краем глаза

Стоит утро, когда Чонгук выходит из общежития с толстой папкой в руках. Хвиён ждет его у входа, в глазах плещется волнение. Чонгук кивает ей. — Идем. Пора разобраться с этим. Кампус окутывает сонная тишина, характерная для постсессионного периода: студенты компенсируют бессонные ночи, проведенные за зубрежкой. Ну, или отсыпаются после праздничной попойки в честь окончания семестра — соседи Чонгука за стенкой, например, праздновали до трех ночи. Не страшно — заснуть у него не получалось не из-за этого. Хвиён, когда они бредут по пустым улицам к деканату, смотрит на него с беспокойством. — Я в порядке, — отмахивается Чонгук. Не совсем. Внутри — ни страха, ни волнения, ни предвкушения. Только гулкая тишина, как перед ударом. Он столько раз прокручивал этот разговор в голове, что сейчас чувствует себя актёром, который вышел на сцену и забыл, что играет. Она нерешительно тянется к его лицу. Чонгук знает, какие страшные у него круги под глазами — сам испугался, когда утром взглянул на себя в зеркало. — В порядке, — повторяет он. — Просто не выспался. Еще успею, все каникулы впереди. Она только качает головой, не впечатленная такой отговоркой. Конечно, она видела, что произошло на поле — они с Тэхёном никогда не оказывались наедине. Чонгук подозревал, что ей нравится подглядывать. Чонгук силой заставляет себя перестать думать о Тэхёне: нет, не сейчас, ему нужно сосредоточиться. У входа в деканат Чонгук глубоко вздыхает и смотрит на Хвиён. — Готова? Она только кивает. — Здравствуйте! Вы не заняты? Ли Минхёк отрывается от экрана компьютера и с недоумением смотрит на то, как Чонгук, не дождавшись приглашения, опускается в кресло перед ним и с грохотом опускает на стол толстую папку. — Вообще-то, я… — Он хмурится, переводя взгляд с Чонгука на папку. — Здравствуйте. Я чем-то могу помочь? Какие-то проблемы? Чонгук пожимает плечами и бросает короткий взгляд на застывшую за его спиной Хвиён. — Да, вы можете помочь. Видите ли… одна из моих подруг столкнулась с домогательствами. От работника деканата, представляете? Теперь мы не знаем, что делать. А вы… вы всегда говорите, что готовы прийти на помощь любому, кто в ней нуждается, поэтому я и пришел. Лицо Ли каменеет. — Вам нужно обратиться в управление по делам студентов, — говорит он ровно. — Я таким не занимаюсь. Чонгук улыбается. — А я думаю, нужно идти в полицию. Преступление должно расследоваться как преступление, а не как дисциплинарная оплошность. — Любой подобный эпизод желательно урегулировать на внутреннем уровне, прежде чем привлекать полицию. Могло возникнуть недоразумение, и… — Недоразумение? Знаете, меня ее случай так задел, что я решил копнуть глубже и обнаружил, что «подобные эпизоды» у нас случаются до возмутительного часто. Один или два полиция может спустить с рук — да, может, недоразумение, не так поняла или что-то себе додумала… Но тридцать два эпизода? Пахнет громким скандалом. Теперь Ли на него не смотрит. Его глаза прикованы к папке. — Не понимаю, к чему вы ведете. — Понимаете. — Чонгук подталкивает папку к нему. — Тут заявления. В полицию еще никто не обращался, но… — Что «но»? — повышает Ли голос. — Вы адвокатом заделались? Защитником слабых и угнетенных? Я честно не понимаю, чего вы от меня хотите. Денег? Теперь он боится, и Чонгук откровенно этим наслаждается. — Мне не нужны деньги, — отвечает он ровно. — Я просто хотел посмотреть вам в глаза, когда вы поймете, что вас загнали в угол. Ну же. Откройте папку. Тридцать две девушки. Вы хоть по именам их помните? Су Енджи, Чон Сомин, Ким Ючэ… Ли Хвиён. Помните такую? Ли замирает. Костяшки его пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла, белеют. Одна секунда, две — и он гулко сглатывает, снова натягивая на лицо равнодушное выражение. — Не припоминаю. — Правда? А она вас очень хорошо помнит. Чонгук снова смотрит на Хвиён, безмолвно застывшую за плечом Ли, но на этот раз позволяет взгляду задержаться подольше. Ли, белее простыни, невольно оборачивается, чтобы проверить, не стоит ли кто за его