краем глаза

Чонгук возвращается в пятницу. Расчёт был на то, чтобы проскользнуть в комнату, пока Чимин будет на занятиях, потом переждать где-нибудь до ночи, пока тот не уснёт, а с утра сбежать как можно раньше и опять переждать до матча, который должен был начаться в одиннадцать. Расчёт сработал: Чимина в комнате не оказалось. Чонгук, чтобы не рисковать, минут пять стоял с приложенным к двери ухом, чтобы убедиться, что его правда там нет. Разговаривать с ним пока не хотелось: да, Чонгук достаточно наубеждал себя, что у Чимина были причины его сдать, но осадочек все равно остался. — Привет, — бормочет он тихо Комнатному монстру, который от счастья расплылся по всему потолку, свисая с него неприглядными крупными каплями. Хотя бы кто-то (или что-то) рад его видеть. Он разбирает вещи и специально для наглядности раскладывает по прикроватной тумбочке баночки со своими многочисленными лекарствами. С тех пор, как в скорой (а потом и в психбольнице) ему вкололи что-то определённо антипсихотическое, таблетки он не принимал. Пришлось сделать набег на мамины внушительные запасы витаминов и добавок, чтобы правдоподобно глотать свои колёса каждое утро. Таблетки он заменил на коллаген, экстракт женьшеня и прочую бурду, но с капсулами пришлось повозиться, чтобы опустошить каждую и засыпать в пустые оболочки сахарную пудру. Зато, по крайней мере, ему не надо беспокоиться насчёт ранних морщин или падения сахара в крови… Чонгук берёт с собой ноутбук: надо бы засесть в каком-нибудь из стади-румов на территории кампуса и наверстать всё, что он пропустил за последнюю неделю. Сейчас самый разгар учебного дня, поэтому людей на улицах не так много. Те немногочисленные прохожие, тем не менее, смотрят на него во все глаза. Чонгука бесили те взгляды, когда он только вернулся в универ после своей травмы — любопытные, полные жалости и сострадания, но теперь ситуация ещё хуже. Его опасаются. Чонгук старается не подавать виду, что всё это замечает, но внутри не то злится, не то расстраивается. И что теперь, все до конца учебного года будут бояться, что он вот-вот на кого-нибудь бросится? Он старается не вспоминать о том, как ещё несколько месяцев назад почти все отчаянно хотели с ним общаться, держаться к нему ближе… Ладно. Ничего страшного. У него есть проблемы поважнее. В стади-руме (он специально выбрал место подальше от общежития) почти пусто; Чонгук старается не привлекать к себе лишнего внимания, когда проходит к самому дальнему столу у окна. Что-то Хвиён не видно: наверное, ещё не знает, что он вернулся. Надо бы поспрашивать у неё, как в универе отнеслись к тому, что произошло… Интересно, Чонгук сможет попросить её шпионить для него? Не то чтобы ему было очень интересно знать, что о нём говорят, но всё же… Он успевает сделать один доклад и письменную работу (с помощью интернета и обезболивающих), как его отвлекают. — Чонгук-и! Он вздрагивает, поднимая глаза. Это Боми: запыхавшаяся и улыбающаяся. — О? Привет. Ты как меня нашла? — Видела, как ты шёл сюда. — Она усаживается на соседний стул, кладёт сумку на колени и принимается что-то в ней искать. — Нужно было заскочить в общагу за… этим. И она аккуратно кладёт на стол перед ним какую-то чёрную потрепанную книжицу. Нет, это не книга: Чонгук, сбитый с толку, открывает её на первой попавшейся странице, пробегается глазами по сплошь исписанной мелким почерком пожелтевшей бумаге… Это дневник. — О, — бормочет он, тут же закрывая дневник. — Господи, Боми, спасибо огромное. Я боялся, что ты забудешь. Она вздыхает. — Забудешь тут. Ты как? Чонгук неловко чешет в затылке. — Устроил себе внеочередные каникулы на неделю. Выспался на год вперёд и объелся домашней еды. — Она улыбается в ответ, но в её глазах так и читается «это не то, что