Дары опалённых песков

НАКАЗАНИЕ

Вернувшись в часть леса, из которой было видно небо, генерал махаматра принял отчеты от подчиненных и отдал дальнейшие распоряжения. В деревню он прибыл с наступлением сумерек. Едва миновав условную границу, незаметную для людей, Сайно остановился, положил посох на землю и, выпрямившись, поднял ладони. Позади раздался голос Тигнари. — Повернись, медленно. Сайно подчинился. В руках лесного стража был лук со стрелой наготове, но тетива не была натянута. Генерал махаматра на один вдох прикрыл глаза в стремлении отыскать в себе смелость встретиться взглядом с Тигнари. Сердце сразу неприятно царапнуло настороженностью и гораздо более ощутимо обожгло чужой болью. — Тигнари… — Замолчи! Хвост стража мотало из стороны в сторону. Казалось, Тигнари выбирал, пристрелить его или посильнее треснуть плечом лука по непокрытой голове. — Я спрашиваю, ты отвечаешь. Сайно склонил голову. — Ты опасен для Коллеи? — Нет. — Вскинулся генерал махаматра. — Ты можешь причинить вред жителям деревни? — Нет. — Ты можешь причинить вред мне? — Никогда, — отрезал Сайно. Рука Тигнари дернулась. — Как давно? — резко спросил лесной страж, давая понять, что не собирается тратить время на то, чтобы формулировать, что — «давно». Сайно вновь прикрыл глаза и пробормотал ответ на решающий вопрос. — Что?.. — Тигнари то ли не расслышал, то ли не захотел верить. — Всю жизнь… — сквозь зубы процедил Сайно. Тигнари шатнуло, как от удара. Опасно сильно сжав кулак на рукояти, он отвернулся. Уши были прижаты к голове, все тело превратилось в натянутую тетиву. Сайно медленно опустил руки и потянулся следом. — Тигнари… Тот стремительно развернулся, в груди клокотало, зубы, того и гляди, обнажатся в оскале, но этого не произошло. Уронив потяжелевшую ладонь, Сайно отвел взгляд. — Ничего не говори мне, Сайно, — севшим голосом выпалил Тигнари. Подрагивающими руками он убрал оружие за спину. — Отвечай на вопросы, и все. Ты одержим? — Нет, — покачал головой генерал махаматра. — Что ты такое? — Сосуд силы Германубиса, — честно ответил Сайно и попытался объяснить: — Подобно Касале. — Жрец Дешрета? — в голосе Тигнари робко показалось что-то кроме боли и порожденного ей гнева. — Да. — Германубису поклонялся твой наставник? — Да. — Ты ведь тоже поклоняешься ему? — Да. Лесной страж пытливо вглядывался в лицо Сайно, словно пытаясь увидеть, не прячется ли в его голове забытый бог. — Что будет, если Германубис прикажет тебе причинить кому-нибудь вред? — Германубис не может приказать мне. Я никогда не слышал его голоса и не трактовал его волю — я не жрец, я — носитель силы. — Что она дает? Было непросто объяснить, что значило обладать божественным даром, тому, кто не рос в Храме среди дюн, так что Сайно ограничился приземленным: — Я оборотень. — И зачем же божеству Истины последователи-оборотни? — Касала был воином. Божественная форма помогала защищать Истину и искать ее. Сайно показалось, будто его устами заговорил Наставник, и он почувствовал себя неловко — он не был проповедником. Тигнари зло фыркнул и скрестил руки на груди. — Ты контролируешь ее или она тебя? — Я. — Полностью? — Да, — заверил Сайно. Лесной страж угрожающе приблизился. — Врешь. Сайно непонимающе вскинул брови. — То, что я видел, даже близко не было похоже на контроль, — жестко констатировал Тигнари. Генерал махаматра тщательно взвесил слова, прежде чем ответить. — Обстоятельства сделали сохранение тайны вторым приоритетом. — Значит, религиозные убеждения не позволяли тебе рассказать мне об этом, Сайно? Сайно закрыл глаза. Тайну надлежало хранить, но единственно ради безопасности. Вот только Тигнари не был угрозой — ничто не заставляло Сайно молчать. — Нет. — Не имея права лгать Тигнари и не желая этого, Сайно подписал свой приговор. Глаза возлюбленного блестели обидой и страданием. Он резко отвернулся и решительно направился в сторону деревни. — Уверен, божественная сила поможет тебе дойти до города, — бросил он, окончательно поставив точку в разговоре. — Тигнари… — позвал Сайно, но тот не остановился. Генерал махаматра ринулся за ним. — Я боялся тебя потерять! — выпалил он, словно спрыгнул со скалы. Тигнари замер. Затем обернулся, являя тихие мокрые дорожки, прочертившие лицо, и бесцветным голосом ответил, пригвоздив Сайно к месту: — Больше можешь не бояться.

