Во имя отца и сына

— Здесь сто пятьдесят тысяч вон. После ночи получишь ещё столько же, если всё пройдёт без проблем. — Могут быть проблемы?       Высокорослый тучный мужчина оборачивается на юношу на переднем сиденье автомобиля в паре метров. Тот низко опускает подбородок, прикрывая бритую голову капюшоном куртки, и вжимается в кресло, отворачиваясь к окну. Девушка, стоящая рядом с мужчиной, вежливо прокашливается и вскидывает брови, ожидая ответа. — Могут быть. Но в этом и есть твоя задача — решить их.       Девушка забирает сложенные купюры из руки мужчины. Кратко улыбается и стучит каблуками ко входу в здание.       Хосок осматривает комнату мотеля с явно не новым ремонтом. Отклеивающийся кусок плинтуса под потолком похож на нервную систему парня — держится на том же честном слове, норовя свалиться к полу. Пошарпанное кресло неприятно ощущается под кожей, единственное, куда не страшно урониться без угрозы подхватить вирус — кровать. Та скрипит под телом присевшего на край Хосока. Он не смотрит на девушку, остановившуюся в проходе к ванной комнате, но ощущает на себе её взгляд. Долгий, изучающий сгорбленную спину и белую рубашку, смятую на рукавах. — Я приму душ и присоединюсь к тебе. Можешь пока раздеваться.       Хосоку не хотелось ни раздеваться, ни находиться здесь. Застоявшийся запах табака въелся в стены комнаты и черепной коробки, ком подступал к горлу, перед глазами мозолила дверь — выход из злосчастного помещения, в которое он попал под натиском отца. Тот сейчас ожидает в машине на городской парковке и, скорее всего, не думает ни о чём похожем, что гложет юношу. — Что ж… Ты не особо расторопный, как я посмотрю. Любишь медленно?       Шум воды из ванной комнаты прекратился, Хосок даже этого не заметил, пялясь в дверь, но не рискуя сделать и шагу к ней. Женская рука коснулась плеча, колено упёрлось в матрас между ногами юноши, заставляя его отсесть дальше от края и вскинуть растерянный взгляд на девушку. Короткие светлые волосы, выжженные осветлителем, пышные ресницы, красная помада на губах. Длинные серьги, должно быть, тяжёлые, мочки ушей чуть оттягивают вниз. Девушка улыбается, когда взгляд юноши скользит дальше по шее, останавливается на груди. Хосок замечает серебряный церковный крестик. — Нравится? — свободная рука проходится по туго затянутому корсету, приподнимающий грудь. Ниже лишь бельё и неровный, уже сходящий с кожи загар. — Разрешу потрогать, если будешь послушным мальчиком.       Хосок молчит. Сглатывает образовавшуюся слюну, вяжущую язык, опускает взгляд вниз, стараясь не столкнуться им с девушкой и взять себя в руки во время судорожного вздоха. Тонкие пальцы мягко толкают в грудь — Хосок послушно падает спиной на кровать. — Как твоё имя?       Ласковый голос, мурчащий тембр, осторожные, но упорные касания до груди и торса, девушка уже выполняет свою работу, данную ей на эту ночь на окраине города в дешёвом забытом Богом мотеле. Здесь о них точно не узнает никто из знакомых, не увидет и не пойдут сплетни. — Хосок, — юноша смелеет и сглатывает ещё раз, поднимая глаза на лицо девушки. — А тебя как зовут? — М-м… Можешь называть, как захочешь. Могу стать кем-то из студенток… Или преподавательниц? — пытаясь угадать, девушка склоняется к шее, оставляя след красной помады под челюстью. — Или может, даже мамой?       Хосок морщится, отворачивает голову и с силой зажмуривается, подавляя тошноту. Его грудь часто вздымается, нос щиплет от приторного запаха геля для душа вперемешку с табаком, глаза мокреют. Девушка вздыхает, садясь на его бёдра. — Юна. Можешь звать меня так.       Дыхание чуть смиряется. Руки холодеют и мокрые от пота ладони Хосок прикладывает к простыне, незаметно вытирая. Поджимая губы, кусает нижнюю изнутри, слабо кивая. — Приятно познакомиться, Юна. — Ага, — скептически произносит та в ответ. — Мне тоже.       Слезая с парня спустя несколько секунд натяжного молчания, Юна отходит к зеркалу, поправляя помаду и волосы. Хосок бросает на неё быстрый короткий взгляд, приподнимаясь на локтях. План побега снова вступает в силу, как возможный к реализации. — Снимай штаны. Чем раньше начнём, тем раньше закончим. У меня, кроме тебя, ещё клиенты есть, не будем тратить время.       Точно. У девушки полно своих дел, а Хосок только оттягивает неизбежное своими нервами и «психами», как назвал бы это отец. Часто кивая, юноша судорожно стягивает брюки, со второго раза справляясь с ремнём, через голову стаскивает рубашку и ложится на кровать к изголовью, осматривая собственные лодыжки. Юна ведёт бровью, повернувшись к нему, глубоко вздыхает и снова натягивает улыбку, возвращаясь к кровати. По-кошачьи, сначала слева, а потом справа переступает руками по обе стороны от тела юноши, подкрадываясь всё ближе к лицу, пока не возвышается, удобно оседлав оголённые бёдра. — У тебя уже был опыт, когда девушка сверху?       Хосок кратко качает головой. — Некоторым это особо нравится. Тебе ничего не нужно будет делать, я всё сделаю сама. Просто лежи и наслаждайся.       Юна опускается к шее. Покрывает кожу поцелуями-бабочками, едва ли оставляя красные следы. Спускается к ключицам, к напряжённой груди и торсу, оглаживая ладонями бока и тазовые косточки. А когда задевает край белья, Хосок откидывает голову назад, надламывая брови. Крепко стискивая зубы, ощущает, как ткань покидает его тело и, хватаясь за плечи девушки, отталкивает её от себя, сам же отпрыгивает с кровати, прикрываясь схваченной рубашкой. — Эй! В чём дело? — милое личико хмурится в недовольной гримасе, девушка поправляет взлохмаченные волосы. — Я… Прости, я не могу. Я не хочу… — Чего не хочешь? Твой отец заплатил мне за целую ночь, — осматривая парня в поисках ответа, Юна поднимается с кровати, становясь напротив. — Я не хочу заниматься сексом с кем-то, вроде тебя. — Что, блять?       Упираясь руками в бока, Юна приподнимает уголок брови и долго смотрит на замолчавшего Хосока. Взяв его брюки с кровати, кидает в парня, сразу же указывая на дверь. — Давай-ка ты свалишь отсюда. — Нет, Юна, я не то имел в виду… — Вали, говорю.       Подходя к юноше, разворачивает его за плечи и толкает в спину к двери, которую сама же и открывает. Хосок выскакивает за порог, держа в куче свои вещи. Оказавшись на огороженной перилами открытой лестничной площадке в одних носках и нижнем белье, вздрагивает от холодного ветра, оборачиваясь на закрывшуюся перед носом дверь.       Вот он и за ней. На свободе, на свежем воздухе, а не внутри прокуренной комнаты с сомнительным прошлым. Накидывая рубашку на плечи, Хосок смотрит через перила вниз, на автомобиль отца. Его там не видно, но машина всё ещё стоит, а значит, и отец терпеливо ждёт. Он не может сейчас уйти. Отец не позволит уехать отсюда без выполненного дела. — Э-эй… Юна-а…       Шкрябаясь в дверь, Хосок переступает с ноги на ногу от холода, то и дело оборачиваясь, чтобы его никто не услышал. За дверью молчат. — Юна, впусти, пожалуйста… Ты не так всё поняла, я объясню…       Слыша тихие, но торопливые шаги, Хосок выдыхает, когда дверь открывается и с серьёзным видом девушка облокачивается рукой на дверной косяк, хмыкая на внешний вид юноши. Выглядит он, должно быть, жалко. — У тебя есть две минуты.       Кивнув, Хосок вновь ныряет в застоявшееся тепло, вздрагивая от хлопка за спиной. Оставляет брюки на кресле, торопливо стягивает вновь рубашку и стеснительно садится на край кровати, пока Юна отходит к зеркалу, подкрашивая губы. — Мой отец, он… Он увидел мою переписку с… — каждое слово даётся с трудом. Ком в горле словно состоит из множества тонких иголок, пронизывающих моральной болью изнутри. Юна заинтересованно оборачивается. — С одним парнем.       Склоняя голову на бок, девушка наблюдает, как Хосок прикладывает тыльную сторону ладони к глазам, стараясь подобрать влагу как можно тише и незаметнее. — Я старался скрыть его, нас с ним, но в один момент просто забылся и… Оступился.       Голос дрожит, сипит и звучит совсем не так, каким его привыкли слышать окружающие юношу. Юна не слышала его ранее, его — весёлого и счастливого, беззаботного и местами громкого, ласкового и нежного, но уверена, что то, что слышит сейчас — нетипично для юноши. — Отец отправит меня в религиозный институт в Китай, чтобы я… Одумался, избавился от этого. И к тебе отправил за тем же. Чтобы ты… Исправила меня.       Юна вздыхает чуть тише и спокойнее, чем сам Хосок. Тот вытирает лицо руками, откидывает голову назад и заползает на кровать, возвращаясь в положение лёжа у изголовья. — Давай просто сделаем это. Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.       Хосок закрывает глаза в ожидании, крепко сжимая губы и челюсти. Пальцы его мелко подрагивают, как и ресницы, лёгкие всё ещё провоцируют частое вздымание грудной клетки. Юна собирает его вещи и снова кидает в ноги парня, провоцируя открыть глаза. — Я проголодалась, — накидывая на себя длинное пальто, застёгивает пуговицы до середины. Хосок смотрит с непониманием. — Ты не голоден?       