спиной. — Вы… Вы ведете себя неадекватно. — Он забирает папку и прячет ее в стол. — Убирайтесь из моего кабинета, иначе я вызову охрану. Чонгук качает головой. — Не прячьте от меня эту папку, там только копии. Откройте ее. Я настаиваю. Там много интересного. Домогательства — ладно, мы разобрались. Что еще? Взяточничество, слив экзаменационных материалов, убийство… — Это уже не смешно. — Он вскакивает с места и подходит к Чонгуку, выхватывая из его рук телефон так быстро, что тот не успевает среагировать. Экран заблокирован, но на нем все равно высвечивается иконка рабочего диктофона. Ли смеется. — Так вот оно что… Ты все же вздумал меня шантажировать, сопляк? Думал, я выложу тебе все как на блюдечке, да? Ты нихрена обо мне не знаешь. С этими словами он широко размахивается и швыряет его телефон в стену. Глухой удар; Чонгук внимательно смотрит на оставленную на штукатуренной стене вмятину, а потом и на свой несчастный телефон с безнадежно разбитым экраном. Сорвался. Это хорошо. — И это я веду себя неадекватно? — Проваливай! Сейчас же, пока я не вызвал охрану! Чонгук вскидывает брови. Ли определенно выглядит так, словно готов наброситься на него с кулаками. Чонгук его не боится — он, на секундочку, все еще бывший атлет и все еще держит рекорд по самой быстрой подаче в юношеской лиге. Не то чтобы он планировал сегодня применять рукоприкладство, но он не против. — Вы думаете, что это единственное, что у меня на вас есть? — говорит он спокойно. — Вы, наверное, забыли, что я чокнутый. Я знаю о вас все. — Удиви меня. — Удивить? — Чонгук делает вид, что задумывается. — Я знаю, что вы сделали с Хвиён. Я знаю, что вы преследовали ее перед смертью и пытались надругаться над ней. Я знаю, что вы опоили ее до такой степени, что подумали, что она мертва. Нет, на тот момент, когда вы ее закопали, ее сердце еще билось. И я знаю, где лежит ее тело. Ли замирает. На его бледном лице явно выступает испарина. — Нет. Не знаешь. — О? Пятый километр шоссе к Ильсану, чуть дальше моста. Овраг, берег ручья, старая поваленная сосна. Знакомо? — Нет, ты… — Он сглатывает. — У тебя нет доказательств. Даже если тело и найдут, то никто не докажет, что это был я. — Верно, — соглашается Чонгук. — А вот если найдут ее дневник, в котором она описывала, как вы к ней приставали… — Это не доказательство. — Нет. — Чонгук широко улыбается. — Но хватает, чтобы на вас легла тень подозрения. Хватает, чтобы поползли слухи. А если вкупе с этим всплывет информация об остальном, с чем вы уже бы ознакомились, если бы открыли эту папку… — Ты не можешь этого знать… Ты… тридцать лет прошло, это невозможно… Чонгук откидывается в кресле. — Мертвые шепчут мне на ухо, господин Ли. Хвиён рассказала мне это. И прямо сейчас она у вас за спиной. Тот вздрагивает и снова оборачивается, оказываясь лицом к лицу с Хвиён. Чонгук ужасно, ужасно жалеет, что Ли не может ее видеть. Хорошее вышло бы зрелище. Наконец Ли тяжело опускается в свое кресло и прячет лицо в руках. Чонгук переводит взгляд на Хвиён. Она стоит, не двигаясь и не отводя пристального взгляда от сломленного человека перед собой. Ее губы поджаты, на лице нет ни триумфа, ни облегчения - только мрачная решимость. — Что ты хочешь? — Я хочу, чтобы вы позвонили в полицию и признались. — Назови мне сумму. Пять миллионов? Десять? — Сто двенадцать. Звоните в полицию. Я бы дал вам свой телефон, но он, кажется уже не работает. Возможно, приговор смягчат за явку с повинной. А я, как знать, не буду докладывать о всем остальном, что успел нарыть. Ли поднимает на него глаза. — Что я тебе сделал? — Убили мою подругу, господин Ли. Я жду. С полицией вы встретитесь в любом случае, но при каких условиях — вам решать. Иначе завтра всплывет новость, что кто-то случайно обнаружил человеческие кости, послезавтра — что в женском общежитии нашли дневник давно пропавшей Ли Хвиён, потом в полицию поступит тридцать одно заявление о домогательствах, всплывут компрометирующие переписки… Пальцы Ли трясутся, когда он берет свой телефон и набирает три цифры.