я имела в виду». Поэтому Чонгук добавляет: — Со мной всё в порядке. Правда. Мне назначили лечение, так что пока я буду принимать свои таблетки, то буду в ясном уме. — А сейчас ты?.. — Адекватен. Вроде как. Напичкан колесами под завязку, так что можешь меня не бояться. Боми хмурится. — Я боюсь не тебя, а за тебя. Ты бы только знал, как я тогда перепугалась. У Чонгука в груди что-то очень странно щемит. Как же он рад, что Тэхён встречается именно с Боми — лучшей кандидатуры и представить нельзя. Признаться честно, когда он только узнал, что у Тэхёна появилась девушка, чёрная ревность изгрызала его изнутри. Он мгновенно её возненавидел, ни разу не увидев её вживую, на первой встрече давил фальшивую улыбку и цедил сквозь зубы, как ему приятно познакомиться… Но чем чаще они виделись, тем больше он видел причин тому, почему Тэхён в неё влюбился. — Извини, — шепчет он, опуская глаза. — Чимин говорил мне обратиться к врачу, но я не послушал. — Не извиняйся. — Она легонько треплет его по плечу. — Главное, что всё разрешилось, так ведь? — Да. Ты права. — Ладно, Чонгук-и, хорошо тебе позаниматься. Передавай маме привет! Чонгук провожает её глазами, и только убедившись, что она ушла, подтягивает к себе дневник и нерешительно рассматривает обложку. Так, а ему вообще стоит касаться её руками? Мало ли, вдруг он смажет отпечатки пальцев и всякое такое — он понятия не имеет, могут ли отпечатки сохраняться так долго. Его слегка встряхивает, когда он понимает, что держит в руках самую настоящую улику, связанную с убийством. Что теперь делать? Дождаться, пока Хвиён найдет его, чтобы спросить, можно ли ему прочитать? Сразу же звонить в полицию? Правда, как он потом объяснит это Боми, такая новость ведь сразу разлетится по всему универу… Чонгук решает дождаться ночи — начнёт читать, как стади-рум опустеет. Ему ведь надо убедиться, что в записях есть что-то достаточно компрометирующее, прежде чем передать это полиции. Стади-рум постепенно пустеет (как и блистер с таблетками от головной боли), работа продвигается черепашьим ходом, а Чонгуку всё больше хочется плюнуть на свои планы, вернуться в общежитие и лечь спать. В конце концов, он же не сможет бегать от Чимина вечно, они ведь даже не ссорились… Правда, прежде чем он успевает предпринять хоть что-то, раздаётся звук открывающейся двери и чьи-то шаги. — Я думал, ты хотя бы скажешь мне, что вернулся. Чонгук оглядывается. В комнате уже никого нет — прекрасно, никто не будет развешивать уши. — Извини, — вздыхает он, поднимая виноватый взгляд на Чимина. — Я хотел вернуться в понедельник, а потом вспомнил, что завтра с утра будет матч, и… — Да, но ты просто оставил свои вещи и ушёл. Ни предупредить, ничего… Уже поздно, а я понятия не имею, где ты болтаешься. Чонгук хмурится. — Погоди-ка. Да, я не предупредил тебя, что вернулся. Мой косяк. Но я не должен отчитываться тебе по поводу каждого своего шага. Чимин поджимает губы, перебирая в пальцах шнурок от толстовки. — Я не это имею в виду. — А мне кажется, что это. Со мной всё в порядке, ладно? Не надо бегать за мной, как наседка, и следить, чтобы я ничего с собой не сделал. Повисает неудобное молчание. Чимин тщательно избегает с ним зрительного контакта, кусая губы. — Ты злишься на меня? — Нет, не злюсь. — Врёшь. — Не злюсь, — настаивает Чонгук. — Просто… Разве обязательно было это делать? Сдавать меня? Если бы врач не узнал про то, что я вижу, то я мог бы спихнуть всё на кратковременное помутнение рассудка и всё… Но нет. Теперь он в курсе, что эта херня у меня уже давно, так что теперь у меня есть диагноз, и меня теперь чёрта с два возьмут на нормальную работу. Чонгуку не хочется ссориться. Честное слово. Он устал, раздражён, а ещё у него снова начала болеть голова, несмотря на три