Круглосуточный магазин в нескольких минутах от мотеля практически пустует. В след Юне смотрит лишь средних лет женщина и подросток, на которых та даже не оборачивается, задумчиво рассматривая стеллажи с закусками. — Возьмём чипсов или что-нибудь сладкое? — Сладкое. — Неплохой выбор.       На полках с порционными десертами выбор падает на желе разных видов. Юна выбирает для себя и ожидающе смотрит на Хосока, пока тот бегает взглядом от одного к другому. — У нас тут есть с абрикосом, клубникой и виноградом. Какое предпочитаешь? — Виноград, думаю. — Отлично, — забирая нужную сладость, Юна тормозит и поворачивается к юноше. — Ты выбрал виноград. Как давно тебе нравится виноград? — Не знаю… С детства? — Хосок слабо хмурится и ведёт плечами, глядя на желе в чужих руках. — А если кто-то скажет, что он против того, что тебе нравится виноград, тебе перестанет нравится виноград?       Хосок глуповато хлопает глазами. Юна вздыхает, слабо качая головой, и жестом зовёт дальше, к разделу с напитками.       Возвращаться обратно в мотель вслед за Юной под стук её каблуков и надзором сонного взгляда отца сквозь стекло автомобиля чувствовалось, как вина за содеянное догоняет со спины. Хосок низко опустил голову, на всякий случай спрятав подбородок в воротник куртки под предлогом холодного ветра, когда девушка оборачивается через плечо. Юна читает его, как проповедник Библию. Отправляет вверх по лестнице, а сама демонстративно достаёт сигарету, оставаясь на перекур.       Хосок не видит, как девушка садится в машину его отца. Не видит её лаконичной, дежурной улыбки и не слышит разговора, в котором отец не собирается принимать участие, но Юна выводит на подробности. — Для чего он здесь? — Я сказал всё, что тебе нужно знать. Парню двадцать лет, он до сих пор в мальчишках ходит. — И поэтому вы решили обратиться ко мне? Не считаете, что он должен сам выбрать себе партнёра на первый раз?       Дым стремится в окно, но всё равно попадает в салон, оседая на бардачке и креслах. Мужчина сдерживается, чтобы пренебрежительно не поморщиться, это видно по напряжённым скулам и строгому взгляду, из-за которого могут появиться сомнения в отсутствии суперспособностей стрелять лазером из глаз у простых смертных людей. Но и Юна ему не уступает, не отводит взгляд. — Мне лучше знать, кто ему нужен. Юные леди сейчас не хуже проституток. — Извините? — Юна деликатно поправила волосы, склоняя голову на бок. Мужчина отвёл взгляд, намекая на конец разговора. Пепел падает на край кресла, девушка прокашливается, выкидывая сигарету в окно. — Ему не нужна девушка. — Ты должна это исправить. — Я не могу исправить то, что в порядке, — с нажимом голос звучит громче голоса собеседника. По его лицу без слов понятно о состоявшемся неизменном мнении. Юна глубоко вздыхает. — Я сделаю всё, что нужно.       Юна смотрит в сторону комнаты, где у перил, облокотившись на них руками, ожидает Хосок. Краткая улыбка трогает уголки губ, девушка быстро косится на мужчину, чтобы тот не заметил появившейся внезапно слабости, и выходит из автомобиля, торопясь попасть обратно в комнату. — Значит, тебе мальчики нравятся?       Пальто и куртка теплеют на кресле, Хосок отогревает руки между коленями, пока Юна разбирается с упаковкой соков и желе, присаживаясь рядом на кровать. Юноша неоднозначно ведёт плечами. — Я не до конца понял. — Хорошо. Кого бы тебе хотелось поцеловать? — Я целовался только с одним человеком… — Вопрос не в этом.       Закусывая щеку изнутри, Хосок слабеет в осанке и поджимает ноги под себя, полностью забираясь на кровать. Озадаченный, но сверкающий явным смущением взгляд направлен в складки от тел на постели, губы тянутся в улыбке. — Я хотел бы поцеловать его снова. Он делает это так аккуратно и каждый раз страшно, что кто-то увидит… То есть, делал…       Так и не подняв взгляд на девушку, Хосок не видит её смягчившегося взгляда. Скромно забирает виноградное желе в виде полусферы, замечая в нём своё смутное зеленоватое отражение с расплывчатыми границами. Постель шуршит — Юна подсаживается ближе, прижимая колени к груди. — Как его зовут? — Юнги… Его зовут Юнги.       Хосок тихо усмехается, вспоминая их официальное знакомство. Улыбается и Юна, тоскливо, с неким сожалением и преодолевая желание положить на плечо парня руку, чтобы притянуть в крепкие поддерживающие объятия. Движение руки заканчивается на желе, которое девушка направляет ко рту для первого укуса. — Значит, Юнги… Расскажешь про него?       Хосок удивлённо вскидывает голову. Рассматривает неподдельно заинтересованное лицо девушки и с улыбкой располагается удобнее, раздумывая, с чего начать. А Юна помогает наводящими вопросами.       Хосок рассказал всё, что знал, всё, что успел узнать. О трёх свиданиях с подробностями в каждом; о фотографии из фотобудки, которую успел вытащить из книги, когда отец начал проверку комнаты, превращая всё в бардак, который Хосок убирал пару часов; о игре на расстроенном фортепиано, у которого они часто встречались, ведь это место было единственным, где кроме них двоих больше никого не будет. Рассказал даже о страсти младшего к сладкому молоку, нелюбви к пудингам и яблокам, такой же беспричинной, как и любви к самому Хосоку. — Он говорит, что ему нравятся мои волосы, — Хосок рефлекторно проводит ладонью по короткому сбритому ёжику, огорчённо вздыхая. — Отец сбрил их, когда увидел переписку. — Ты очень красивый парень, Хосок. Как снаружи, так и внутри, — Юна подбирает ладонь юноши с его колен, крепко сжимая пальцы. — Я не думаю, что отсутствие кудряшек поменяет чувства Юнги к тебе. — Да, — Хосок утвердительно кивает, хмыкнув. — Но я всё равно уеду и мы… Вряд ли когда-то встретимся. Пять лет это много. Сможет ли он…       В дверь раздаётся стук. Юна отдёргивает руку и бросает взгляд на испуганно замеревшего Хосока, командуя ему снять рубашку и лечь под одеяло. Тот сгребает сладости в сторону, наспех стягивает верхнюю часть одежды, пластается на кровати, пока Юна встрёпывает волосы. — Как я выгляжу? — поправив грудь в корсете, наспех спрашивает девушка, стоя напротив кровати. — Ам… Мило, — криво улыбается Хосок. — Да, — на выдохе заключает Юна. — Ты точно гей.       Хосок сконфуженно опускает взгляд, пока девушка открывает дверь наполовину, преграждая вход рукой и с неким вызовом смотря на мужчину за порогом. Тот бегло осматривает подтянутое тело, заглядывает за плечо, находя взглядом сына. — Время поджимает… Скоро вы закончите?       Юна усмехается, касаясь языком щеки изнутри. Закатывает глаза и неторопливо оборачивается на молчаливого Хосока, а потом снова на мужчину, складывая руки под грудью. — Вы заплатили мне за всю ночь. В чём проблема? — Я рассчитывал уехать быстрее. Утром у нас самолёт. — Я не думаю, что он ещё закончил. Верно, Хосок?       Юна облокачивается на дверной косяк плечом, позволяя Хосоку чётче разглядеть отца. Юноша поджимает ноги под одеяло, пряча стопы в носках и края брюк. Отец приподнимает внешний уголок брови, смотря на сына. — Ам… Да, отец. Я думаю, нам нужно ещё время.       Мужчина проходится взглядом по комнате. Замечает открытую упаковку сока на прикроватной тумбочке и там же не использованный запечатанный презерватив. Юна хватается за дверь, закрывая собой обзор. — Прошу нам не мешать, дело тонкое. — Кхм, сын, я буду в машине! — успевает бросить отец прежде, чем Юна захлопывает перед его носом дверь.       Юна выдыхает, Хосок расслабленно улыбается, когда девушка возвращается на постель с целью продолжить разговор.       Вылет в восемь утра. Разговор длился до шести и к этому времени Хосока откровенно клонило в сон. Он лежал с закрытыми глазами на подушке рядом с лицом Юны, пока та наманикюренными ноготками бережно почёсывала за ушами. Сейчас, умиротворённое, спокойное лицо Хосока отличалось от того, что девушка видела в первые минуты их встречи. Испуганного, неуверенного, сдерживающего слёзы, поломанного. Хосок поломан, но не испорчен, как утверждает его отец — Юна в этом уверена. — Хосок, — тихо зовёт девушка шёпотом, склоняясь над телом парня, стоя в пальто. Юноша мычит сквозь сон, слабо приподнимая брови, но не открывая глаз. — Послушай, что я скажу, ладно?       В том же сне Хосок слабо реагирует на голос, снова утвердительно мычит, не шевелясь. Девушка поправляет одеяло на его плечах. — Найди Юнги, как только будет возможность. Возвращайся к нему. Он тебя дождётся.       Юна не знала Юнги, но, послушав Хосока на протяжении всей ночи, словно познакомилась с причиной учащённого юношеского пульса лично. Хосок слабо приподнимает уголки губ, услышав полюбившееся имя. Юна склоняется к макушке, оставляя невесомый поцелуй. — Тебя не нужно исправлять. Ты в порядке, Хосок.       Он не реагирует на стук каблуков и закрытую дверь, продолжая бродить по сну. Подкуривая сигарету, Юна уходит к припаркованному автомобилю, стучит в окно, пробуждая заснувшего внутри мужчину, и тянет руку для получения второй части оплаты. — Как всё прошло? — мужчина держит свёрнутые купюры, не торопясь их отдавать. Юна дежурно улыбается. — Я сделала всё, что ему нужно было.       Выдыхая дым в лицо мужчины, забирает деньги из ослабившейся хватки пальцев и скрывается с поля зрения в лучах рассвета.