***

Чонгук выходит из деканата в моросящее ноябрьское утро. Кампус все еще спит: никто не знает, какой скандал разразится в ближайшие несколько часов. Только убедившись, что за ним никто не следует, Чонгук достает из-за пояса телефон и нажимает «остановить» на голосовой записи. Студенческая уловка, старая как мир — запасной телефон, который не жалко. Всегда срабатывает. Он вздыхает, трет уставшие глаза и поворачивается к Хвиён, следующей за ним по пятам. — Ты в порядке? Хвиён смотрит на него широко распахнутыми глазами, ее губа дрожит, но слезы она пролить уже не может. Чонгук и представить себе не может, что она чувствует, наконец дождавшись того, на что наверняка уже перестала надеяться. — Ну ты чего, — вздыхает он. — Не будь ты бесплотна, я бы тебя обнял. «Спасибо, — говорит она беззвучно. — Спасибо тебе. Спасибо». — К вашим услугам. Неплохой из меня получился детектив, да? — Чонгук хмурится. — А ты… Теперь ты сможешь упокоиться? Не думай, что я хочу от тебя отделаться, конечно… Хвиён неопределенно пожимает плечами и утирает щеки от несуществующих слез. — Ладно. Тогда подождем. Чонгук снова достает телефон из кармана. С одной проблемой он разобрался (по крайней мере сделал все, что было в его силах), теперь можно перейти к следующей. Он набирает номер Тэхёна. На несколько мучительных секунд, слушая гудки из динамика, Чонгук успевает испугаться — а что если Тэхён не захочет брать трубку? Сказал же, что они смогут поговорить, когда он вернется в кампус, а Чонгук тут ему названивает… — Алло? Чонгук выдыхает и прикрывает глаза. Он все еще злится и все еще запутан, но после такого выброса адреналина все, что ему нужно — услышать голос Тэхёна... — Привет. У тебя все в порядке? Как мама? — Эм… Все хорошо, спасибо. Мама родила ранним утром, но меня пока к ней не пускают. Послеродовое кровотечение. ...Даже если его голос звенит от напряжения. Чонгук ощущает знакомый укол тревоги. — Черт. Что говорят врачи? — Говорят, все нормально и состояние стабильное… Посещения запретили, пока она приходит в себя. Обещают, что к обеду я смогу ее увидеть и познакомиться с малышкой. — Напряжение в его голосе чуть ослабевает. — Четыре килограмма, пятьдесят один сантиметр. Здоровая. — Черт. Поздравляю. Э-э… что еще говорят в таких случаях? С днем рождения ее? Тэхён хмыкает, и они молчат еще с полминуты, пока он не прочищает горло и не говорит: — Насчет того, что произошло… — Нет, мы уже договорились. Поговорим нормально лицом к лицу, как приедешь. Не забивай себе этим голову, ты сейчас нужен маме. Я просто позвонил, чтобы узнать, как дела, и… ну, сказать о том, что я поговорил с Ли. Тэхён ахает. — Что? Серьезно? — Да. Только что из его кабинета. — И… как все прошло? — Нервно. Он разбил мой старый телефон. Потом при мне позвонил в полицию и признался. Думаю, за ним скоро приедут. Хочу лично посмотреть на то, как его будут выводить в наручниках. — Боже. Засними это для меня. Чонгук смеется. — Обязательно. И… слушай, извини, что я тебя не дождался. Мне просто до ужаса нужно было поскорее с этим разобраться, вот и… — Не извиняйся. Ты молодец. Хвиён еще с тобой? Чонгук бросает на нее быстрый взгляд. — Ага. — Передавай привет. Я… наверное, я приеду вечером, забрать вещи. Получится поговорить? — Хорошо. Позвонишь мне, как приедешь, я собираюсь впасть в спячку. — После того, как заснимешь для меня Ли в наручниках? — И никак иначе. После того, как Чонгук завершает звонок, то еще долго не может согнать улыбку с лица. Может, надежда все еще есть, если они еще могут