выпитых таблетки. — Ты шутишь? — переспрашивает Чимин неверяще. — Ты, чёрт возьми, шутишь? По-твоему, мне стоило промолчать, чтобы тебя потом отпустили без нормального лечения, а потом ты опять сделал с собой что-нибудь? Ты бросился под машину на моих глазах! Ты хоть представляешь, как я испугался? Чонгук морщится, потирая висок — голову пронзило болью так, словно в неё прилетел еще один бейсбольный мяч. — Извини. Мы можем закрыть тему? — Я понимаю, что работа — это важно, но на кону стоит твоё здоровье, Чонгук! Может и жизнь, та машина едва успела затормозить, а что если… И тут Чонгук понимает, что что-то не так. Чимин нервничает. Это неправильно. Чимин никогда не нервничает — его препараты всегда держат его в безразлично-спокойном состоянии. — Она успела. Я лечусь. Всё хорошо, — говорит он осторожно. От головной боли уже начинает тошнить. — Слушай, ты ведь выпил свои таблетки? — Не пытайся перевести тему! — почти кричит Чимин. — Я же говорил тебе, что стоит обратиться к врачу, ты сказал, что сделаешь это! И… вот оно. От боли глаза — один глаз, здоровый, — застилает пеленой, но слепым Чонгук отчетливо видит грань между жизнью и смертью: то, как глаза Чимина закатываются, он вскидывает голову, всё его тело вытягивается… — Нет, — ахает Чонгук, вскакивая со стула так резко, что тот опрокидывается. — Нет, только не это… Видение продолжается, и Чонгук замирает, парализованный ужасом. Вот Чимин опасно накреняется назад и падает, как подкошенный — а его затылок встречается с углом одного из столов. Мгновение — и Чимин снова стоит, как и стоял, глядя на него во все глаза. — Что с тобой? — спрашивает он и делает шаг назад. — Это опять оно, да? — Нет, — врёт Чонгук, осторожно приближаясь к нему с поднятыми вверх руками. — Пожалуйста, сядь. — Что… Чимин продолжает пятиться. Господи, он его боится. — Я объясню потом. Просто присядь на минутку, хорошо? Опять. Видение повторяется опять, а глаз простреливает болью так сильно, что Чонгук едва сдерживается, чтобы не согнуться пополам. — Чонгук, я не понимаю… — Просто сядь, чтоб тебя! Чонгук не сразу понимает, что очередное видение и не видение вовсе: оно повторяется с точностью до мелочей. Глаза закатываются вверх, блеснув белками, голова запрокидывается, руки подтягиваются к груди… Если бы не короткий хриплый выдох, Чонгук бы точно не понял, что всё происходит взаправду. Он бросается вперед, по пути сбив на пол ещё один стул и врезавшись боком в край стола, и едва успевает поймать Чимина за руку, дёргая его на себя. Он осторожно укладывает Чимина набок, отталкивая подальше все опрокинутые стулья, а сам опускается на пол рядом, обхватывая голову руками — ошеломлённый и дрожащий. Ещё одно подтверждение тому, что всё это взаправду. Ещё одно подтверждение тому, что он остановил ту машину не зря. Ещё одно подтверждение тому, что его жизнь станет ещё невыносимее. Господи, ну ему серьёзно только этого не хватало… Судорожный приступ быстро проходит: когда Чонгук убеждается, что всё в порядке и бить тревогу не надо, то подкладывает Чимину под голову свою сложенную толстовку и встаёт, чтобы собрать свои вещи. В комнате они всё же не одни: оглянувшись, он понимает, что в дверном проёме стоит Хвиён. — Привет, — улыбается Чонгук криво. Хвиён переводит взгляд на Чимина и сочувствующе поджимает губы. — Ты тоже видишь это, да? — спрашивает он. — Смерти? Хвиён кивает, нерешительно проходит ближе и садится на край стола рядом с ним. — Не завидую. Я-то хоть что-нибудь могу сделать… — Он рассеянно закидывает вещи в рюкзак, натыкается на полупустой блистер с таблетками, понимает, что голова резко перестала болеть… И наконец, вспоминает про дневник. — Точно. Посмотри, что у нас теперь есть. Подруга достала. Глаза Хвиён загораются, она тут