* * *

      Каждое утро Хосок просыпается с мыслями, полными надежды: сегодня будет не как вчера. Каждое утро он тщательно умывается, причёсывает кудрявые волосы, улыбается своему отражению, завтракает и перед уходом целует маму в щёку, громко прощаясь до тех самых пор, пока не выйдет с территории дома. Каждое утро он пропускает рейсовый автобус, прогуливаясь до консерватории пешком, наслаждается джазовой импровизацией в наушниках и заглядывает в недовольные лица прохожих. Каждое утро было похоже на предыдущее. Пока не появился он.       Юнги стал глотком свежего воздуха, ворвавшись через форточку в плотно запертую тёмную комнату сознания Хосока. За собой принёс свет, тепло и совершенно новый взгляд на жизнь. После его появления теперь кажется, что раньше Хосок и не жил вовсе. Автономно выполнял свою обязанность перед родителями — прилежно учился и был послушным, удобным сыном, не имеющий собственного голоса. Юнги вырвал Хосока из «заботливого» родительского гнезда и выкинул в воздух с целью научить летать, но, что было самым главным, всё время полёта находился рядом, не позволяя упасть.       Но Хосок всё же упал. А боль его распалялась с такой силой, словно всё тело изнутри обожгло кипятком, без возможности охладиться. Хосок никогда не испытывал настолько сильной обиды от утраты — она не позволяла есть, спать, постоянно, словно издеваясь, показывала юноше картинки из счастливого прошлого, совсем недавнего, в котором он в свободном полёте, а рядом Юнги, держит за руку. Но, видимо, держал недостаточно крепко.       Хосок мог бы обвинять младшего. И в порыве эмоций, выплёскивая те на подушку в комнате общежития, пока соседа по комнате не было, серьёзно обижался на Юнги. За то, что не остановил, за то, что не препятствовал, за то, что не удержал. Пух от подушки летал по комнате, в нём Хосок видел перья собственных обрезанных отцом крыльев, и с каждым пером, опускающимся на пол, медленно успокаивался, оседая к ним же с блеклой надеждой всё исправить. Но, как была поломана подушка, стал поломан и он сам, а починить юноша даже не пытался — попытка залечить свежие, ещё открытые раны усугубила бы положение.       Так он и начал жить здесь, в Китае, в тесной комнате общежития от религиозного института, который по каким-то «своим» связям нашёл отец. Первое время Хосок переживал, боялся и откровенно отрицал происходящее, люди в длинных одеяниях и церковные песнопения снились ему в кошмаре перед приездом в институт, но, столкнувшись в коридоре со своим соседом по комнате, с которым будет числиться в одной группе, все переживания юноши в миг покинули бритую голову.       Юквон был эпатажным корейцем одногодкой, необычным, как назвали бы его родители Юнги. Фиолетовые косички, а может быть, своеобразные дреды (Хосок не очень разбирался в этом) чаще всего были собраны в гульку на макушку, реже — болтались вокруг точённого лица забавной карэшкой и совсем не подходили под образ святого мальчика. Взгляд у парня совершенно ледяной и обескураживающий, но, стоило ему открыть рот, вылетал из него, в основном, смех. Улыбку Юквона Хосок привык видеть первым делом с утра, как только открывал глаза — казалось, что сосед по комнате совсем не спит, при этом всегда выглядит бодрым, но синяки под глазами, будто юноша всю ночь марафонил по киберспорту, напоминали, что Юквон всё ещё человек, а не новая модель Детроидных роботов. Это расслабляло с первых дней и помогало ощущать себя не в тюрьме, пусть до конца мыслей о своём религиозном заключении и не развевало. — Ты чего валяешься? Пара через десять минут.       Хосок сам опаздывал, пусть общежитие и было в двух минутах ходьбы от института, но сборы его выглядели крайне медленными. Юквон жалобно простонал в подушку, лениво вскидывая руку над головой. — Там физ-ра первая. Нахер надо?       Юноша кратковременно задумывается, разглядывая забавный принт пижамы на заднице соседа по комнате, и снимает с шеи галстук, чтобы спокойно упасть прямиком в рубашке обратно в свою не отличающуюся мягкостью кровать. Юквон лениво поворачивает голову в сторону парня и расплывается в довольной улыбке. — Правильно, дружище. Нахер не надо.       Политика Юквона, как и взгляды на жизнь, просты до безобразия. Для него нет ничего серьёзного или нерешаемого, а спустя пару месяцев, узнав часть истории Хосока, как-то слишком легкомысленно улыбнулся, что сам Хосок изначально воспринял за обесценивание и заподозрил парня в абсолютном непонимании. Что он, никогда ни с кем не встречался? Не влюблялся до потери головы, не стремился оказаться ближе к человеку в любое удобное время? Сам не подстраивал это самое время, сбегая от учёбы и обязанностей? О, нет, Юквон влюблялся, и было это так, что Хосоку ещё повезло с Юнги, ибо влюблённость его соседа по комнате оказалась абсолютно не обоюдной и жестоким способом отвергнутой. В следствие чего он теперь вынужден делить с бритоголовым одну комнату, отправленный родителями на исправление и наставление на путь истинный, а причиной всему служит одна, не менее простая, чем сам юноша, причина — наркотики.       С запрещёнными веществами Хосоку ещё никогда не приходилось сталкиваться. Но после того, как Юквон просветил его во все тонкости за ночным разговором по душам, вдруг осознал — их религиозный институт пропитан всеми созданными людьми препаратами вплоть до стен. Снаружи — это храм знаний под покровительством чуть ли не самого Бога, а внутри всё сгнило, поломано и провоняло отчаянием. Отец бы ни за что не отправил Хосока сюда, знай он всю суть. Но, с другой стороны, это открыло для юноши незаметную изначально занавеску — отцу вряд ли было дело, куда именно сослать сына.       После того, как Хосоку открылись некоторые карты за этим покерным столом жизни, на учёбу ему стало откровенно наплевать. До скрежета в грудной клетке он начинал скучать по консерватории, ставшей ему привычно родной и приятной, по знакомым лицам преподавателей, по спокойному кафетерию, где можно было и поесть и уделить некоторое время на сон, по кабинету с расстроенным фортепиано, да и по музыке в целом. Ему нравилось учиться, лекции и домашка не приносили трудностей и не навевали желание всё бросить и лениться целыми днями, а здесь, в институте, Хосок даже не знал, на кого он учится. Религиоведение? Священник, по стопам отца? Хосок не был уверен, что для того, чтобы трудиться в церкви, вообще нужно образование. И знать этого, если честно, не хотел.       Но больше всего он скучал по Юнги. Восседая однажды над письменным столом в полумраке и под тихое сопение заснувшего Юквона, Хосок голову ломал над письмом, которое собирался сентиментально адресовать парню. Своему парню. Были ли они в отношениях до сих пор? Хосок сомневался, но на всякий случай мысленно подготовил эту непростую фразу, если вдруг кто-то спросит про фотографии из фотобудки, приклеенные над его кроватью.       Делясь откровенностью в письме о том, как ему искренне нравилось проводить время с Юнги, Хосок автоматически воссоздавал что-то подобное и сейчас. Сбегать с неинтересных лекций и ненужных теорий было бы куда веселее с Юнги. А прятаться сейчас и не пришлось бы вовсе, ведь родители далеко, и уговорить Юквона освободить им комнату на пару часиков не составило бы труда. Вместе с Юнги они покорили бы весь город, нашли новые места, которые посещали бы чаще всего, может, в одном из кафе их бы запомнили сотрудники, как самую милую парочку за всё время, а сами парни не думали о времени и наслаждались друг другом день изо дня без возможности выгореть. Они распланировали бы общее будущее, в котором у них есть большой дом и, возможно, даже ребёнок, вместе занимались музыкой и на зло не только обществу, но и всему миру, просто были рядом друг с другом. Но Юнги рядом нет, а на письмо капают крупные слёзы — Хосок откладывает его, чтобы не испортить.

