё неделю, а резких сверканий со стороны улицы никто не замечал даже краем глаза. Хосоки такой временами неаккуратный, что мог споткнуться о собственный шнурок и разбить нос об асфальт, а то и сознание потерять, и лежать сейчас себе спокойненько, кровью истекать, пока Юнги тут в ожидании искусал все губы и переходил к ногтям. — Смотри, — мама отдёргивает за рукав домашней кофты, приподнимаясь из-за стола. — Он?       Юнги тотчас бросается к окну, щурится, вглядываясь в тёмный силуэт в капюшоне, что мнётся около ворот в дом, неуверенно протягивая руку к щеколде — младшие показали, как можно открыть дверь снаружи. — Кажется, он.       Младший совсем ничего не понимает. Почему в такой час, почему так долго, почему Хосоки натянул капюшон толстовки до самых бровей, почему руки его трясутся, как у загнанного алкоголика, а на сообщения и звонки он не отвечает. Выбираясь на улицу, юноша торопится открыть дверь и несколько секунд стоит на расстоянии, не видя лица, сомневается, открыл ли Хосоки или вору, что просто мимо проходил. Но нет, знакомые глаза выглядывают из-под капюшона, а губы, с пугающе запёкшейся кровью в уголке, растягиваются в улыбке. — Привет. Прости, что так поздно. Рад, что ты ещё не спишь. — Что с тобой?       Юнги не спешит обнять, как бывает это при свете дня, не оглядывается по сторонам на наличие посторонних глаз, что могут заметить краткий поцелуй в щёку, даже не улыбается, переманивая тепло с чужих эмоций. Анализирующий взгляд зацикливается на потемневшем уголке губ, провоцируя сжать ладони в кулак до побелевших костяшек и отправиться прямо сейчас вместе со старшим обратно к нему домой, происходящее в котором переходит все границы воспитания. — Это… Так. Бытовуха. Хорошо, что не поножовщина. — Хосок, это не смешно ни разу и вообще не нормально.       Шагнув навстречу, Юнги тут же замирает — старший резко опускает голову, отшагивая назад, словно в испуге. Он ощущает себя вновь моментом из прошлого, когда протягивал безобидную коробочку с соком, а чужие глаза искали подвоха, оставаясь настороже, готовясь выискивать кратчайший путь для побега в безопасное место. — Хосоки…       Юнги старается изо всех сил придать голосу ласковый тон. Но их явно не хватает, ибо слышится строгость, не подходящая юноше, взрослая серьёзность и лёгкое требование, которому хочется не подчиняться, а действовать ровно наоборот. — Посмотри на меня.       Нужно держаться. Нужно стать тем безопасным местом, куда может сбежать Хосоки, где он может надолго спрятаться и быть уверенным — здесь его не найдут до самого конца игры. — Давай мы зайдём в дом и ты всё расскажешь, как есть. Хорошо?       Юнги тянется к лицу. Старший кивает в одобрении его предложения, но руку опускает, не позволяя дотронуться до раны на губе, сцепляя замок из пальцев до самой кухни, где мама приготовила и третью кружку с чаем. — Здравствуй, милый. Не спится? — Здравствуйте. Прошу прощения за поздний визит и беспокойство.       Юноша опускается корпусом, складывая ладони перед собой, женщина неоднозначно хмыкает, а взгляд устремляется на сына в попытках прочесть на его лице намёк на дальнейшие действия. Только тот бледный, словно собственными глазами лицезрел выход души из тела, и всё, что может негласно произнести — непонимание. — Ладно… Не шумите тут, договорились?       Женщина покидает первый этаж, неторопливо поднимаясь на второй. Чай остаётся нетронутым, а гнетущие мысли двоих за кухонным столом неозвученными, создавая из пустоты то самое неловкое молчание. — Ну… Может… Начнёшь? — Юнги, как желающий узнать причину резкого визита, говорит первым.       Только вместо типичного «короче» или «в общем», с которых принято начинать все захватывающие истории, Хосоки снимает капюшон, сжимая трясущиеся руки в замок между собой. Губы размыкаются, Юнги щурится, пытаясь разглядеть край отличного парика, но не находит. — Это… — Да.       Предугадывая очевидный вопрос, старший невесело хмыкает, так и не найдя в себе силы поднять глаза. Словно он сотворил вселенскую ошибку, непростительный грех, обрёк весь мир на смерть, а теперь даже не знает, какими словами раскаяться за своё преступление. Но Юнги прекрасно узнал истинное лицо виновника в поблескивающих влагой глазах. — Ну… Ничего страшного. Волосы не зубы, отрастут ведь. Ты мне и таким нравишься.       Натягивая косую улыбку, младший подхватывает пальцами холодные ладони, ловя всё ещё невеселую снисходительную ухмылку. — Ты же не болен, да? Это не онкология?       Версии дошли и до таких предположений, Юнги выдыхает, получив отрицательный ответ и, наконец-то, ответный взгляд. Хосоки не собирается умирать, кудри, конечно, жаль, но так он выглядит не менее привлекательно, даже старше своего возраста и округлые щёки при улыбке видны чётче, что вводит в приступ умиления. И Юнги готов начать многочасовую лекцию на тему «как Хосоки замечательно выглядит с новой стрижкой, совсем не портящую его на зло отвратному отцу». — Я уезжаю, Юнги.       Только вот сам Хосоки не собирается её слушать. — Отец отправляет в религиозный институт.       Хватка ладоней ослабляется со стороны младшего, но Хосоки сам сжимает крепче, боясь, что Юнги сейчас сорвётся с места и убежит ломать ни то все аэропорта, ни то кости отцу. — И… Далеко? — В Китай. Полагаю, это будет Пекин или даже Шанхай, но… — Надолго?       Поджатые губы провоцируют поморщить нос от кольнувшей боли на ране, уступая место глубокому вздоху. Склоняя голову на бок, юноша пожимает плечами в неопределенности, приблизительно подсчитывая срок его заключения по размерам совершенного греха. — Честно — я не знаю. Я поступлю туда на первый курс, начну всё с начала, а потом… — Почему ты так просто об этом говоришь?       