же подлетает ближе и протягивает руки, словно намереваясь выхватить дневник, но останавливается и смотрит на него. Её губы беззвучно шевелятся. — Я тебя не слышу, — вздыхает Чонгук. Она повторяет фразу ещё раз, ещё и ещё: Чонгук не силен в игре в глухой телефон, но в конце-концов умудряется прочитать по её губам «ты уже звонил в полицию?». — А… Нет. Хвиён хмурится. На этот раз Чонгук разбирает отчетливое и по всей видимости возмущенное «почему?». — Потому что надо оценить все риски, — объясняет он терпеливо. — Будет обидно, если полиция отберет у нас дневник и не сочтёт его за важную улику. Если это, конечно, действительно важная улика. Хвиён отчаянно кивает: да, важная. — Так что нужно будет по возможности найти ещё что-то… Может, даже добыть признание… Не представляю, правда, как. Но для этого мне нужно будет его прочитать. Можно? Теперь на её лице смущение: она переводит неловкий взгляд на дневник в его руке и качает головой. — Слушай, я понимаю, что это личное. Но раз уж я должен играть в детектива, то мне нужно знать всё. Она снова качает головой. — Ну ладно, — пожимает плечами Чонгук и убирает дневник в рюкзак. — Тогда я отнесу его в участок, пусть полиция разбирается самостоятельно. Даже меньше мороки. Она отчаянно мотает головой, хватает его за руку — Чонгук прикосновения совершенно не ощущает. — Слушай, — говорит Чонгук мягко. — Поверь мне, я тоже заинтересован в том, чтобы правда всплыла наружу. Мне тошно думать о том, что этот урод до сих пор на свободе, да ещё и работает со студентами. Обещаю, я отнесусь к твоим личным записям с уважением. Смеяться уж точно не буду. Она колеблется — долго, долго колеблется — так, что Чонгук уже думает, что отдать дневник полиции и правда хорошая идея, — но в конце-концов нерешительно кивает. — Вот и отлично. Посмотрим, что мы сможем с этим сделать. А пока… извини, мне ещё нужно кое-что сделать. Он закидывает рюкзак на одно плечо, а потом, ещё раз убедившись, что Чимин спит, взваливает его на второе. Конечно, с момента его последнего похода в зал прошло немало времени, но форму он всё же не растерял. Хвиён смотрит на него с уважением.

***

Уже далеко за полночь, когда Чонгук в компании развалившегося на подоконнике Комнатного монстра читает первые записи дневника. Ничего интересного (и, само собой, важного) пока нет — Хвиён пишет о том, как рада наконец приступить ко второму учебному году, как скучает по родителям и как холодно бывает по ночам в общажной комнате. Далеко за полночь, когда Чимин наконец просыпается. — Что… что случилось? Чонгук вздрагивает, почему-то подумав, что Комнатный монстр научился разговаривать, и оборачивается. — У тебя случился приступ. В детали он не углубляется. Чимин осторожно садится на кровати и трёт затылок, морщась. — Когда? Совершенно ничего не помню. — Э-э… Когда ты пришёл в стади-рум, чтобы наорать на меня. Я притащил тебя обратно в общагу, можешь не благодарить. Ты что, не принимал свои лекарства? Чимин вздыхает. — Возможно, пропустил пару приёмов… — Почему? — Потому что за тебя беспокоился, идиот. Ты ещё и не отвечал мне, что с тобой происходит, что мне оставалось думать? — Ой, а я-то не беспокоился, когда ты упал и чуть не вписался головой в угол стола, — не выдерживает Чонгук. — А если бы меня рядом не было? Чимин опускает глаза. — Оу. — Ага. — Спасибо, я думаю. И извини. Получается, мы теперь квиты? — Получается, что так. Чимин надолго замолкает — настолько, что Чонгук успевает незаметно затолкать дневник в рюкзак, чтобы не вызывать лишних вопросов. Наконец он бормочет: — Ну серьёзно, как так вышло, что из всех студентов универа мне попался в соседи такой же тронутый… Чонгук вздыхает, смотрит на растёкшегося по подоконнику Комнатного монстра и шепчет: — Если не хуже.