      Прошло около года, когда волосы начали отрастать. Хосок уже привык к постоянному холоду и отмороженным ушам, которые забавно загибались под шапкой, от чего Юквон всегда смеялся, шуточно сравнивая соседа по комнате с маргиналами в соседнем районе. Хосок не обижался, предлагал даже сойти за своих, чтобы хоть как-то развеяться, с подобной компанией явно серые будни стали бы ярче. Забить на учёбу не получалось — отец ежемесячно требовал от курирующего группу Хосока преподавателя отчёт об его успеваемости, угрожал приехать и самолично посмотреть «как идут дела», но угрозы оставались лишь угрозами, Хосок знал, что его предок не оставит приевшуюся церковь и не поедет в Китай, чтобы на отпрыска полюбоваться. Потому мог спокойно пренебрегать внешним видом — забыл про выглаженные брюки, сменив их на удобные джинсы или растянутые спортивки, и тонул в оверсайз толстовках, те ему пришлись особо по душе за счёт капюшонов, удобно скрывающих короткие волосы. Смотреть на себя в зеркало всё ещё вызывало некое отвращение. — Боже, ни за что не вернусь к Юнги с этим гнездом на голове… — У тебя есть ещё несколько лет, отрастут. Если не сорвёшься и снова не срежешь.       Юквон без особого интереса наблюдает за рассматривающим себя в зеркале соседом, и мысленно для себя подмечает — не срежет. Терпения у этого парня точно хватит, хватило ведь для того, чтобы вытерпеть гнёт отца столько лет. — А хочешь, я в поддержку тебе тоже налысо побреюсь? Как больных раком поддерживают, — Хосок скептически косится на улыбающегося парня, хмыкая в ответ. — Не надо. Я ведь не больной. — На го-ло-ву, — Юквон стучит указательным пальцем по своему виску. — Раз решил вернуться к своему спустя столько лет. Я бы потратил время на поиски кого получше. — Даже пытаться не буду, — Хосок вздыхает, тоскливо улыбаясь отражению. — Лучше его точно не найти. — Больной.       Юквон не был злым. Слова его могли сойти за оскорбления, но произносил он их с такой лёгкостью и безмятежностью, что Хосок не мог воспринимать даже самую нецензурную брань за грубость. — Слушай, у тебя ведь завтра выходной? — сосед по комнате поднимается со своей кровати, чтобы перекочевать на постель Хосока, прижимая его к стенке. — Сходишь со мной на рейв? Местные китайцы возомнили себя американцами и устраивают вечеринку у бассейна. Можем искупаться.       Хосок нервно вздрагивает, то ли от упоминания воды, то ли от тесного контакта с соседом, что облокачивается предплечьем о его спокойно лежащее бедро. Вечеринки он всё ещё не понимал и страсти к ним не питал. А к китайцам тем более, общаться с ними мог, но подсознательно винил их в собственном нахождении здесь. Конечно, азиатский народ не был виноват в его ссылке на их родину, но Хосоку так было мысленно спокойнее. Да и отдохнуть от подработки хотелось. — Точно без купаний. Я с водой не очень. — Это после того, как тебя чуть в фонтане не утопили?       Слова слетают с юношеских губ, как самоубийца с крыши. Хосок морщит нос, упорно смотря в лицо Юквона, его же глаза направлены в потолок, но кажется, что видит он гораздо дальше, пересчитывая звёзды. — В том числе. Не хочу снова с кем-то повздорить и быть жертвой китайской институтской мафии.       Юквон несдержанно прыскает, опуская подбородок. Хосок расслабленно поднимается с бледной улыбкой на позитивную реакцию своей недошутки, вытаскивает ноги из-под тела соседа, чтобы настроить личные границы между ними. — Ты прав, некоторые кадры похожи на тех, кто может тебя затопить. Но, скажу по секрету, одному ты приглянулся. Он, конечно, не глава баскетбольной команды и не самый крутой парень в институте, но, может, это поможет вам подружиться?       Друзья Хосоку, как будто бы, не нужны были. Он выявил для себя основную цель — возвращение к Юнги, а для её достижения другие цели, второстепенные, но обязательные, без их осуществления не получится достигнуть и самой главной. Потому, всё лишнее Хосок предпочёл убрать, и заведение новых знакомств и друзей входили в список ненужного. — Мне хватает тебя, Юки.       Подобным уменьшительно-ласкательным именем Хосок называл парня при особом настрое на доверие. А доверие Юквон к себе вызывал. Пусть он был ветреным и достаточно нетипичным, но явно не треплом, что мог сдать все секреты любому встречному. Более того, Хосок как-то застал, как Юки ругается на одну китаянку из их группы, доказывает, что она лезет не в своё дело и чтобы забыла о всех намерениях, а ведь девушка всего лишь хотела попросить у него сотовый номер Хосока. Кудрявый тогда в искреннем изумлении поинтересовался причиной такого порыва эмоций от часто весёлого парня. А Юки ответил просто — ему не понравился её макияж, слишком вульгарный. Номер телефона у девушки так и не появился. — Как мило с твоей стороны. Но я всё же хочу, чтобы ты составил мне компанию. Мой автопилот шалит, хотелось бы проснуться утром в своей кровати, а не луже блевотни.       Хосок со свистом выдыхает через нос, отворачивая голову к фотографии из фотобудки, приклеенной на скотч к стене. Её однотонность и серость напоминала туман, по которому можно гулять часами, сутками, так и не находя выход, и Хосок гуляет, возвращаясь лишь к одному ориентиру — их с Юнги лицам на глянцевой поверхности фотобумаги.       То, что местные возомнили себя «крутыми подростками» из сериалов Диснея годов эдак нулевых заметно невооружённым взглядом. Джинсы с заниженной талией на девушках вводили Хосока в некий ступор, где-то он мог разглядеть татуировки, явно сделанные в тайне от консервативных родителей, где-то откровенно край нижнего кружевного белья, натянутого специально повыше, так оно играет роль распущенного хвоста у павлинов. Хосок откровенно не понимал, о какой «Стейси» идёт речь практически во всех расформировавшихся группах подростков, кто такой «Джереми» и почему все резко стали против брокколи и родителей, то и дело заливаясь смехом и дешёвым алкоголем из красных пластиковых стаканчиков. Он так и остался бы стоять на улице неподалёку от входа в двухэтажный дом, если бы Юки не потянул за локоть внутрь. — Кто такая Стейси? — У них сейчас тренд такой. Забей, лучше не вникать, логика здесь отсутствует, на трезвую не понять.       Последний раз Хосок пил с Юнги. Хотел бы, чтобы тот раз был последним, ведь в голове зафиксировалось — пить плохо и неприятно на утро, а за ночь можно успеть попасться кому-нибудь не только в лапы, но и в рот. Кандидатов вокруг было много. Хосок не хотел ни одного. — Тебе пунш или пива? — Юквон рассматривает широкий стол с пожухлыми закусками, поломанными чипсами и большой стеклянной тарой с фиолетово-розовой жидкостью. — Там что-то плавает… Думаю, лучше пива. — И нахера мы сюда пришли… — кудрявый, поправляя шапку ниже до бровей, недовольно ворчит под нос, поглубже засовывая руки в карманы зип-кофты. — С тем же успехом могли в общаге выпить. Может, даже лучше было бы. — Ты просто пока не прочувствовал всю атмосферу, братан. — Атмосферу чего? Притона и пародий?       Между собой юноши разговаривали на корейском, но даже так Хосок не осмелился повышать голос, чтобы кто из местных не воспринял его тон за грубость. Китайцы бывают непредсказуемыми. Хотя, сквозь музыку, ударяющую басами по ушам, Хосок едва ли слышал Юквона, вряд ли их речь кто-то из местных лингвистов мог разобрать в таком шуме. — Я здесь для того, чтобы расслабиться и забыться. Так что не мешай мне своим негативом, а лучше откинься назад и плыви по течению.       Вслед за своими словами Юки запрокидывает голову, прислоняясь губами к горлышку собственноручно открытого пива неизвестной Хосоку марки. Но, судя по выражению лица юноши после, приятными вкусовыми особенностями оно не отличалось. — От чего ж ты расслабляешься? Целыми днями ничего не делаешь… — Как ничего? А как же рефлексия? — Юки громко хмыкает, роняя руку на плечо парня. — Понятие мира сего бренного и смысла жизни нашей грешной. Особенно твоей. — Какое тебе дело до моей грешной жизни? — Хосок не сдерживает улыбку от комично серьёзного выражения лица Юквона. — Знаешь, что сказал Иисус в пятой главе Евангелия от Иоана? — Юки протягивает вторую, ещё закрытую, бутылку пива. — Он сказал: «Не создавай мне тут проблем, сучка». — Сомневаюсь, что это точная цитата. — Отпусти свои грехи и не еби мои мозги. Давай, на брудершафт.       