Голос твердеет, обретает силу и громкость, забывая о спящих членах семьи в доме. Хосоки мелко вздрагивает, теряется, упираясь взглядом в тревожно неморгающие глаза напротив, и сам не знает ответа на поставленный вопрос, за которым совсем скоро следует ещё один. — Ты готов просто так бросить всё и пойти на поводу у отца? Бросить консерваторию, музыку? Бросить меня? — Юнги, мы ведь не встречаемся, чтобы так… — Да какая нахрен разница? — вырвав руки из чужой хватки, юноша вскакивает из-за стола, начиная считать шагами комнату. — Ты рассчитываешь, что уедешь, а я просто продолжу жить, как ни в чём ни бывало? Буду улыбаться в лица родным и спокойно говорить мелким, что ты больше не придешь? Неужели ты не понимаешь?       В глазах действительно проглядывалось непонимание, и Юнги готов был на месте взорваться, разбрасывая после себя листовки с пояснениями, чтобы Хосоки потратил целую вечность на их прочтение и осознал, насколько стал значимым в чужой жизни. Но физически младший способен только подойти крайне близко, подавляя агрессию, обхватить ладонями лицо и заставить заглянуть в свои собственные глаза. — Посмотри на меня, Хосок. Посмотри внимательнее.       За слышимой злобой таилась печаль, что слышится в тихом придыхании, чувствуется в крепких, но нежных касаниях, сверкает в уголках глаз. Печаль, что огромным комом стоит за спиной, готовясь скатиться с высокой горы прямо на парня, погружая его целиком и полностью в себя без шанса на выживание. — Ты действительно думаешь, что я просто так приму твой уход?       Ещё больше наводит тоски улыбка Хосоки. Он слабо качает головой в отрицании, он всё понял, услышал Юнги, но обратного пути нет. Это билет в один конец, не подлежащий возврату или обмену. — Ох, Боже… Не улыбайся так.       Юнги прижимает сидящего парня к себе, обнимая за плечи одной рукой, второй за голову, ощущая вместо мягких кудрей колючий ёжик, что щекотал ладонь. Хосоки обнимает его в ответ, сцепляя за спиной кольцо из рук, закрывает крепко глаза, и не думает в этот момент ни о чём, в отличии от младшего, что принялся активно гонять по черепной коробке серое вещество. — Мы что-нибудь придумаем. Я могу спрятать тебя у себя на какое-то время. Или Солли может забрать с собой в Пусан, а? Она будет не против, поймет ситуацию. — Юнги. — Да? — Я хочу полежать с тобой.       Старший отстраняется от тёплого тела, поднимает голову с мягкой улыбкой, просящей выполнить его последнее желание. Юнги не отказывает. Заторможенно кивает и неторопливо ведёт в свою комнату по спящему дому, держа крепко за руку, на ощупь находя кровать, на которую они вдвоем идеально помещаются во взаимных объятиях. Все, как Юнги и хотел — обнимать Хосоки перед сном. Только вот понимание того, что этот первый раз может стать и последним, вводило в бессознательную тревожность.       Хосоки рассказал всё. Как вылез из окна собственной комнаты, потому что отец запер дверь снаружи, из-за этого и задержался на такое неопределенное время; как, всё ещё отец, забрал телефон и ноутбук, проштудировав всю комнату, к счастью, фотографии в книге не нашел; как старательно держал руки за спиной или в карманах домашних штанов, чтобы его свежий маникюр не оторвали вместе с ногтями. Хосоки рассказал о своём безрассудстве, считая виноватым только себя в случившемся — ему следовало хотя бы закрыть ноутбук прежде, чем отправиться в душ. Но разум его затуманился подозрительным затишьем и верой в счастливое будущее, которое они вырисовывали на чистом холсте яркими красками на пару с Юнги. Теперь холст залит чернилами, выплеснутыми отцом, а младший старательно оттирает их, не теряя надежды вновь увидеть цвет. — Мы можем сбежать вместе. Родители поймут, думаю… Отправимся куда-нибудь в Европу, там точно не будут искать, заживем счастливой жизнью, будем зарабатывать музыкой, а может, даже создадим свою группу? Станем популярными и твой отец локти кусать будет. — И где же мы возьмем денег на то, чтобы уехать?       Хосоки снисходительно улыбается, слушая все предложения выхода из этой ситуации от младшего. Нежно почёсывает его по голове, путаясь пальцами в волосах, убирая их с глаз, чтобы чётче видеть эмоции и не отвлекаться на часы. Время шло, как на зло, быстро. И старший знал, осталось его совсем немного, чтобы сказать самое важное, но перебивать поток мыслей Юнги не хотел. — Ну, у меня есть некоторые сбережения. Если продать гитару, думаю, хватит на билеты в эконом, а там разберёмся. — Твой оптимизм меня поражает.       Негромкий смех и Юнги крепче обнимает юношу, тычется носом в шею, слыша запах шоколадного геля для душа. Старший не препятствует, лишь прикрывает глаза и мягко проводит от затылка к плечу, оставляя ладонь теплиться на нём. — Ещё в Европе много подработок с местом жительства, я читал что-то такое недавно… — Не продавай гитару. — Почему? Она почти новая, за неё много врубят. — Юнги, — двумя руками Хосоки отстраняет от себя тело младшего, вновь настраивая зрительный контакт. — Пообещай, что не продашь гитару и не забросишь играть на ней.       Ответа не слышно. Юнги не может пообещать — не хочет, потому что знает, что за этим последует. Плотно сжимает губы, словно запрещая словам выскочить без его воли под напором чужого взгляда. — Сыграешь, когда я вернусь. — Нет. — Юнги, выучи что-нибудь красивое до моего возвращения. — Ты не вернёшься, потому что тебе не придётся уезжать.       Брови заламываются, взгляд безнадёжно падает, а сам юноша вновь льнёт упорно к шее, стискивая рёбра в кольце своих рук. Он тянул время, бессмысленно выкидывая разнообразные варианты побегов, подбирая самые успешные, но авансом знал, что каким бы высоким не был шанс успеха, реализовать их не получится. — Юнги, ты научил меня многому.       