краем глаза

Чонгук просыпается с рассветом. Он смог уснуть только под самое утро: после того, как Тэхён успокоился, Чонгук все же заставил его переодеться в сухую одежду и уложил в свою кровать, а потом еще долго-долго не мог уснуть, прислушиваясь к его дыханию. Чонгук приподнимается на локтях. На кровати напротив никого нет — только смятые простыни, залитые светом рассветного солнца. Черт. Чонгук тщательно прислушивается к себе: голова не болит. Простыни на кровати Тэхёна на ощупь еще едва теплые, за окнами скопления бредущих куда-то призраков тоже не наблюдается. Он поворачивается к Комнатному монстру, сидящему на шкафу. — Он давно ушел? Тот трясётся — судя по всему, отрицательно, и Чонгук вздыхает. Он наспех одевается, а потом, подумав, берет с собой еще одну куртку — Тэхён, судя по всему, вышел в том, в чем спал. У дверей его встречает Хвиён: спокойствие на ее лице слегка утихомиривает разбушевавшуюся внутри тревогу. — Он?.. Хвиён качает головой и указывает пальцем туда же, куда вчера он бежал сломя голову — к лесопарку. Чонгук направляется туда в ее компании. Кампус спит. Вчера Чонгук уснул слишком рано и до сих пор не брал в руки телефон, чтобы узнать, в какое сотрясение вчерашние новости привели универ. Вышли ли уже какие-нибудь новости? Поползли ли слухи? Дорога до вчерашнего места занимает гораздо больше времени, чем он запомнил. Кроссовки вязнут в раскисшей от прошедшего дождя земле — не страшно, после вчерашнего забега они все равно так и не высохли. — Доброе утро. Тэхён вздрагивает и оборачивается к нему, сжимая в руках что-то пластиковое. Чонгук внимательно смотрит на дерево, у которого он склонился, и безошибочно его узнает — то самое, с торчащими наружу корнями. — Я не собирался ничего с собой делать, — оправдывается Тэхён, словно пойманный с поличным. Чонгук подходит ближе. — Я знаю. — Я… вообще-то, я надеялся вернуться до того, как ты проснешься. Я просто хотел забрать… кое-что. — Он опускает глаза на свои пальцы, в которых сжимает зип-пакет с бумагой внутри. — Слушай. Можешь избавиться от этого? Только пообещай, что не будешь читать. Тэхён протягивает пакет ему. Чонгук смотрит на просвечивающие сквозь бумагу строчки со смешанными чувствами. Адресованы ли какие-нибудь из слов в этой записке ему? Этого он уже не узнает, но так будет правильно. — Обещаю. — Он засовывает пакет в карман джинсов и взамен протягивает Тэхёну куртку. — Держи. Холодно. Тэхён принимает куртку с едва заметной улыбкой. — Спасибо. — Он мнет рукав в пальцах, а потом спрашивает, не глядя на него. — Как ты меня нашел? — Хвиён привела. — Вчера. Как… как ты понял? Чонгук ощущает себя припертым к стенке. Можно было бы соврать и сказать, что это тоже дело рук Хвиён, но вопрос о том, как он понял, что Тэхён собирается сделать, все равно остается открытым. Чонгук решает ответить честно. — Я вижу то, как человек умрет. Не только ты, я… помнишь того мужчину в ресторане? Я увидел, что он подавится. И до него тоже — в тот раз, когда я прыгнул под машину, я увидел, как тот парень под нее упал. Взгляд Тэхёна падает на собственные запястья, прикрытые рукавами толстовки. — Меня ты тоже увидел. — Да. — Когда? — Сразу как вернулся из психушки, после матча. Два месяца назад. Тэхён поднимает на него полные тревоги глаза. — Два месяца? И ты два месяца знал, что я… — Он прикрывает свободной рукой глаза. — Ты чувствовал за меня ответственность, поэтому все это время… Извини. — Нет, я проводил с тобой все это время, потому что мне так хотелось, — отвечает Чонгук ровно. — И не смей за это извиняться. Я не отказываюсь от своих слов. Я бы себя не простил, если бы позволил тебе убить себя. Эти слова, наконец произнесенные вслух, звучат громом посреди окружающей тишины. Тэхён вздрагивает, как от пощечины. — Извини. — Я сказал, не смей. — Я не подумал, какую боль это причинит тебе, я думал… думал что так будет проще, и… Это трусливое решение, но я просто не мог… слишком много всего, и… Чонгук вздыхает, забирает у него куртку и накидывает на его мелко дрожащие плечи, а потом, подумав, заключает его в объятия. — Ты не должен передо мной оправдываться, — шепчет он в его волосы. — Я понимаю. И я чертовски рад, что у меня была возможность это предотвратить. Тэхён цепляется за куртку на его спине так отчаянно, словно он — его последний якорь в его рухнувшей реальности. Чонгук держит его в руках, мягко раскачивая из стороны в сторону, пока он не перестает дрожать. — Я все равно перед тобой виноват, — бормочет Тэхён глухо в его плечо. — Нет. — Виноват. Я дал тебе ложную надежду. Чонгук вздыхает. — Тэхён. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Со мной или без меня — без разницы. Жив, здоров и счастлив, понимаешь? Он говорит это искренне, от всего сердца — он переживет. Это не главное, потому что видения с Тэхёном с вспоротыми венами больше не будут его преследовать. — Я тебя не заслуживаю. — Заслуживаешь. — Тэхён молчит. Чонгук чувствует, как пальцы на его спине сжимаются чуть крепче. — Есть столько людей, которые любят и ценят тебя за то, какой ты есть. А твой отец — подонок, и вот он тебя не заслуживает. Тэхён вздыхает. — Он сказал мне, чтобы я забирал вещи из кампуса и приезжал к нему. — Не надо. — А что мне остается? — Тэхён горько усмехается. — Мама меня видеть не хочет. Что мне делать? — И ты правда хочешь плясать под его дудку и дальше? Выпуститься и уйти работать на офисной работе? — У меня нет выбора. Чонгук отстраняется, чтобы посмотреть на него, все еще держа его за плечи. — Ты ненавидишь бизнес. Зато любишь бейсбол. Я ставлю здоровый глаз на то, что к концу сезона за тебя будут драться скауты со всей лиги. — С учетом того, как мы играли весь сезон… — Хороший скаут будет смотреть на игру капитана, а не команды из дилетантов. Тэхён чуть хмурится, обдумывая мысль. — Отец лишит меня наследства. — Я думаю, профессиональные игроки в бейсбол не бедствуют. Следующий семестр оплачен? — Да… — Тогда вопрос решен. У тебя есть возможность никогда больше не видеть отца и заниматься тем, что ты любишь — сплошные плюсы. А каникулы можешь провести у меня, если захочешь — мама тебя обожает, она будет только за. Лицо Тэхёна светлеет. — Я даже не думал об этом. — Легче? — Как гора с плеч. Спасибо. — И… я не берусь утверждать, конечно, но тебе нужно дать маме время. Она в большом стрессе, может, сказала не то… Если ты разорвешь связи с отцом, то кто знает… Тэхён смотрит на него с — наконец — искренней улыбкой, но спустя секунду между его бровей снова залегает хмурая складочка. — Ты должен кое-что знать, — говорит он осторожно. — Ты мне тоже нравишься. Наверное… два года уже как, но я все не хотел себе в этом признаваться. Я старался с этим справиться, думал, пройдет само, пытался убедить себя, что с Боми все по-настоящему… Мне все еще тяжело принять эту мысль. Я не думаю, что сейчас у нас что-нибудь получится, но если я буду над собой работать… Чонгук невольно задерживает дыхание. — Со мной или без меня, помнишь? — Ты готов подождать, пока я не разберусь с тараканами в голове? — Я ждал с первого курса, — напоминает Чонгук. — Если у меня есть хоть малейший шанс, то я подожду. Просто… не чувствуй себя обязанным, хорошо? — Хорошо. Тэхён обнимает его. Они стоят в крепких объятьях посреди тихого леса, залитого утренним солнцем, еще долго-долго, пока Чонгук думает, что никогда не был так счастлив. Где-то далеко, за пределами этого леса, их ждет большое страшное будущее, но сейчас он думает только о тепле Тэхёна в его руках.

***

— У меня такое ощущение, что я не должен тут находиться, — шепчет Чонгук нервно, поправляя воротник черного пальто. Хвиён закатывает глаза и говорит одними губами «я тебя пригласила». — Хороший аргумент. Не думаю, что кто-то еще получил личное приглашение от тебя на твои же похороны. Кладбище припорошено первым снегом, на котором большими воронами рассыпались немногочисленные присутствующие, одетые в траурный черный, вперемешку с такими же немногочисленными призраками, стянувшимися посмотреть. Чонгук стоит чуть поодаль, надеясь на то, что никто не подойдет и не спросит, кто это он собственно такой и что здесь делает. И на то, что никто из мертвецов не заметит, что он разговаривает с Хвиён — лишнего внимания ему не нужно. Они наблюдают за тем, как к свежей могиле медленно приближается похоронная процессия. Чонгук внимательно смотрит на лицо Хвиён, когда ее родители выходят из машины — губы горько кривятся, а в ее глазах он впервые видит призрачно сверкнувшие слезы. Как давно она их не видела, оставшись привязанной к кампусу с собственным убийцей? Наверное, они приезжали в первое время, пока шло расследование, но каково видеть их спустя столько лет, поседевшими и состарившимися? Он чувствует, как перехватывает горло. — Иди к ним, — шепчет он. — Ну же. Чонгук наблюдает за тем, как из катафалка выгружают глянцевый черный гроб, как родители Хвиён, наконец-то получившие ответы и дождавшиеся справедливости, плачут навзрыд, как она сама вьется вокруг них, протягивая руки к их лицам. Он тоже плачет, и ему не стыдно в этом признаться. Расследование прошло быстро. У полиции было признание и было тело, так что с приговором тянуть не стали. Тридцать лет за решеткой — недостаточно, по мнению Чонгука, но уже что-то; оставалось надеяться, что до конца срока Ли не протянет. Новости накрепко поселились на главных страницах новостных сайтов: огромный ведь скандал, замдекана престижного университета оказался убийцей, а потом внезапно всплыли подробности и о домогательствах, и о коррупции… Ведущие и журналисты выжимали из истории все — особенно им нравилось спекулировать по поводу того, почему Ли решил признаться в убийстве столько лет и кто анонимно отправил в полицейский участок дневник Хвиён. Когда про дневник было упомянуто в новостях, Боми, наверняка его опознавшая, отправила Чонгуку наверное с десяток вопросительных знаков. Чонгук предпочел загадочно промолчать. Гроб закапывают. Каждый из присутствующих подходит, чтобы сказать последние слова, пока сама Хвиён стоит рядом, прикрыв рот руками. Чонгук не слышит слов — слишком далеко стоит, — но ему достаточно выражения на ее лице. Прощание не длится долго: люди постепенно расходятся, как и призраки, потерявшие интерес. Чонгука они все еще не заметили (хвала небесам), но он все равно задумывается о том, как мало здесь неупокоенных душ. Он даже прихватил с собой повязку для глаза на случай, если будет не протолкнуться, но теперь понимает: мало кто привязан к кладбищу. Сколько призраков обречены на вечные скитания в больницах, школах, на улицах города, в домах рядом с родными и потомками?.. Наконец у свежей могилы остаются только родители Хвиён и она сама. Чонгук хмурится: почему она еще тут? Разве она не должна наконец обрести покой после того, как убийца наказан, а ее тело покоится не под старой поваленной сосной, а под надгробием с ее именем? Вдруг Хвиён бежит к нему, показывает на своих родителей, взволнованно проговаривая губами: «пойдем». — Чего? — шепчет Чонгук, наспех утирая слезы с лица. — Ты хочешь, чтобы я поговорил с ними? Она быстро-быстро кивает. — Что я им скажу? А если они спросят, что я тут делаю? Она настаивает, и Чонгук подчиняется. Если это ее последнее желание, то он сделает, что угодно. Ее родителям, наверное, уже под семьдесят; Чонгук вдруг вспоминает своих бабушку и дедушку, и от этого сердце щемит еще сильнее. Лицо госпожи Ли залито слезами, тогда как ее супруг крепко держит ее за плечо. Чонгук нерешительно приближается к ним. — Здравствуйте, — говорит он осторожно. — Вы меня не знаете. Меня зовут Чонгук, я студент университета Кёнхи, и я… Я просто хотел выразить свои соболезнования. Они кивают. Госпожа Ли утирает мокрые щеки, выдавливая слабую улыбку. Чонгук прочищает горло, неуверенный, что говорить дальше. — Мы с Хвиён, конечно, не были знакомы лично, но ее история меня очень задела. Это я нашел ее дневник. И прочитал его. Я просто хотел сказать — она вас очень любила. Каждый раз писала о том, как скучает и как хочет вернуться домой… Где бы она сейчас не находилась, я уверен, что она смотрит на нас и улыбается. Я знаю, что она рада наконец обрести покой. Господин Ли ахает. — Дневник?.. Так это вы? Чонгук прикусывает язык. — Возможно, — отвечает он уклончиво и впервые за весь разговор позволяет себе короткий взгляд в сторону, туда, где стоит Хвиён. Она кивает ему — ободряюще, благодарно. Госпожа Ли заключает его в крепкие-крепкие объятия, содрогаясь в рыданиях. — Спасибо вам, — шепчет отец Хвиён сдавленно. — Больно хоронить свою дочь, но еще больнее — жить дальше и не знать, что с ней произошло. Спасибо, что подарили нам утешение. Чонгук кивает. Говорить он не решается, чтобы не разрыдаться в голос. Он отходит, чтобы дать родителям и их дочери время на прощание, и возвращается только тогда, когда Хвиён остается одна у своего же надгробия. Он останавливается у надгробного камня и глубоко вздыхает, утирая влажные глаза. — Ну что, — говорит Чонгук тихо, поворачиваясь к ней — Пора? Я был очень рад узнать тебя. Жалко, что при таких обстоятельствах, конечно, но… Черт. Никогда не думал, что побываю на похоронах подруги так рано. Хвиён улыбается. В ее глазах сверкают слезы, когда она беззвучно что-то говорит. — Помедленнее. Я все еще ужасно читаю по губам. Она повторяет свою реплику еще несколько раз, а потом закатывает глаза и показывает на его карман. Чонгук вытаскивает телефон и открывает картинку с алфавитом — их импровизированную доску Уиджи. «Ты стал моим первым другом в этом университете». — Сочту за честь, — шепчет Чонгук. — Я буду о тебе помнить, Хвиён. Обещаю. Когда он поднимает глаза от экрана телефона, перед ним уже никого нет. Чонгук глубоко вздыхает, поднимая глаза к небу и смаргивая слезы. А потом, собравшись, достает из кармана пальто повязку на глаз и уходит.