Юквон зацепляет своим локтём руку Хосока, впихивая ему бутылку алкоголя. Тот с краткой усмешкой освобождает пиво от крышки и, смотря в глаза соседа по комнате, прикладывается к горлышку, запрокидывая голову назад. После двух глубоких глотков Юки довольно смеётся, хлопает по спине и крепко целует в щёку, завершая дружеский ритуал.       Пиво не вкусное. Отдаёт горечью спирта и явным хмелем, не неся после себя никакую сладость. Хосок расплывчато улыбается Юквону, наблюдая за тем, как тот убегает покорять компании китайцев своими познаниями их языка, а сам приземляется на кожаный диванчик у стола с напитками в надежде просто пересидеть это мероприятие.       Вот бы сейчас посмотреть на лицо отца, узнавшего, какими вещами занимаются студентики его хвалёного института религии. А ведь сегодня даже не суббота и не пятница, а четверг, впереди ещё целый учебный день, на который все присутствующие, вероятнее всего, положат большой и толстый. А потом просто замолят грехи в ближайшей церкви в исповедальне.       Вспоминая исповедальню отца, Хосок рефлекторно вздрагивает. Тёмная комната со свечками по стенам, что создавали единственный источник света, въелась в память до болезненно неприятного. Сколько раз он стоял на коленях перед отцом, рассказывая о всех своих грехах, сколько раз сдерживал слёзы от хлёстких пощёчин, которые не должны давать священники даже самым грязным грешником, коим Хосок себя ни разу не считал, замаливая лишь единственную плохую оценку в школьной четверти или пропуск по причине высокой температуры. Узнай отец, что Хосок сейчас в сомнительной незнакомой компании расслабленно сидит посреди ночи и пьёт странное на вкус пиво, не собираясь напрягаться для дальнейшей учёбы — поставил бы коленями на рис до кровоподтёков, а потом ещё и отхлестал ремнём по спине за пустую трату запасов риса. Смотря на бутылку, почти полную пива, Хосок задумывается, должен ли он продолжать. Представляет разъярённое, раскрасневшееся лицо отца, на его лбу вылезла бы вена от напряжения, ладони бы точно сложились в кулаки, а изо рта вот-вот пошла бы пена. Со стороны окликивает Юквон, раздобыв алкоголя поприятнее — яркие бутылки с кричащим названием, похожие на коктейли с градусом повыше. — Да пошёл ты, — бросает Хосок в сторону воображаемого лица кричащего отца и, отмахнувшись от иллюзии, пробирается Юквону на дальних диванчиках гостиной комнаты.       Ему бы следовало родиться в другой семье. А может, сбежать ещё в детстве, запрыгнув в грузовик остановившегося заправиться фермера и представиться сироткой, трагично потерявшего родителей в пожаре. Сгорело всё, и вещи, и документы, и прошлое, в которое он не хотел бы возвращаться даже под угрозой смертной казни. Но всякий раз, когда Хосок крепко держался одной рукой за лямку рюкзака, а второй за дверную ручку, его звала мама. Звала на ужин, обед или полдник, может, с чем-то помочь или просто провести время вместе в общем зале за Библией. Её глаза всегда были полны бликов и телпа, руки тянулись к рукам, успокаивая даже самые сильные истерики, залечивая любые нанесённые отцом раны, и Хосок уговаривал себя — потерпит ещё немного.       А когда ребёнок вырос и материнские руки ослабли, на их место перешли отцовские, в ежовых рукавицах. И на пьяные вопросы Юквона, почему у Хосока нет друзей, ведь он такой хороший и отзывчивый человек, юноша пожимал плечами, заглушая имеющийся ответ алкоголем. Отец никогда не верил в дружбу, всегда говорил, что люди алчны и корыстны, всем им что-то друг от друга надо, и под конец многолетней тирады Хосок для самого себя понял — друзей ему не видать. Потому было странно слышать, как Юки представляет его в роли своего друга подошедшей компании поддатых китайцев. — Нихао, ёпт! Нин джиао… Блин, Хо, как там дальше?       На равне с Хосоком смеётся и компания, по-хозяйски подсаживаясь вокруг полукругом. Двое парней и три девушки выглядят довольно дружелюбно и словно вырваны из контекста тематической вечеринки, но хотя бы попытались в неё влиться —яркий макияж, странноватые причёски, такие Хосок видел у айдолов нулевых годов. — Мы знаем корейский, можем говорить на нём, если вам так легче, — мелодичный голос одной из девушек ввёл Хосока в неловкость, а Юквона в искреннюю радость. — А вы явно не с лингвистического факультета. Родители сослали уверование и перевоспитание вместо концлагеря? — В точку, цыпа, — смеётся Юки, проглатывая порцию коктейля. — Как угадала? — Частая практика в наших стенах, — вместо неё отвечает парнишка с коротким ирокезом, выуживая у своей подруги сигарету из общей пачки. — Предки отправляют своих отпрысков за мелкие шалости в надежде, что после четырёх лет службы при церкви что-то изменится и они перестанут кирять или травиться байцзю. — Можно отправить зависимого подростка в диспансер, колонию или кадетство, но чаще всего родители предпочитают мирное решение. Поэтому мы здесь, а они не догадываются, что тут мы можем сторчаться быстрее, — добавляет и третий персонаж, вводя больше ясности в понимание института и политики родителей.       Хосок понимающе кивает, именно под такими же мыслями и пришёл к решению его отец. Самое простое и гуманное, юноша бы не удивился, если бы отец захотел затащить его в какую-нибудь психбольницу, где будут вводить вызывающие тошноту препараты и показывать мужчин для закрепления ассоциаций. Скорее всего, на этом Рае для наркоманов и сошедших с путей истинных настояла мама. — Так что, вы колитесь или нюхаете?       Откровенный вопрос выводит из раздумий, Хосок вскидывает голову на компанию и медленно косит взгляд на Юквона. Тот больше не улыбается, постукивая пальцами по стеклянному горлышку. Словно подбирает нужный вариант ответа, прорабатывает мысленно все ходы, чтобы в итоге оказаться в выигрыше, будто бы любое его слово будет иметь последствие и нужно найти именно ту ветвь развития событий, где неприятностей будет меньше всего. — Я кололся. Сейчас завязал, иногда покуриваю.       Хосок понимает сразу — Юки говорит правду и врать ему не за чем. Бросает краткий взгляд на руки парня, скрытые под одеждой, осознаёт, что выше кистей никогда не видел, Юквон всегда ходил с длинными рукавами, даже пижама покрывала кожу максимально. Должно быть, ему действительно есть, что скрывать. И видеть этого Хосок не хотел. — А ты? — девушка с высоким хвостом из компании подсаживается ближе к Хосоку, заметив его растерянность. — Не волнуйся, мы все здесь такие. Никто не осудит. Может, поможем тебе соскочить или вроде того? — Я… — Пхах, — договорить не даёт внезапно вылетевший смешок с уст Юквона. Он тут же закрывает рот ладонью, поймав непонимающие взгляды. — Простите-простите. Но тут не соскочишь. Хосоки у нас мужеложеством занимался.       Девушка отсаживается на своё место. Хосок бросает недобрый взгляд на Юквона, пока тот с звонким бульканьем допивает содержимое бутылки и вздыхает, расплываясь в кресле. — Так значит, ты… — снова тянет хвостатая, неловко накручивая прядь волос на указательный палец. — Ещё какой! — перебивает Юквон, притягивая Хосока к себе за руку и обнимая за плечи. — Отец спалил его прям в разгаре с его парнем, прикиньте? Вышвырнул из спальни и наголо обрил. Ходит вон теперь, уши простужает. — Не так всё было!       Захлёбываясь от возмущения, Хосок отталкивается от груди, возвращаясь в изначальное положение на диванчике, но тут же поднимаясь на ноги во избежании второго столкновения с телом соседа по комнате. Бросая краткие взгляды на заинтересованную правдивой историей компанию, поджимает губы, хватая свою бутылку со стола и допивая её до дна. — Он спалил нашу переписку, понятно? Только переписку, — Юквон вновь открывает рот, чтобы дополнить или искромётно пошутить, но Хосок указывает на него пальцем с угрожающим видом. — И мы не писали там похабные вещи, как жёстко хотим друг друга нагнуть! Мы там…       Рука автоматически касается к карману, в котором лежал старенький кнопочный телефон, что тайком подбросила мама хоть для какой-то связи с ней во время ссылки в Китай. С него нельзя было выйти в интернет или скачать произведения любимых композиторов, лишь железный кирпичик, раздражающий громкой мелодией во время звонка и противным уведомлением на сообщения. — Мы там… Вообще ничего такого не писали…       Хосок вновь оседает на диван, упираясь предплечьями в колени, а взглядом в край стола. Губы неосознанно складываются в плотную полоску, а подбородок предательски дрожит, как и руки, держащие пустую бутылку, норовя вот-вот уронить. Он вспоминает переписку. Последнюю переписку с Юнги, где тот мило признавался, как украл у младшего брата плюшевого медведя, чтобы представлять вместо него рядом Хосока, где сам Хосок рассказывал о вакансиях на подработку и они вместе планировали совместное будущее в тесной однушке, только вдвоём. Только он и его Юнги, превращающий любое место в Райское. — Мой отец говорил, что это грех столько, сколько я себя помню, — словно зная, что Хосок будет говорить вполголоса, музыка сменилась на меланхолично тихую, а дом опустел, кажется, все собирались у бассейна. — Он словно знал обо мне с детства и пытался предостеречь. А потом и вовсе исправить.       