Шёпот обжигает кожу над ухом, ладони кажутся такими горячими и самому юноше становится неимоверно жарко, но даже если он начнет плавиться и терять сознание, от тела Хосоки не отстранится. — Научил смотреть на жизнь под другим углом, научил быть собой и не замалчивать своё мнение, научил чувствовать и даже целоваться, — краткая усмешка вытягивает улыбку на скрытом в плече лице, Хосоки не видит, но ощущает её. — Юнги, ты научил меня жить, а не выживать.       Хочется приподняться и закрыть рот старшего ни то ладонью, ни то поцелуем, пока он не забудет ход своих мыслей, остановить его на этой трогательной ноте и поблагодарить за искренность, выводящую на слёзы. В другой раз Юнги бы засмущался, отнекивался долго, говоря, что заслуги тут его и нет совсем, Хосоки сам провоцировал его на такие «обучения», да и сам много нового открыл для младшего. Но не успевает сформулировать мысли, старший всё же говорит то, что режет по живому раскалённым ножом. — Теперь нужно научиться прощаться. Нам обоим.       Нет. Он не хочет. Ему это не нужно. И Хосоки это не нужно. Можно ведь найти самый щадящий вариант, Юнги лично готов пойти к отцу и умолять пересмотреть свои решения, подавляя собственную гордость и нелюбовь к этому человеку. Комок нервов встаёт посреди горла, не позволяя выдавить и слова, будто сговорился со старшим, чтобы не слышать ничего против.       Солнце слепило из окна, когда Юнги начал погружаться в сон, отчаянно хватаясь за реальность. Хосоки крепко держался в его объятиях без сопротивлений, убаюкивал ласковой рукой в волосах, усталость одолевала его, но страх проснуться и не увидеть старшего рядом был сильнее. Он не считал, сколько длилось молчание, только слушал равномерное дыхание и сердцебиение, что в момент учащается, когда в дверь раздаётся стук. Юнги с опаской приподнимает голову. Мама заглядывает в комнату. — Хосоки… За тобой папа приехал.       Нет. Нет-нет-нет, только не это.       Юнги поднимает паникующие глаза и впивается короткими ногтями в чужую руку, шевеля губами неразборчивые слова. Лицо напротив в миг бледнеет, брови изламываются эмоции сочувствия, а сам он медленно покидает кровать, невольно утягивая за собой не желающего ослабить хватку юношу. — Хосоки, не уходи… — Я не могу, Юнги. Отец ждёт. — Нет, пожалуйста.       Юнги соскакивает с кровати, крепко обхватывает ладонь, не стесняясь мамы в дверях, смотрит с надеждой, не моргая, получая неутешительный взгляд в ответ. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — поднимая его ладонь, укладывает на свою грудную клетку, прямо посередине. — Чувствуешь?       Хосоки на мгновение опускает глаза, прислушиваясь стуку чужого сердца под кожей, тщетно бьющегося о плоть и кости, требующее выпустить из замкнутого пространства наружу и показать всю любовь наглядно, лишь бы причина отчаянного биения не покидала эту комнату. С невеселым хмыком юноша вздыхает, слабо покачивая головой. — Покажись врачу. Вдруг у тебя, всё-таки, тахикардия.       Юнги совсем не до шуток, таких глупых и неуместных, и он готов кричать в спину уходящего в мольбах остаться. Встать на колени, держать за руки до последнего и даже насильно запереть его в комнате, но что-то в пугающем спокойствии Хосоки подсказывало, что его не остановит даже крепость из камня и гранита, он пройдет сквозь, словно призрак, покорно опуская голову перед отцом.       Мама обнимает за плечи на ступенях у дома. Младшие толпятся, высовывая любопытные головы. Солли нервно докуривает уже вторую сигарету в сторонке у окна. Хосоки, словно заблудшая душа, спускается по ступеням к каменной выкладке, ведущей прямо к калитке, где стоял отец. Вид его был обыденным, можно даже сказать, спокойным, но одного столкновения взглядами хватило, чтобы понять, что его ожидает дальше. — Шевелись, — цедит сквозь зубы мужчина, но шаг не ускоряется, наоборот, Хосоки замирает на момент, посреди дороги.       Что-то заставляет его обернуться. И нет, это не многочисленные пары глаз, провожающие его обритый затылок, не тихие перешёптывания младших, что с искренним непониманием спрашивали, когда хён вернется в гости, и даже не крепко поджатые юношеские губы на тоскливом, невозможно раздосадованным, лице. Словно не руки Юнги незримо тянулись обратно, а сама душа, не позволяя расставаться дольше, чем на сутки, а расходиться дальше, чем на метр. Сейчас Хосоки оказался слишком далеко, и понимание, что будет ещё дальше, невыносимо больно ударяло по сознанию. — Хосок! — строгий голос вновь требовал передвигать ногами. — Нет!       Юнги вырывается из рук матери, минует ступеньки и в миг оказывается пойманным в объятия старшего, что сразу же повернулся к нему лицом, крепко прижимая, запуская пальцы в волосы. — Хосоки, пожалуйста… Прошу, не уходи. Пожалуйста…       Дрожащий голос приглушается — Юнги тычется носом в плечо, и одежда в этом месте намокает от скопившейся на глазах влаги. — Прости. — Хосоки, пожалуйста… — Я люблю тебя, Юнги.       Юноша, отпрянув от плеча, резким движением поднимает голову, упираясь взглядом в глаза-полумесяцы, растянутые в бледной улыбке губы, заалевшие в смущении щёки. И сам бы он расплылся в счастливой улыбке, но ком подступает обратно к горлу, вынуждая на слышный всхлип. — И я тебя люблю, — шепчет в ответ, крепко держась за плечи старшего, боясь, что тот растворится в его руках, как кусочки сахара в горячем чае. — Очень-очень. Сильнее всех на свете, Хосоки.       