***

Сайно не помнил, как дошел до своего жилища. В иное время он бы продолжил работать, но ему следовало отдохнуть, особенно сейчас, когда в Академии творились дурные дела, а по Сумеру шатался преступник, у которого, как он предполагал, должен был быть сообщник, найденный не в Амурте, а за пределами Академии. Сообщник способный и опасный. Несмотря на то, что он был уверен, что заснуть не сможет, Сайно вернулся в выделенный генералу махаматре дом. Больше можешь не бояться. Сайно сидел на краю холодной кровати и, стиснув зубы, боролся с приступом боли в груди и тем, как сильно скрутило живот. Когда звездочки перед глазами пропали, Сайно перебрался за стол, придвинул к себе бумагу и начал писать отчет: один для Академии, второй — для лесного стража, чтобы отправить его рано утром. В конце второго дрогнувшей рукой было выведено: «Прости».

***

Сайно не ожидал, что птица вернется в тот же день. Со всем старанием и педантичностью завершив дела, генерал махаматра почти бегом отправился в деревню. Сбросив капюшон плаща, он тихонько зашел в одну из лабораторий Тигнари, как было указано в записке, — сугубо официальным тоном тот предписал Сайно явиться для прохождения медосмотра. Не отрываясь от записей и не повернув головы (лишь дернув в его сторону чувствительным ухом), Тигнари молча указал стилусом на кушетку. Тихо и покорно Сайно сел, игнорируя участившийся пульс крови в ушах. С дальнего угла стола на него смотрел потерянный в чаще шлем. Лесной страж был облачен в халат, в котором всегда работал с пациентами. Генерал махаматра не видел его лица, и настроение Тигнари выдавал лишь периодически дергающийся кончик хвоста. Поставив резкий росчерк, Тигнари отодвинул тетрадь, взял другую из ящика стола, открыв, едва не выдернул ленту, раздосадовано цокнул и хмуро уставился на Сайно. Сайно отвел взгляд; хвост махнул резче, чем до этого. — При каких условиях ты можешь обратиться? — Тигнари вооружился стилусом. Сайно сглотнул и прохрипел: — В любой момент, когда захочу. — Какими ощущениями это сопровождается? — требовательно спросил он, оставляя в тетради заметки. — Если обращаюсь в зверя, возрастает интенсивность сигналов, поступающих к органам чувств, если в человека, все происходит наоборот. — Присутствует боль? — Нет. — Снимай плащ. Не закрывая тетрадь, Тигнари встал и подошел к ширме, за которой всегда проводил осмотр на случай, если в лабораторию кто-то зайдет в неудобный для пациента момент. Стянув жаркий балахон, Сайно аккуратно сложил его, положил на кушетку и последовал за стражем. Изучив его взглядом с головы до ног и обратно, надежно скрытого ширмой от случайных посетителей, и сделав очередную запись, Тигнари велел: — Обращайся. Ритмичный гул крови в ушах стал громче, Сайно бросило в пот. — Зачем?.. — попытался он оттянуть, судя по тону Тигнари, неизбежное. — У тебя есть какой-то другой целитель, который мог бы тебе помочь, если с тобой что-то случится в том теле? — прищурился страж. — Несерьезное ранение в том теле затянется само, — заверил Сайно. — А в случае серьезного я просто обращусь обратно. — И если потеряешь сознание — тоже? — Я еще не терял сознание в… Ладно. — Уловив тихое глубокое рычание, которое Тигнари крайне редко позволял себе вне постели, Сайно поднял ладони, отступая на шажок назад, и отвернул голову. Опустив руки и несколько раз вздохнув, порывался было сказать что-то еще, но, наткнувшись на решительный