разговаривать друг с другом так обыденно и обмениваться шутками, как будто ничего и не произошло? — Не смотри на меня так, — бросает он Хвиён. — Пошли. Нужно занять лучшие места. Они садятся в беседку чуть поодаль от деканата, пока Чонгук жует купленный в ближайшем магазине покупной кимбап — он уже и не помнит, когда нормально ел в последний раз. Ждать долго не приходится: совсем скоро сонную тишину взрезают красно-синие проблесковые маячки и звуки сирен. Студенты, потревоженные шумом, высыпают из общежитий, чтобы посмотреть, что случилось. Наряд полиции исчезает в здании деканата, а когда они наконец выходят, вокруг уже собирается приличная толпа. Чонгук с удовольствием снимает то, как Ли выводят — руки скованы наручниками, голова опущена низко-низко. Бесценно.

***

Чонгука вырывает из сна холодное липкое прикосновение. Он распахивает глаза, и садится, пытаясь привыкнуть к темноте и понять, что так его потревожило. Комната наполняется звуками его шумного дыхания и барабанной дробью дождя за окном; взгляд наконец выхватывает из окружающей темноты смоляно-черное пятно. — Ты? — выдыхает Чонгук. — Что… Комнатный монстр мелко дрожит и вытягивается в длинный столб тьмы, прежде чем метнуться к окну и обратно. Внутренности Чонгука сжимаются в тугой комок, когда он бросается к окну и выглядывает наружу. Там, за плотной пеленой дождя, бредут фигуры: темные, мрачные, неотвратимые. Чонгук сразу понимает: в сторону лесопарка. — Нет… — выдыхает он. — Нет-нет-нет… Мысли в голове окрашены животным ужасом. Он не помнит, как наспех натягивает кроссовки и выскакивает из комнаты, даже не переодевшись и не взяв с собой куртку. Нет. Быть не может. Он говорил с Тэхёном совсем недавно, что могло случиться за эти несколько часов? Потоки проливного дождя заливают глаза и попадают в рот, пока он бежит, окруженный призраками. Хвиён встречает его на полпути, глаза широко распахнуты в страхе. — Он уже?.. Она мотает головой и жестом показывает ему следовать за собой. Асфальтированные дорожки, тускло освещенные фонарями, сменяются землей, скользкой от грязи и опавшей листвы. Чонгук бежит, ослепленный дождем и раскаленной добела головной болью. Подскальзывается, спотыкается, падает, поднимается и продолжает бежать. Смерть наступает ему на пятки. Он должен успеть. Он обменял свой глаз на эти чертовы способности, но какой от них будет толк, если он не сможет спасти человека, который для него важнее всего на свете? Чонгук вылетает на небольшую поляну, которую узнает не сразу — здесь его несколько месяцев назад нашел Тэхён, когда он обсуждал с мамой удаление своего глаза. Тэхён — настоящий, живой, — оборачивается к нему. Его мокрые волосы облепляют лоб, губы посинели от холода, глаза красные от пролитых слез. Так он выглядел в каждом кошмаре, который являлся Чонгуку — во сне или наяву. Он уже закатал рукава свитера. — Нет. — Чонгук задыхается, подлетая к нему и хватая его за плечи. — Нет. Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, пожалуйста… Тэхён под его руками мелко трясется от холода. — Чонгук, — только и говорит он тихо. — Да. Я тут. Я рядом. Пожалуйста, идем отсюда. Тэхён не отвечает. Но когда Чонгук делает шаг назад, увлекая его за собой, он подчиняется. Собравшаяся вокруг поляны похоронная процессия из призраков медленно рассеивается, растворяясь в чаще деревьев. С ними остается только Хвиён — показать дорогу обратно через темноту. Чонгук плохо помнит путь обратно в общежитие. Все, что остается в памяти — ощущение руки Тэхёна в его руке. Теплой.