И их не волнуют зрители со стороны дома, хихикающие младшие и растроганный представительницы женского пола, понадеявшиеся на хороший финал и примирение двух семей. Отец Юнги уже собирался пойти навстречу отцу Хосоки, предложить выпить по баночке безалкогольного, обсудить всё по-мужски, настаивая на том, чтобы оставить детей в покое, но не успевает и с места двинуться. Отец Хосоки был раньше.       Тело под руками Юнги пропадает также резко, как и появилось. Мужчина одним рывком за воротник отдёргивает сына, словно шкодного щенка от пакости на улице, а руки юноши всё ещё тянутся к младшему. — Уберите своего юродивого!       Басс громом разносится над голосами, и родители, старший брат и сестра в миг реагируют, подбегая к собственному юноше, хватая за руки, поперёк живота, что провоцирует только бо́льшие попытки вырваться. — Нет! Отпустите меня! — голос парня ударяет по ушам не хуже церковного служащего, он отталкивается, царапается и бьёт по рукам, вытягивая свои собственные навстречу старшему. — Не забирайте! Не забирайте его у меня!       Слёзы льются по блеклому лицу и не только юношескому — Солли отворачивается, поднимая глаза к верху, но даже это не помогает, щёки беспощадно мокнут, а эмоции выходят наружу. Юнги кричит, зовёт парня, которого насильно уводят к машине, а тот смотрит на младшего до самой двери. И последнее, что юноша видит перед тем, как упасть бессильно на колени — улыбка Хосоки. Такая простая, способная осветить собой небольшое помещение, до дрожи в конечностях милая и невыносимо родная. Улыбка его Хосоки.       Машина уезжает. Юнги плачет, рыдает навзрыд, упираясь лбом в предплечья на каменной кладке. Рядом с ним оседает на корточки Солли, поглаживающая по спине, с другой стороны Сехун, нервно жующий щеку изнутри. Отец загоняет малышню домой и мама безрезультатно уговаривает сына успокоиться и вернуться внутрь, предлагает объятия и своё плечо, но всё не то, ему ничего не нужно, ему никто не нужен, кроме Хосоки. Женщина могла бы обидеться, но эмоции сына ранят куда больнее слов.       Он не знает, как скоро Хосоки оказался дома. Какой разговор у него был с отцом и как долго он собирал вещи для отъезда. Не знает, что сегодня было на ужин и не включает новую песню, что нашёл старший в удивление для себя, а Юнги её, скорее всего, уже слышал. Он игнорирует всякие сообщения от старосты и одногруппников, проверяя телефон лишь в надежде увидеть «+1» из одного единственного диалога, что молчит со вчерашнего дня. До самой ночи Юнги валяется в постели, не открывая дверь никому из родных, и только с наступлением полной тишины, когда обитатели дома засыпают, выбирается в ванную комнату.       Лицо опухло, глаза красные, волосы похожи на копну соломы, из которых птицы строят гнёзда. Холодная вода не спасает положение, от капель на щеках и пристального взгляда Юнги только вновь погружается в печаль, представляя, как бережно бы стирали чужие пальцы слёзы, как ласково причёсывали одну прядку к другой, как крепко бы обнимали, шепча простое «всё будет хорошо», что обычно ничем не успокаивает, но в его случае в миг и правда всё само собой сделалось бы хорошо. Оседая на холодный кафель, спиной к ванне, Юнги отчего-то вдруг понимает — хорошо больше не будет ещё долгое, очень долгое время. — Угадай, кто вчера документы забрал?       На следующий день пришлось посетить консерваторию. Обеденный перерыв не играл никакой роли, да и вообще, всё вокруг теперь потеряло смысл, Юнги действовал на автопилоте, отключив сознание и забираясь в углы памяти, где он не один, а руки его сцепляют в замок другие ладони, согревая своим теплом. — Вот с таким синяком припёрся, прикинь.       Одногруппник кратко хмыкает после демонстрации увечья на лице на своем примере, сразу же погружаясь обратно в соц сети. Юнги вскидывает на него скучающий взгляд и отворачивает голову, всем своим видом показывая безучастность в этой теме. — А ты вчера где был?       Юнги вспоминает вчерашний день, что провёл в постели, копаясь в себе, словно ребёнок в песочнице. И каждая его находка ударяла не радостью, а болью, вгоняя острое лезвие ножа сожаления по самую рукоять. Он сожалел, что не подошёл раньше, ведь тогда бы у них было больше времени. Сожалел, что не познакомил с родителями сразу же, вдруг бы те что-нибудь предприняли и смогли договориться. Сожалел, что так и не запомнил правильную последовательность нот на фортепиано, чтобы сыграть вместе. Сожалел, что не уберёг, не спас, не удержал. Осознание собственной слабости ощутимо присело рядом за обеденный стол в кафетерии консерватории, привлекая на себя всё внимание. Юнги смотрел в пустоту, но видел знакомый силуэт. Молчал, но слышал знакомый смех. Не дышал, но чувствовал знакомый запах. Кажется, он начинал тихо сходить с ума. — Помятый весь какой-то. Всю ночь кувыркался на прощание? Святой-то тоже не первой свежести явился… Знатно ты его потрепал, Юнгез. — Заткни свой рот!       Громкий хлопок ладонями по столу заставляет не только вздрогнуть троицу, но и привлекает внимание посторонних в кафетерии, что безмятежно убивали время за едой и бессмысленными обсуждениями экзаменов. — Ещё хоть слово и про него, — взгляд падает на каждого, посылая индивидуальную порцию ненависти. — И каждому нос по самые мозги вгоню. — Юнгез… Ты чего… Мы ведь шутим… — Нахрен мне ваши шутки не сдались!       Громкие выкрики привлекают дежурного преподавателя, тот одаряет внимательным взглядом, предупреждая — ещё один и в сторону студента прилетит выговор. Юнги тушуется, но не подавляет эмоции, сгребая в руку учебную сумку. — Не подходите ко мне больше. Бесите.       