Юквон подпирает голову ладонью, пользуясь моментом, когда Хосок впервые при нём заговорил об отце и их отношениях в таких подробностях, пусть те и были практически на поверхности — кудрявый их тщательно старался скрыть. — И все года я ему верил и слушался, ходил в церковь, молился, посещал воскресные службы, хорошо учился, чтобы не опозорить семью и его самого. Он внушал, что всем людям от нас что-то нужно и я не заводил друзей, знал, что они будут пользоваться мной ради выгоды, хотя кандидатов общаться со мной было не так уж и много.       Детские обиды, хорошо спрятанные на дне сознания, всплывали грузом на поверхность, обнажая все оголённые провода, до которых может дотронуться кто угодно. Но Юки молчал. А компания незнакомых китайцев с лингвистического факультета внимательно слушала с сопереживающими лицами. — Логично, что потом со мной вообще никто дружить не хотел. Да и кто захочет с таким маменькиным сынком и папиной ручной куклой? — на риторическом вопросе Юки негодующе цыкает, отводя взгляд, явно не разделяя такого мнения кудрявом. — Одни только издевательства из года в год. А потом появился один парень в консерватории и…       Хосок старался скрыть улыбку. Правда старался, он знал, что улыбаться сейчас ни к чему, вспоминать, как хорошо ему было рядом с Юнги — ни к чему. Но, подняв глаза на компанию, замечает блестящие глаза у девушек и глухо усмехается, закрывая лицо ладонью. — Так трогательно… — шмыгает носом обладательница высокого хвоста, прижимая руки к груди. — Ты попал сюда из-за любви… — Тебе пришлось его оставить и уехать сюда… Я сейчас… — слова второй девушки прерываются всхлипом и та зажимается в плечо подруги. — Пф, сопли, — Юквон закатывает глаза, поднимаясь с кресла. — Хо, пойдём, раздобудем ещё выпить. Мы сюда веселиться пришли, а не страдать по бывшим.       Отпустивший негатив Хосок кратко кивает, поднимаясь следом за Юквоном, на которого девчонки напали с возмущёнными высказываниями о том, что он не понимает всю трагичность ситуации. Хосок терпеливо ждёт в стороне, ловит на предплечье касание горячей руки, пропускает мурашки по телу и поворачивается, столкнувшись взглядами с узким прищуром юноши-лингвиста. — Ты это… Подходи, если захочешь выговориться. Я пойму, может, смогу поддержать, ладно? — парень заметно смущается и потирает кончик носа большим пальцем, не сумев противостоять упорному взгляду кудрявого. Тот слабо кивает. — Я Ли Джианг. А своё имя ты так и не назвал. — Хосок. — Приятно познакомиться, Хосок. — Взаимно.       Юквон оттаскивает за руку, когда китаец решается поднять глаза на кудрявого. Уверено тянет в сторону улицы, забыв про выпивку и копошась по внутренним карманам в поисках сигареты или другого, что можно покурить. Хосок молча следует за ним, переступая через лужи пролитого пунша, смятые стаканы и чьи-то вещи.       На улице стало холоднее. Воздух ударяет по лёгким, пробираясь через нос, изнутри начинает трясти, вынуждая натянуть шапку до ушей и накинуть сверху капюшон худи, походя теперь ни то на рэпера, ни то на наркоторговца. Юки оседает на ступеньку у выхода, чиркая пару раз зажигалкой перед тем, как крепко затянуться. — Хочешь? — он протягивает присевшему рядом парню подобие самокрутки с сомнительно сладковатым запахом. Хосок отрицательно качает головой. — Зря ты это рассказал. Теперь от девчонок отбоя не будет, все захотят тебя пожалеть. — Я не планирую дальше с ними общаться. — А ты с девчонкой вообще пробовал?       Хосок приподнимает верхнюю губу, не смотря на мелькнувшие черты Юны в памяти. Промаргивается и кратко кивает, выкидывая сухое «однажды». Юки напряжённо трясёт ногой, пока кудрявый не опускает руку на коленку. Выдыхает вместе с воздухом дым в лицо парню, заставляя того поморщиться, и с усмешкой отводит взгляд перед собой. — Знаешь, Хосок, мне ведь тоже тебя жаль, — юноша вопросительно выгибает бровь, убирая ладонь с успокоившейся коленки, пока Юки растягивает губы в неоднозначной улыбке. — Жаль, что ты такой тупоголовый, не смог раньше себя принять. Может, ничего бы этого не было, пойми ты раньше свою ориентацию. И с перепиской бы не спалился. Как вообще можно так спалиться с перепиской, когда у тебя такой пахан… — Я потерял бдительность. Сам понимаю, это было крайне тупо.       За спинами слышатся счастливые выкрики. Хосок предполагает вечеринку у бассейна и прикидывает, сколько заболевших будет после купания в такую погоду. Но пьяным людям вряд ли есть дело до их завтрашнего состояния. Хотел бы и Хосок так же беспечно прожигать молодость, не беспокоясь о будущем «я». Он словно встретился с собой из следующего года, внимательно прослушал все значимые даты и поступки, в которых нужно сделать другой выбор, но неудачно забыл всю полученную информацию после первого же погружения в сон. А теперь, оступаясь раз за разом, ударяет себя с силой по голове, царапает кожу ногтями до красных полос, задавая один и тот же вопрос — как он мог ошибиться? — Почему ты пошёл со мной? — Ты попросил. — Нет. Какая настоящая причина?       Юки всё ещё не смотрит на него, а самокрутка тлеет перед ногами на брусчатке. Хосок ищет в архивах истинную причину, понимая, что его простой ответ Юквона никак не устроит. И внезапно даже для себя находит. — Я подумал, что мы могли бы подружиться… Ты со мной не ради выгоды, да и взять с меня нечего. Мы проводим много времени вместе и я решил, что эта ночь нас… Сблизит?       Повернув голову к неловко улыбающемуся Хосоку, Юквон впивается в него затуманенным взглядом, а после склоняется к лицу, напирая корпусом и ладонью в грудную клетку. Хосок отклоняется назад, едва ли чужие губы успевают мазнуть по его собственным. Бёдра напрягаются, готовясь принять приказ от мозга вовремя соскочить с места, но юноша только мягко останавливает касанием до плеча, отстраняя соседа по комнате на расстояние вытянутой руки. — Юки… Я не это имел в виду…       Сожаление настигает его из-за спины, закрывая тяжёлым одеялом на плечи, когда глаза парня тускнеют, а губы содрогаются в улыбке. Хосок попадает в коридор из красных светофоров. Вокруг всё так обычно, но так непривычно для него, начиная от людей, заканчивая нарастающей неловкостью. Юки кратко кивает. — Точно… Юнги же. — Да. Юнги, он… — Прости. Забыл.       Вряд ли забыл. Хосок говорил о Юнги каждый день, а фотографии бережно касался перед сном, тайком оставляя на лице, запечатлённым на бумаге, поцелуй, передавая его от губ пальцами. Юквон ни раз наблюдал за этим, притворяясь, что спит. Слышал тяжёлые вздохи и редкие, тихие всхлипы под одеялом. Совесть читала нотации о помощи, но не давала руководств. Юквон всего лишь сделал неправильные выводы, рискуя нарушить всё мнение соседа по комнате о себе, но сейчас, пьяно улыбаясь, кажется, не беспокоился об этом. — Так что, может, ещё возьмём выпить?       Хосок тихо хмыкает. — Мне кажется, тебе уже хватит. В общагу, может? — Бе, рано ведь ещё. Пойдём лучше, найдём колонки и врубим что-нибудь другое.       Песня про банановый мозг одной из любимых хип-хоп групп Юквона течёт по ушам в самые вены, басы звучат словно не из колонок, а из самой черепной коробки — во всей широкой комнате с явным беспорядком они вдвоём в полумраке несвязно двигаются, качаются из стороны в сторону, выкрикивая знакомые фразы в припеве и куплетах, то и дело разливая пиво из новых открытых бутылок. Алкоголя здесь, кажется, нескончаемое количество, но после трёх песен внезапно очередная бутыль пустеет и Хосок удивлённо качает ею в воздухе перед качающимся из стороны в сторону Юквоном. — Я найду ещё… А может, чего получше, — хихикнув, Юки трёт указательным пальцем под носом, на что Хосок неоднозначно улыбается и слабо кивает. — Ты ищи, а я пойду умоюсь, ладно? Голова кругом, — внезапное воспоминание о клубе приходит как раз вовремя, Хосок вспоминает, что «домой» нужно вернуться трезвым. — Оттей, — вскидывая кольцо из указательного и большого пальцев, Юки широко улыбается, уходя в сторону заднего дворика бодрой неровной походкой.       