взгляд, передумал. Сайно закрыл глаза, пряча от Тигнари обреченность, расправил плечи, медленно глотнул воздуха в последний раз и на выдохе обратился. Первый вдох одуряюще сильно ударил ярким запахом Тигнари, заставляя Сайно распахнуть глаза. эссенция лотоса нилотпалы-Тигнари-спирт-масло из лампы-чернила-Тигнари-горький корень кальпалаты, частый пульс Тигнари-голоса снаружи-детский смех-ускоряющееся сердцебиение Тигнари-дыхание Тигнари-крик птицы Сайно слегка шатнуло, и он на несколько секунд зажмурился, как от внезапно зажженного в ночи света — это тело не было создано для концентрированной тесноты помещений. Тигнари смотрел на него снизу вверх широко открытыми глазами. Руки с тетрадью и стилусом опустились, уши настороженно встали торчком. Страж отошел назад, окидывая взглядом всего Сайно, пошел кругом; пристально уставившись на стыдливо приклеенный к бедру пушистый хвост, наполовину скрытый шендитом, издал недовольное «Хм!». Сайно, следивший за ним одним глазом, насколько хватало поворота головы, пока тот, встав за его спиной, что-то записывал, не выдержал и развернулся, прижав уши. Оторвавшись от тетради, Тигнари устремил взгляд прямо перед собой — на пластины усеха, равномерно укрывавшие ключицы, будучи через равные промежутки закрепленными на эластичной нити. Тигнари стукнул стилусом по одной из пластин. — Значит, вот почему ты никогда не одеваешься по-человечески. Сайно скрестил руки на груди. — Эти одежды — символы моего служения Германубису. Тигнари ответил нечитаемым взглядом. Генерал махаматра упрямо смотрел в ответ. — Сядь, — приказал лесной страж. Генерал махаматра опустился на кушетку, поерзал, устраивая хвост, положил когтистые руки по бокам от себя. Сидеть на мебели в этом теле было непривычно. Тигнари придвинул поближе лампу, заставляя Сайно прищуриться. Заглядывая в не по-звериному яркие желтые глаза, невесомо коснулся подбородка пальцами в перчатках. — Открой рот. Сайно моргнул, досадуя на то, что звериная мимика не позволяет насупить брови. — Если я буду без сознания, услуги цирюльника точно не будут первым приоритетом. Страж недовольно цыкнул. — Грудная клетка стала шире, рост увеличился, легкие явно больше человеческих. Как ты вообще говоришь в этом теле и почему твой голос не изменился? — Никогда не задумывался, — заявил Сайно, игнорируя то, что выпускник Амурты тут же закатил глаза. — Сейчас я слышу свой голос иначе, я даже не знал, что говорю так же. Тигнари с интересом дернул ухом и вновь принялся писать. Сайно пялился на него, затаив дыхание, и один вопрос бился о кости черепа: По-че-му Лесной страж будто бы записывал планы на слуховые тесты и, наверняка, на зрительные, и несмотря на то, что его сердце билось чаще обычного, он не выказывал страха. По-че-му ты не боишься — Покажи ладонь. Сайно поднял и вытянул вверх покрытую черной шерстью руку, демонстрируя такую же черную кожу подушечек и пять матовых когтей. — На случай, если, потеряв сознание, заработаю перелом? — Именно. — Тигнари жадно рассматривал ладонь, не касаясь. — Ногу показать? — Покажи, — кивнул Тигнари, вновь что-то записывая. Сайно шумно сглотнул и раздосадовано закинул на правое бедро подушечками вверх левую ступню — длиннющую, узкую и тоже когтистую. По-че-му Тигнари схватил со стола лампу и присел на корточки. По-че-му у меня от волнения сердце заходится чаще, чем у тебя — Что-нибудь еще показать? — ровно спросил Сайно, медленно вернув