Консерватория оказывается за спиной и всё дальше, но Юнги не торопится идти домой. Он стоит у кафе, заглядывая в окно на столик, за которым когда-то сидели двое, а теперь официант тщательно протирает поверхность влажным полотенцем. Забредает в парк, где на удивление тихо, уток не слышно и даже птицы не поют, а трава, промятая когда-то телами, приобрела свое природное положение, стремясь к солнцу. Дома его ждут и вопросов не задают, кроме обыденных, насчёт обеда или совместного времяпровождения, но юноша отказывается от всего, и даже обожаемая старшая сестра остается без внимания. Солли предлагает остаться ещё на неделю, а то и на две, свою помощь, плечо и поддержку, и Юнги, вспоминая, что сегодня день отъезда, мягко отказывается от протянутой ему руки. — Не нужно, правда. Я в порядке.       В порядке он не был. На следующий же день маме пришлось сообщить куратору сына, что тот сильно заболел и какое-то время полечится в стенах дома, а сам юноша буквально продолжал пролеживать кровать сутками напролёт на протяжении двух недель. Его питание знатно ухудшилось, сон стал постоянной деятельностью, ведь в нём можно было вернуться в прошлое, исправить ошибки, во сне всё было, как раньше, как должно было быть. И, просыпаясь, Юнги готов был взвыть от отчаяния, закрывая плотно глаза, голову подушкой, а тело одеялом, делал всё возможное, чтобы провалиться обратно в прекрасный светлый мир.       Мама насторожилась, когда пропали отцовские снотворные, а баночка найдена у кровати спящего сына. Разбудить его стало настоящей проблемой, на быстром наборе номер скорой, а у дверей старший сын и муж, что впервые сталкиваются с подобным и не знают, как себя вести. Было принято решение записаться на прием к специалисту. — Тебе уже лучше?       Сехун проводил взглядом младшего, что миновал общую комнату и поплёлся в кухню, кинув краткое «привет». В последнее время даже это показалось большим прогрессом. Юнги промычал что-то нечленораздельное, наполняя пустой стакан холодным соком и опрокидывая его залпом в себя. — Как психолог?       Старший был предельно аккуратен в этом вопросе, остановился в проёме, но готов был ловить в объятия и подать салфетки, если нужно будет. Всё же, сам он не сталкивался с подобным лично, но наслышан о том, как много плачут на первом сеансе в кабинете психолога и как после становится ощутимо свободнее дышать. — Нормально.       Сухой ответ, краткое движение плечами и Юнги, завидев тоскливый взгляд брата, опускает свой, потирая над бровью. — Выслушал, советов понадовал и… Всё такое, понимаешь, — он слабо хмыкает, изображая улыбку, но та даже близко не стояла с настоящей. — Если честно, то нет, — Сехун покачивает головой отрицательно. — Я не особо шарю… В этом всем. Но хочу тебе помочь. — Помоги мне найти арматуру. — В гараже где-то валяется пару палок… Тебе зачем? — Раскроить одному священнику череп.       Юнги минует руку старшего брата и неторопливо следует на улицу, чтобы выйти к гаражу, куда и направил Сехун, что тут же срывается с места и перекрывает собой дорогу. — Юн, тебе там как-то неправильно мозги прочистили. Мож ещё разок сходить, а? — Врач сказала, что мне нужно отпустить его и сделать какой-нибудь значимый для меня ритуал для этого. — Но не жертвоприношение же, Юнги! — Уйди.       Младший пролезает под рукой, выскакивает на улицу и спокойно добирается до гаража, перебирая отцовские стройматериалы, выуживая несколько подходящих увесистых балок, что удобно ложатся в руку, выбирая из них одну. Сехун мешкает, мечется между выходом и лестницей на второй этаж, не зная, решить проблему самому или позвать родителей. Одно дело, когда младшие производят охоту на птиц во дворе, другое, когда на живого человека. — Юнги, едрид твою душу, ты серьёзно щас?       Всё же, медлить нельзя было, и Сехун забежал в гараж немного погодя, наблюдая, как юноша практикует замах, целясь в невидимую мишень. — Не буду я выродка этого трогать, не парься.       Старший облегчённо вздыхает. Младший опускает руку с арматурой. — Машину разобью и хватит с него.       Залезая в карман, Юнги достает из пачки сигарету, подкуривая по пути от гаража к выходу со двора. Сехун вновь бежит следом. — Юнги, это в уголовку может встать. — Если ты мне поможешь сделать всё грамотно, то уйдем незамеченными. — Я? Машину священника потрошить? Только из-за того, что он твоего недопарня в Китай сослал?       Сехун резко замолкает, накрывая рот ладонью. Юнги отводит взгляд и глубоко затягивается, поджимая потрескавшиеся губы. — Прости… Я не это имел в виду. — Я понял, что ты имел в виду.       Аргумент был вполне весомый для того, чтобы не участвовать в хулиганстве и более — остановить полностью готового пойти на риск младшего брата. Сехун трезво оценивал их возможности и здраво мыслил, зная, какие проблемы у них появятся в последствии, на кого свалят всю вину, без подробного разбора, и где окажется Юнги в итоге. Но смотреть на изнеможенное без еды и нормального сна брата было невыносимо. — Иди в дом. Я возьму всё нужное и ночью выйдем. Без меня ни шагу, понял?       Поднимая резкий взгляд, Юнги искренне удивляется, и, впервые за три недели, по-настоящему улыбается, поспешно кивая. Арматура остаётся у входа в гараж, сам он ждёт в гостиной комнате, убивая время за просмотром телепрограммы про диких животных, на минутку даже интересуется, кто победит в битве между акулой и медведем, как с верхнего этажа спускается Сехун, кидая на колени чёрную балаклаву, что вызывает смешок. — Если уж и творить херню, то качественно.       