Хосок провожает его с усмешкой, слабо покачивая головой. Сам же прокладывает путь до ванной комнаты. Яркий свет заставляет зажмуриться и на ощупь дойти до раковины. Собственное отражение кажется чужим, словно Хосок столкнулся лицом к лицу с очередным местным подростком, прячущим вены и вздрагивающий от каждой полицейской сигналки. Голубая плитка на стенах позади вызывает лёгкое прозрачное спокойствие, пришедшее из чистой вежливости, нехотя касаясь напряжённых плеч. Тошнота ощущается слабо, намекая о своём присутствии, но не переходя к активным действиям в сопровождении желудочных спазмов. Хосок умывается холодной водой, пока ладони не заледенеют, а лицо не начнёт обжигающе онемевать. — Йо, ты в порядке? — стук в дверь и появившаяся на пороге фигура доходят до сознания не сразу. Хосок заторможенно кивает, не распознавая, кто именно к нему зашёл, запирая за собой вход в ванну. — Чего, перепил? — Похоже на то. Пить дешёвое пиво было не лучшей идеей.       Тонкий голос вокалистки любимой группы Юквона снова слышится за дверью. Под активные, ритмичные биты юноша, на котором взгляд крайне сложно сфокусировать, Хосок ощущает подкрадывающуюся хитрой лисицей атаку паники. — Может, тебе отдохнуть? — Да… Я думаю, я поеду в общагу… — Давай расслабимся. И потом поедешь. — А?..       Оседая на бортик ванны под натиском чужих рук, Хосок хмурится, вяло упираясь руками в торс парня. Его голова поднимается по воле чужих ладоней, во рту ощущается чужой язык.       «Опять» — мелькает перед полуприкрытыми глазами. Хосок протестующие мычит имя соседа по комнате, отталкивает от себя, морщась и вытирая губы тыльной стороной ладони. Слишком мокро, слишком грубо, слишком резко. Вряд ли это Юквон.       Говор не его. И речь с акцентом. А дальше китайский мат и Хосок поднимает затуманенный взгляд, распознавая в расплывчатом лице над собой нового знакомого с факультета лингвистов. — Успокойся, я не сделаю тебе больно.       Руки лезут под кофту, пальцы под просторный край джинс, Хосок всё ещё забывает про ремни. Пол уходит из-под ног, одежда кажется совсем не ощутимой на теле, а само тело тяжелеет, отзываясь Хосоком тяжёлым грузом. Его шеи мягко касаются, стараясь принести удовольствие. Терзают губы поцелуем, а рукой вторгаются под нижнее бельё, шустро расстегнув молнию на джинсах и выкинув неуместный комплимент про размеры. — Ты сверху или снизу? Я могу взять пассивную роль на наш первый раз.       Большой палец вытирает подбородок от слюны, Хосок криво усмехается — этот парень действительно рассчитывает больше, чем на один раз? — Я не хочу, Джианг…       Хосок, может, хотел, но не от этого человека. Не от китайца, которого знает пару часов, не от Юквона, который делит с ним комнату в общежитии. Появившись здесь в эту ночь Хосок рискнул напиться во второй раз в своей жизни с блеклой надеждой — а вдруг этот второй раз будет таким же, как и первый? Он снова пьян, как и тогда, он снова где-то в незнакомой туалетной комнате с незнакомым человеком, предлагающим ему переспать, вдруг сейчас подойдёт он, возьмёт за руку, уведёт из эпицентра раздражения и подарит поцелуй, который будет желанным? — Эй, я не обижу. Тебе понравится, недовольных ещё не было. Я чист, поверь. — Джианг, я не…       В дверь стучат, Джианг оборачивается, но много внимания на это не уделяет. Хосок с блеклой дрожащей надеждой смотрит на дверную ручку. Представляет, как она повернётся, а следом на пороге окажутся знакомые кеды. Голос со слабыми хрипами от только что выкуренной сигареты спросит, всё ли в порядке. Любящие ладони подхватят его собственные и уведут отсюда, заберут к себе. Стук повторяется. Кто-то зовёт. Зовёт его, Хосока, по имени. — Да… Я зде…       Он не успевает договорить. Спазмы в желудке отдаются неприятным ощущением, заставляя схватиться одной рукой за живот, а второй зацепиться за бортик ванной. Лицо точно белый лист. В ушах шумит, приглушённая музыка сливается с бормотанием китайца над головой, его касания ощущаются противно, мерзко до ещё большей тошноты. Хосок кривится, напрягая горло и всё едва ли ощутимое тело.       Он не слышит, о чём там спрашивает Джианг. Не слышит, как вошедший Юквон интересуется, в чём дело, как пиво летит на пол по неосторожности или с намерением разбить ёмкость в осколки. Не видит, как его сосед по комнате, всегда улыбчивый и болтливый, с устрашающе серьёзным видом хватает с пола половину бутылки с горлышком, угрожая острыми краями китайскому студенту. — Отойди, я сказал. — Братан, это не то, что ты подумал. — Твоя рука в его штанах, братан, — выделяя обращение к самому себе, Юки демонстративно кидает взгляд на всё ещё находящуюся ладонь под бельём Хосока, что медленно выскальзывает, оказавшись замеченной. — Что, Хо не в состоянии сам почесаться и ты решил оказать ему услугу? — Я просто… — Без «просто». Ему плохо, не видишь что-ли?       В доказательство, не то, чтобы специально, но как раз вовремя, Хосок зажимает рот ладонью. Тело бросает в дрожь, корпус склоняется вперёд, Джианг поддерживает за плечи. — Отойди, насильник, я справлюсь с ним сам. — Я просто предложил расслабиться! Что в этом такого? — Я тебе сейчас яйца отрежу, учись усерднее, если простой корейский не понимаешь, педик!       Джианг вздрагивает от громкого голоса, от резкого шага в его сторону. Отпускает Хосока, провоцируя того упасть вперёд, аккурат под руку подошедшего Юквона, и скрывается из ванны, бормоча китайские оскорбления. — Говнюк! — бросив в след остатки от бутылки, Юки закрывает дверь, переступая лужу пива. — Хо, ты как?       Присаживаясь на корточки перед парнем, Юквон тянется к молнии джинс, застёгивая её и пуговицу. Аккуратно берёт за руки, сжимая холодные пальцы в своих ладонях, пытается поймать блуждающий по полу взгляд и момент, в который направить парня в сторону ванны. И угадывает вовремя, придерживая за плечи.       Хосока тошнит. Часто и болезненно. Юквон гладит по спине, просит подождать пару минут его здесь и возвращается с чистым стаканом, наполняя его водой. Первые несколько глотков даются легко, дальше Юки поддерживает за дно, практически насильно опрокидывая жидкость в рот парня, чтобы после этого снова вызвать рвоту.       И так по кругу несколько раз. Хосок пьёт воду, тошнит, снова пьёт. Его трясёт, колени, на которых он стоит перед ванной, трясутся и болят от твёрдого пола. Юквон снова протягивает воду, сбившись со счёта. Хосок протягивает открытую ладонь, отказываясь и в протесте отворачиваясь. — Надо хорошо прочистить желудок, Хосок. Давай, дружище, ещё один раз и всё.       Бледные губы дрожат, пот проступает на лбу и висках, в уголках глаз слёзы. Юквон стягивает с его головы шапку, проводит ладонью по коротким волосам, присаживаясь рядом на корточки. — Давай, Хосоки. Станет легче.       Юки знает, как парень реагирует на это имя. Знает, как широко начинает улыбаться, смущённо отводя взгляд и начиная перебирать пальцами край одежды, погружаясь в воспоминание о том, кто привил к нему привычку такой реакции. И старается вложить в голос всю нежность и заботу, на которую только способен.       Хосок снова берётся за стакан. Выпивает с поддержкой Юквона. И через силу засовывает два пальца в рот.       