***

Утром субботы Чонгук собирает на себе ещё больше взглядов. Неудивительно: на первую игру сезона, на которой их команда принимает гостей, собрался, кажется, весь университет. Как живые его обитатели, так и нет. Тэхёна перед игрой он ещё не видел: они вообще не виделись с прошлой субботы, хоть и переписывались всю неделю. Переписываться ведь одно дело, а вот говорить лицом к лицу — совершенно другое. С Чимином они договорились пойти вместе (Чимин клятвенно заверил его, что пошёл не потому что собирается за ним следить), но пришли, как оказывается, слишком поздно: места остались только наверху. Конечно, Чонгук смог бы воспользоваться своими связями и выбить им места прямо у скамейки запасных, но привлекать лишнего внимания ему не хотелось. Внимания ему уже хватает. Окружающие неприкрыто на него глазеют, когда они проходят к свободным местам, кто-то без зазрения совести и перешептывается. Чонгук не вслушивается, но уже может догадаться, о чём ведутся разговоры. Чимин громко прочищает горло. — Где больше двух — говорят вслух, — говорит он. — Не поделитесь? Чонгук закатывает глаза, а секретничающие девушки на ряду перед ними поспешно отворачиваются. — Да ладно тебе, — бормочет он. — Пусть болтают. Чимин отмахивается. — Так я же не запрещаю. Просто не вижу смысла так громко шептаться и думать, что тебя никто не слышит. Уши сидящей впереди девушки очень явственно алеют. Чонгук вздыхает. Окидывает трибуны взглядом. В таком огромном скоплении людей довольно сложно понять, кто живой, а кто мёртвый, но Чонгук всё же выцепляет взглядом парочку призраков. Вон какой-то парень сидит прямо на ограждении поля (что строго запрещено), высокий мужчина в деловом костюме стоит сразу за спинами возбуждённо обсуждающих что-то девушек, наверняка подслушивая… Надо же. Хотя чего в этом удивительного: в загробной жизни наверняка не хватает развлечений. Вдруг толпа разражается криками: Чонгук понимает, что команда вышла на поле. От этого на душе становится горько: даже хуже, чем от опасливых взглядов и неприкрытых обсуждений. А ведь когда-то и его встречали такими же криками, когда-то и он стоял там, наслаждаясь всеобщим вниманием, словами поддержки и полными восхищения взглядами… Чимин подталкивает его локтём. — Он ищет тебя. — Что? — Не «что», а «кто». Тэхён. Ищет тебя взглядом. Чонгук прищуривается, но толку от этого мало: само собой, разглядеть лица игроков с такой высоты и с одним рабочим глазом нереально. — Не вижу. — Неудивительно. Ну давай, помаши ему, что ли… — Господи, Чимин… — Давай-давай, кто знает, вдруг он поймёт, что ты здесь, и это придаст ему моральных сил. — Он меня оттуда не заметит, — вздыхает Чонгук, но всё же нерешительно поднимает руку. — Тем более, тут все машут руками. Но Тэхён замечает. Чонгук не может увидеть выражения его лица — он и опознал его только по капитанской форме, — но он тут же вскидывает руку и машет в ответ. — Заулыбался, — комментирует Чимин. — Какая прелесть. Чонгук тут же прячет руку. Кто-то с передних рядов оглядывается, чтобы посмотреть, кому это машет капитан, и Чонгук сползает на своём месте пониже: щёки у него наверняка красные-красные. И несмотря на то, как громко окружающие обсуждают выход команды, Чонгук всё равно отчетливо слышит: — Господи, ну какой же он горячий, — вздыхает кто-то. — Как жалко, что у него есть девушка. — Девушка? Юн Боми? Нет, я слышала, что они расстались на этой неделе, так что охота уже открыта… Чонгук застывает, как громом поражённый, а окружающий гвалт сливается в один белый шум. Они расстались. Нет, Чонгук не должен радоваться, может, случилось что-то серьёзное… Они расстались. Тем более, у него всё равно нет шансов, так что… Они расстались.