***

— Держи. Переоденься в сухое. Я пока… я пока схожу в ванную, ладно? Я быстро. Тэхён сидит на полу посреди его комнаты, обмотанный большим махровым полотенцем. Он до сих пор не проронил ни слова. Чонгук смотрит на него еще недолго, не решаясь выпускать его из своего поля зрения, но голова уже почти не болит, так что… Он поворачивается к сжавшемуся в углу Комнатному монстру и говорит одними губами: «следи». Комнатный монстр тут же сползает к Тэхёну на ковер, и тогда Чонгук хватает вещи для себя и уходит. В ванной он опирается руками о раковину и смотрит в смыв, ожидая, пока пройдет приступ дурноты и пустой желудок перестанет мучаться в спазмах. Его все еще крупно трясет, а сердце колотится, как сумасшедшее. Чонгук поднимает глаза на свое отражение в зеркале. Глаза напротив - красные, затравленные, все еще широко распахнутые в шоке, ресницы мокрые от слез и от цепляющихся к ним капель дождя. Он никогда себя таким не видел. Но он никогда и не проживал столько за одни короткие сутки. Он успел. Да, сегодня он успел, но Тэхён все еще сидит в его комнате и его проблемы никуда не делись. Чонгук наспех вытирает мокрые волосы, переодевается в сухую одежду и идет обратно. Тэхён сидит там же, где он его и оставил, даже не прикоснувшись к стопке сухой одежды. Чонгук застывает в дверях. — Как ты меня нашел? — спрашивает Тэхён глухо, не поднимая глаз. — Призраки, — отвечает Чонгук просто и садится рядом с ним. — Тебе бы переодеться, ты насквозь мокрый. Тэхён даже не шевелится, и Чонгук со вздохом принимается осторожно вытирать его мокрые волосы. — И ты знаешь?.. — Я знаю, — шепчет Чонгук. — Хочешь поговорить о том, что случилось? Мама?.. Тэхён поднимает на него глаза. Взгляд совершенно пустой и стеклянный, даже хуже того, если бы он плакал. — Мама в порядке. Мои родители разводятся. Руки Чонгука застывают. На мгновение в голове проносится мысль — разве это достаточная причина для самоубийства? — но он тут же ее отметает. Не ему решать, что стало для Тэхёна последней каплей. — Мне жаль, — говорит он тихо. — Мы поговорили с мамой, когда мне разрешили зайти. Она… ты же знаешь, кто мой отец, да? Конечно, ты знаешь. Мама рассказала мне о том, как я родился. Отец хотел наследника. Он хотел, чтобы первый ребенок был обязательно мальчиком. У мамы не получалось. На УЗИ раз за разом показывало только девочек, а отец… Ну, отец не мог позволить этому случиться. - Он замолкает и гулко сглатывает. Чонгуку хочется остановить его, сказать, я понял, понял, не продолжай, но он молчит. - После меня мама долго пыталась забеременеть еще раз. Как она сказала: чтобы вырастить ребенка для себя, а не идеального наследника под копирку. И вот. У нее наконец это получилось, поэтому она может подать на развод. — Его тихий, больше похожий на шелест голос, надламывается. — Она сказала, что ненавидит меня. Я остаюсь с отцом. — Боже мой. — Чонгук роняет полотенце и притягивает его к себе, заключая в крепкие объятия. — Боже мой, Тэхён, мне так жаль… — Я так старался… я делал все, чтобы заслужить их… ее любовь. А она ненавидит меня только потому что я существую. — Нет, — шепчет Чонгук в его мокрые волосы. — Нет-нет-нет, это не так… — Я весь насквозь фальшивый. Продукт ожиданий. Даже сам себе боялся признаться в этом — в том, что не заслуживаю любви просто за то, что я есть… Чонгук едва сдерживается, чтобы не сказать — я люблю тебя. Только за то, что ты есть. Вместо этого он гладит Тэхёна по спине, позволяя ему наконец расколоться и плакать в его плечо до тех пор, пока дождь за окном не стихает.