Юнги знал, как хорошо брат разбирается в автомобилях. Как может вскрыть и снять сигнализацию за кратчайшее время, как может бесшумно лишить средство передвижения покрышек, и перерезать тормоза в случае крайней необходимости. Таких необходимостей, к счастью, не было, но Юнги оставался уверенным — пошёл бы его брат на криминальную дорожку, цены бы ему не было. По крайней мере, до тех пор, пока его не поймали гос служащие или не лишили жизни собственные «коллеги». — Так, действуй быстро и не раздумывая, как только видим свет из окон, сразу по газам, окей? — Понял.       Автомобиль священника местной церкви стоял, припаркованный неподалеку у дома. Гаражом мужчина не обзаводился за безнадобностью, все вокруг знали, кому принадлежит машина и что будет, если на ней появится хоть одна царапина. Ни разу никто даже глаз на неё не осмелился положить. Юнги приятно стать первым.       Первый удар приходится в лобовое стекло. Мелкая паутинка расходится по всей поверхности, осколки распадаются фейерверком, и, ощутив прилив адреналина, Юнги вскакивает на капот, куда приземляется арматура со вторым ударом. Он не жалеет сил, готов был даже крикнуть от радости, если бы Сехун не попросил вести себя максимально тихо, насколько это возможно при сокрушении гнева на чужой автомобиль. Все стекла выбиты, Юнги собирается добраться до крыши и проткнуть шины колёс, но в доме, до которого совсем недавно юноша взглядом провожал предмет своего обожания, загорается свет. — Ходу! — шикает Сехун, хватая за рукав младшего брата и стаскивая его с несчастной машины.       Мужчина выбегает из дома в одном халате и тапочках, кричит угрозы и непотребства, что не подстать священнику, а два парня на всех парах уносятся вниз по улице, в противоположную сторону от своего собственного дома для отвода глаз, смеясь на ходу и оборачиваясь на раскрасневшееся от злобы лицо. Лёгкие неприятно обжигало из-за отсутствия кислорода, проскакивает мысль о завязке курить, но уже за вторым поворотом бег сбавляется на шаг, поняв, что преследования за ними нет. — Это было круто. Я почувствовал себя как будто в фильме. — Да уж, опасная беспечность — твое второе имя. — Какое тогда первое? — Отвага и слабоумие.       Юнги тихо смеётся, опуская голову, его поступок действительно походил на свершение человека, не далёкого умом, но внутри сосущий червь остановился, пусть и таким трудом. — Тебе стало легче? — искренне интересуется Сехун, подмечая расслабленную улыбку от брата. Тот одаривает многозначительным взглядом, снова ведёт плечами и глубоко вздыхает. — Да. Сейчас полегче.       Юнги начал спускаться на ужины к семье. Спустя целый месяц его отсутствия за общим столом, младшие и родители уже успели соскучиться, тихо радуясь маленькой победе. Сон не стабилизировался, но, по крайней мере, Юнги начал посещать консерваторию вновь, правда, за гитару не брался. Часто сидел в кабинете со старым фортепиано, не играя, лишь смотря на выцарапанное «Х+Ю» на внутренней стороне клапа. Следующей победой стал созвон по видеосвязи с Солли, что каждый день написывала тайком Сехуну, узнавая о состоянии младшего брата, а теперь не смогла сдержать слёз, увидев его воочию, пусть и через рябящую камеру. Хотелось разговаривать как раньше, обсуждать новинки в кинематографе и скандалы у айдолов, договориться на дистанционный просмотр дорамы, только вот диалог всё время сводился к одной теме, и Солли, и Юнги это понимал, разрешив молчаливым кивком всё же задать вопрос. — От Хосоки не было сообщений? — Нет.       Казалось бы, это всё, что нужно знать. Солли прочувствовала, как тяжело далось это «нет» для брата, и как он подавляет желание закрыть ноутбук и вернуться обратно в постель, отвернувшись лицом к стене. — Юнги, он обязательно вернётся. Сказал же, что вернётся. — Мгм.       Слабо верилось. На самом деле, Юнги давно потерялся в догадках и теориях, что самостоятельно выстраивал в поисках причины, почему от старшего нет хотя бы дозвона. Тогда бы он понял с первого раза — о нём не забыли, слова о возвращении всё ещё имеют вес, но сейчас с каждым днём всё труднее ждать и надеяться. — Может, он в монахи подался? Их там наголо бреют и телефоны запрещены. М?       Юнги только собирался опровергнуть эту версию, как в дверь комнаты раздаётся стук. Мама с разрешения от парня заглядывает, и сообщает неожиданную для юноши и девушки по видеосвязи новость — на его имя пришло письмо. — Мне письмо? Бумажное? — Самое бумажное, что только есть. Мне не отдают, сказали лично в твои руки.       Глаза расширяются, сердце ударяется с двойной скоростью, запуская усиленную пульсацию по венам, Юнги смотрит на изображение улыбающейся сестры, та выкидывает сразу «перезвони позже» и младший, кивая, сбрасывает, бегом спускаясь вниз. На пороге его встречает красноволосый юноша, совсем не похожий на курьера. Юнги обводит его скептическим взглядом, роняя улыбку, а следом упирается глазами в белый конверт в чужих руках. — Юнги? — Я. — Это тебе. От Хосоки.       Трясущимися руками Юнги забирает конверт. В строке получателя стоит его имя, но другой адрес, строка отправителя закрашена чёрным маркером. Вопросительный взгляд сразу же следует в лицо юноши. — Он отправил мне два письма. Одно для тебя, а во втором попросил меня замазать адрес и убедиться, что ты всё прочитаешь. — У тебя есть связь с ним? — Не-а. Но если честно, там было какое-то почтовое отделение Китая, так что, не думаю, что ты бы вышел на него даже с адресом.       Юнги готов был подтянуть хакерские навыки и найти Хосоки даже по обёртке от шоколада, небрежно брошенную мимо мусорного контейнера. Выйдя на улицу, он садится на одну из ступенек у выхода, раскрывая конверт и не думая о том, что незнакомец присаживается рядом, но в письмо не заглядывает, лишь дожидаясь по совести, пока получатель прочтёт его до конца.