Когда становится и правда легче, он начинает говорить. Не достаточно разборчиво, чтобы с лёгкостью разобрать речь, но Юки понимает, облокачиваясь спиной на ванну рядом с парнем на полу. Хосок бессильно опускает голову на чужое плечо. — Я устал, Юки. — Я понимаю. Сейчас немного расшатаешься и поедем в общагу, хорошо? — Нет, я не об этом… Я устал без него. Хочу обратно, к нему. Хочу к своему Юнги. — А…       Хосок кривится в гримасе отчаяния, упирается лицом в плечо парня, норовя оставить на ткани мокрые следы, хватается за рукав пальцами, срываясь на внушительный некрасивый всхлип. — Я ведь… Я даже поговорить с ним не могу. Ни написать, ни позвонить. Я бы так хотел сказать ему, что я приеду, что не брошу его…       Юки молчит, не зная, какие слова нужно говорить в таких ситуациях. Но вместо них торопится обнять, позволяя Хосоку рыдать в плечо. — Но я написал ему письмо… Я просил его не ждать меня… Боже, как я сожалею об этом…       Рвано выдыхая, Хосок, кажется успокаивается. Юки не опускает руки, продолжая прижимать к себе со страхом упустить кудрявого, будто тот способен своевольно раствориться в воздухе, оставив после себя лишь одежду на полу и мокрые пятна на плече. — Я хочу, чтобы он подождал меня… Ещё немного, ещё каких-то четыре года…       Срываясь на хрип, Хосок с силой сжимает в своих руках Юквона. Тот ощущает боль, моральную, тяжёлую, принимая её от тела кудрявого. Он бы взял её всю, забрал силой, если бы только мог, чтобы облегчить ношу Хосока.       Четыре года — срок не малый. Хосок это осознаёт, Юквон это осознаёт. Осознаёт, что сам бы он не продержался. Пропади Хосок неизвестно куда прямо сейчас, Юки впал бы в депрессию в купе с душевными страданиями, но через год-два взялся бы за себя, продолжил бы жить, не держась за прошлое. А может, сделал бы всё, чтобы найти его и рвануть даже на другую часть света вслед за кудрями. Но Юнги так не сделал. Сейчас, пока Хосок по нему льёт истеричные слёзы в чужой ванной посреди ночи под натиском алкоголя в организме, рядом сидит Юквон, а не Юнги. И просидит здесь, сколько потребуется. Будет рядом, сколько потребуется. — Я рядом, Хо. Буду рядом все четыре года, пока ты не выпустишься, получишь диплом и не уедешь обратно к нему.       Хосок успокаивается, словно ласковой рукой Юквон стёр с лице не только влагу, но и все тревоги. Успокаивается, расслабленно окольцовывая торс парня, прикрывая глаза с целью ещё немного отдохнуть прежде, чем отправиться в общежитие. Успокаивается, возвращаясь к прежней цели.       В следующие года он не напивался. Пил, но останавливался вовремя, с первых нот узнавая минорные, покидая компанию и запираясь в комнате, чтобы слёз и слабости его больше никто не видел. Продолжал усердно работать, пока не сменил вечерние смены на полный день, закрывая долги по учёбе перед началом сессий и редко посещая важные лекции, на которых обязательно закрывал уши, будто темы религии и веры, поднимаемые преподавателем, могли ему помешать на пути к важному. Так и дошёл до последнего курса, уже ощущая запах ненужной корочки об окончании учёбы. — Пути Господни неисповедимы — смысл этих слов заключён в том, что человеческий разум не имеет возможности полноценно осознать ход исторических событий и понять причинно-следственные связи даже в собственной жизни.       Не успев вовремя размотать наушники, Хосок пренебрежительно фыркает, вызывая усмешку у рядом сидящего Юквона. Они на самом верхнем ряду, даже разговоров в полный голос будут приглушённо слышны на кафедре преподавателя. Тот продолжает лекцию. — Я бы хотел спросить, как именно вы относитесь к этой фразе? Что первое приходит в вашу голову, когда вы слышите её? — оборачиваясь на аудиторию, мужчина выглядывает среди голов студентов заинтересованность. И, не находя её, тыкает наугад. — Хосок, давай ты. Что думаешь насчёт этого? — А?       Юквон тычет локтём в бочину, привлекая внимание, шёпотом повторяет вопрос. Хосок заторможенно встаёт, оставляя наушники на столе. Преподаватель ожидающе опирается на свой стол ладонью, утвердительно кивая. — Ну, я… Я думаю… Пути Господни неисповедимы…       Словно неподготовленный к домашнему заданию школьник Хосок мнётся, потирая шею. Аудитория молчит, он прочищает горло кратким кашлем, стараясь хоть как-то вникнуть в тему. — Передай своими словами, не обязательно уходить в терминологию и цитаты. Что ты думаешь об этом? — Пути Господни неисповедимы… — вновь повторяет, зачёсывая порядком отросшие кудри назад. — Так нахера вы их исповедуете?       Юквон округляет глаза, поднимая голову на парня, как и часть студентов в аудитории. Преподаватель, замешкавшись, переминается с ноги на ногу, неловко прокашливаясь. — Хосок, я не думаю, что подобное высказывание отзовётся позитивным тоном в твою сторону в стенах нашего института… — Да насрать мне. Я вообще здесь находиться не хочу. Пришёл, только чтобы вы меня до зачёта допустили.       Юквон зажимает рот рукой, сдерживая смех, упирается лбом в предплечье с подрагивающими плечами. Хосок забирает наушники, наконец-то, распутывая их. Видимо, всё, что нужно было для этого — встать. — С таким отношением к учёбе вы не получите диплом, молодой человек, — строго проговаривает мужчина у кафедры, сложив руки на поясе. — Да что мне с вашим дипломом делать? Мух прибивать? — подключая наушники к телефону, Хосок без особого интереса листает плейлист с последним альбомом кей-поп группы. — Никому из находящихся здесь нахрен не сдался ни диплом, ни учёба здесь. Я более, чем уверен, что половина ваших «хорошеньких» студентов после пар просят зарядить им герыча.       Некоторые из студентов опускают головы или отводят взгляд в окно, якобы там происходящее интереснее, чем словесная холодная перепалка в душной аудитории. Преподаватель становится мрачнее в лице, замечая смятение студентов. — Хосок, после лекции вас ожидает беседа с деканом. Я ставлю вам недопуск к экзамену и вам, юноша, потребуется очень сильно постараться, чтобы вычеркнуть себя из списка должников. — Как же, — небрежно бросает кудрявый. — Будьте добры, избавьте меня от негатива и покиньте аудиторию. — С удовольствием.       Скрипнув стулом по полу, Хосок накидывает на плечо сумку и проходит мимо улыбающегося Юквона, но останавливается в проходе, оборачиваясь на него. — Ты со мной?       Простой вопрос вводит в лёгкий ступор. Звучит так, будто они не на лекции одного из важных для сдачи экзаменов предмета, а посреди парка аттракционов, выбирают, на какие горки пойти дальше. Юки бросает взгляд на преподавателя — тот смотрит не моргая — и растягивает губы в улыбке, подрываясь с места, чтобы догнать кудрявого. — Кто-нибудь ещё? — повышая голос, Хосок осматривается вокруг себя, замечая стеснительные короткие взгляды. — Да ладно вам, народ, вы действительно хотите сидеть здесь и дальше слушать про бородатого мужика и его сюжетные дыры в Библии?       Студенты замешкались, шепотки пробежались по рядам. Преподаватель растерянно осматривает собирающих сумки девушек и достающих сигареты парней. Хосок спускается по ступенькам к двери и, надев наушники, первым покидает аудиторию, возглавляя плавный, никуда не торопящийся поток студентов, расходящихся в холле по своим делам. Может, кто-то из них отправится к барыге за долгожданной дозой, кто-то вернётся домой и ляжет спать после ночного похода в клуб, а кто-то уже в дороге репетирует свою речь перед консервативными родителями об отчислении. — Это было круто, друг. Я правда удивился, на тебя не похоже!       Изумлённый Юквон не переставал расхваливать Хосока по пути в ближайшее кафе, разделяя одни наушники с кудрявым. Последний скромно тянул уголки губ в стороны, не комментируя экспрессию парня и собственную искренность в аудитории. — Что дальше будем делать? Подожжём институт? Подкинем декану голову лошади? О, или утопим его рыб! — Утопим рыб, Юки? — внимательно уточняет Хосок, посмеиваясь. — Ты меня понял, — наспех отмахивается тот. — Так что? — Я хочу нос проколоть. Вот тут, — Хосок указывает пальцем на переносицу, ловя очередное удивление со стороны. — А потом можем сходить в киношку. — А это… С деканом что? С экзаменами? С дипломом? — Да срать на декана, его экзамены и диплом, — криво усмехается парень, останавливаясь, чтобы аккуратно вытащить наушник из уха друга и убрать их в карман. — У меня есть немного сбережений с зарплаты. На выходных поеду в Сеул, к маме, может, Ёнсу найду.       От упоминании имени старого знакомого Юквон слабо хмурится в визуализации названного и кивает, поняв, о ком идёт речь. С лёгкой улыбкой Хосок склоняет голову на бок, задумчиво глядя в пустоту. — А экзамены куплю. И диплом куплю. В рот я ебал этих святош. — Вау… — восторженно шепчет Юквон, присвистнув. — У богатых свои причуды…       Заторможенно понимая смысл слов, Хосок прыскает и подхватывает Юки под локоть, уводя дальше по улицы под, уже громкие, шутки и нецензурные высказывания в сторону религиозного института и их обитателей.