«Здравствуй, мой дражайший друг! Так ведь принято начинать бумажные письма?.. Хах, прости, я никогда их не писал и даже не думал начинать, если честно.»

      Юнги усмехается. Он и сам получает подобное впервые.

«Если ты ещё не понял, это я :)

Но я попросил Ёнсу сказать, что письмо от меня, так что, проблем не должно возникнуть. Надеюсь, этот бестолочь донёс его и не прочитал сам. Ёнсу, если ты это читаешь, знай, что мои слова искренне и я правда считаю тебя бестолочью. С выздоровлением, кстати.»

      Покосившись на жующего травинку парня рядом, Юнги слегка ведёт бровями. Так вот как выглядит когда-то упомянутый в разговоре Ёнсу, сломавший руку из-за решившего поиграть в гонки с полицейскими парня.

«Ближе к делу… Юнги, я прошу тебя меня простить. Мне тяжело представить, каково тебе сейчас и что ты ощущал после нашего расставания, в особенности, не получая от меня никаких вестей. Мама рассказала мне, как на мой телефон приходили сообщения, звонки от твоего номера, но отец просто отключил его и вытащил симку.»

      Вот значит как. Хосоки его не игнорировал. Телефон ему просто не вернули.

«И я правда хотел связаться с тобой другим способом, хотел взять телефон у соседа по комнате и найти тебя в соц сетях, хотя знаю, что ты там редкий гость, попытался вспомнить твой номер, но когда мне, всё-таки, дали доступ и возможность тебе позвонить, я подумал… Нужно ли это?»

      Юнги сводит брови к переносице, от чего между ними образуется вертикальная морщинка, и закусывает щёку изнутри, с трудом решаясь читать дальше.

«Не пойми меня неправильно. Я очень скучаю по тебе и знаю, как ты скучаешь по мне. Но если я прерву обучение здесь — будет ещё хуже. Отец сделает всё, чтобы мы больше не встретились, а я женился на какой-нибудь девушке из приличной семьи и продолжил свой род.»

      От представления его Хосоки с какой-то там девушкой из «приличной» семьи сводило скулы. Он ревниво не допускал даже мысли о таком, собственнически допуская в пару к старшему только себя.

«Конечно, я не собираюсь заходить так далеко, чтобы пустить пыли в глаза отца и он немного остыл по отношению ко мне и к тебе. Но всё же, понадобится время, чтобы он успокоился и забыл. А за это время… Юнги, не жди меня.»

      Морщинка между бровей распрямляется, рваный выдох срывается с губ, заставляя Ёнсу повернуть голову заинтересованно, но Юнги не поясняет, бежит глазами дальше по строчкам.

«Я обязательно вернусь в родной город, но когда это будет? Как максимум, срок обучения, как минимум — пару месяцев подработки, чтобы купить билет. Стипендию тут, суки, не платят.»

      Глаза мокреют, уголки губ приподнимаются от мата в тексте письма, Юнги уверен, даже матерится Хосоки мило.

«Я просто хочу, чтобы ты был счастливым, Юнги. Мне безумно нравилось проводить с тобой время, прятаться от родителей и преподавателей в консерватории, отсчитывать минуты до следующей встречи, но, прошу, не делай то же самое сейчас. Продолжай жить счастливо без меня, не ожидай моего возвращения. Так будет проще.»

      Хочется опровергнуть его слова, закричать обратное настолько сильно, чтобы Хосоки, сидя там, в Китае, навострил ушки и услышал его слова абсолютно чётко без запинки. Но в какой-то мере он прав. Мама и Сехун говорили то же самое, психолог несколько сеансов просил отпустить и перестать терзать себя в ожиданиях, но послушать Юнги готов был только Хосоки.

«Я попросил Ёнсу замазать обратный адрес, чтобы у тебя не было соблазна написать мне ответное письмо. Очень хочу верить… Нет, я знаю, ты со всем справишься и вернёшься в свою обычную жизнь, как это было до встречи со мной. Только проследи теперь, чтобы те трое недомерков в консерватории больше ни над кем не издевались, хорошо?»

— Хорошо… — тихо отвечает вслух Юнги, во второй раз привлекая внимание заскучавшего парня со стороны.

«Спасибо за те прекрасные дни, что ты мне подарил. За то, что показал, как любить и перетерпел все этапы отрицания и моих к тебе чувств. Они были по-настоящему искренние, хотя бы потому, что подобное я испытывал впервые х)»

— Глупый, за что благодарить то… — Ёнсу усмехается, услышав еле разборчивый шёпот юноши, и всё ещё держится, чтобы не заглянуть через чужое плечо.

«Как ни странно, пусть мы и попрощались, но делать это как надо я так и не научился. Может, закончить письмо на таких словах? Хах. В общем… Спасибо ещё раз. И ещё раз прости. Не забрасывай гитару! А когда мы встретимся вновь — вместе послушаем Небеси)»

      На последних словах юноша замечает волны на бумаге, такие появляются обычно, если на бумагу плеснуть немного воды, но здесь пятна всего в двух местах, округлые, с потекшими слабо под собой чернилами, какие бывают от слёз.       Юнги ещё раз пробегается глазами по последним строчкам, ощущая, как долго они писались, как дрожала рука, как почерк сменился с размеренного и аккуратного на быстрый и дёрганный. Сгибая письмо пополам, юноша зарывается пальцами в волосы с шумным вздохом, запоздало замечая на обратной стороне ещё несколько строк.

«Мама рассказала про машину отца.

Лучше не подвергай себя опасности, мой хулиган)»

      Щёки заливаются пунцовой краской, смущённая улыбка оказывается спрятанной в предплечье, а Ёнсу, заметив окончание чтения, встаёт с места, спускаясь со ступенек. — Ну, что там? Жив-здоров? — Ёнсу, да?       Красноволосый кивает, совсем не удивившись улыбке юноши, оставшегося сидеть на ступеньке. Юнги хотел бы поделиться со всем, обсудить прочитанное и облегчённо выдохнуть, возможно, попросить юношу скооперироваться и найти адрес, куда можно отправить ответное письмо, но оседает в своих мыслях. Хосоки попросил не делать этого.       Ёнсу нестерпимо ждёт ответа, подзывая парня по имени, возвращая из задумчивости. Юнги поднимает голову, щурится от закатного солнца, посылающее последние лучи сегодняшнего дня и решает, какая информация будет важнее для парня. — Он сказал, что ты бестолочь. — Я? Чего это? Совсем охренел? — Юнги смеётся с комичного выражения лица и возмущения юноши, с того, как щёки его становятся под цвет волос. — Вот так и помогай людям! Хрен я ему ещё раз соглашусь помочь!       С приглушенным смехом и письмом в руке Юнги возвращается домой. Минует с улыбкой маму, кратко оповещая, что всё хорошо, поднимается в комнату, где звонит сестре и глупо улыбается какие-то минуты, пока та выстраивает предположения. — Он приедет? Вернётся? — Нет, — лёгко отвечает младший, вгоняя в непонимание по ту сторону экрана девушку. — Но всё будет хорошо.       Солли вопросительно выгибает бровь, не получив развернутого ответа. После разговора письмо уходит обратно в конверт и ящик, приминаясь некоторыми учебниками и письменными принадлежностями. На следующий день Юнги плотно забивает своё время учёбой и родными людьми, а вечером берётся за гитару, сдувая с неё пыль, что успела образоваться за такое долгое и мучительно пережитое время.