ногу на пол и прикипев к опасно сверкающим глазам сидящего у кушетки Тигнари. — Позже — обязательно. Лесной страж выпрямился, перевернув страницу. Сайно когтями уперся в дерево кушетки. — Насколько ты сейчас быстр? — Во время охоты я больше полагаюсь на выносливость, но при надобности мог бы поймать газель. — Охоты? — Поднял бровь Тигнари. — Когда… преследую преступника, иду по его запаху. Это как охота. — Тебя кто-нибудь видел в этом теле? — Нет, у меня не было цели заставить кого-либо умереть от разрыва сердца. Лесной страж сжал стилус в руке. — Другие матры? — С тех пор, как я покинул пустыню, никто не видел меня таким. — Сайно внимательно смотрел Тигнари в глаза снизу вверх. — Для этого я и одеваюсь не по-человечески. Тигнари свел брови и немного помолчал. — Почему ты не рассказал мне? — Страж широко махнул хвостом слева направо. Сайно прижал уши к голове, отвернулся. — Тебе не было страшно, когда ты впервые увидел это?.. — пробормотал он. От возмущения Тигнари поперхнулся воздухом. — Ты мне еще в вину будешь ставить то, что я едва дух не испустил, когда нас окружили тигры, а ты исчез?! — Хвост плетью хлестал его по бокам. — Разве я не чудовище, Тигнари?.. — протянул Сайно умоляюще. Тигнари шлепнул тетрадь на стол и сдернул перчатку с правой руки, являя пятипалую ладонь с розовыми подушечками и лишь с тремя обстриженными когтями, чтобы было удобнее стрелять, вести записи и проводить иные манипуляции. Два темных острых когтя на яростно растопыренных пальцах выглядели угрожающе. — Я тоже. И если ты считаешь чудовищем самого себя, как ты терпишь это? Сайно вскинулся, порывисто схватил напряженную руку, но Тигнари выдернул ее из покрытых черной шерстью ладоней. Стыдливо прижав уши, Сайно мгновенно обратился обратно. Не обращая внимания на сенсорную дезориентацию, он вновь потянулся к Тигнари — было непросто прочитать его, казалось, тот разозлился еще сильнее, но на этот раз руки не отнял. Сайно ласково провел над подушечкой пясти по основаниям пальцев, расслабляя кисть, а затем мягко прижал запястье к губам и прильнул к ладони щекой. — Ничто в тебе мне никогда не приходилось терпеть. Большой палец подушечкой машинально огладил скулу, замер, и Тигнари, болезненно уязвимый, высвободил кисть и скрестил руки на груди. Заблестевшими глазами он смотрел на Сайно выжидающе. Тот обязан был дать ему объяснение. Сайно опустил взгляд, пытаясь понять, как объяснить Тигнари, почему он молчал. Как объяснить самый большой свой страх. Кровь стучала в голове Сайно, отсчитывая секунды. От Тигнари послышался порывистый вдох, и он развернулся. С упавшим сердцем Сайно наблюдал, как тот пересек комнату и сел за стол. — Осмотр окончен, — прохрипел он. — Нари… — беспомощно позвал Сайно. — Уходи, Сайно. Прошу тебя. Сайно медленно встал, покачнулся, замер. Невидящим взглядом уставился в сгорбленную спину и опущенные уши. Закрыл глаза, проваливаясь в ранящие воспоминания, от которых отчаянно пытался скрыться минувшей ночью. Решился. Подошел к столу и опустился на кушетку рядом. — Наставник… — прохрипел он. Сглотнул, начал заново. — Наставник не был первым, кто растил меня. Тигнари открыл глаза, поднял голову и опасливо поймал взгляд Сайно. Тот смотрел на него так, словно делился запрещенными Мудрецами знаниями. — До того, как он нашел меня, я жил в племени кочевников. — Тигнари знал, что Сайно не помнил своих родителей и что его воспитывал жрец Германубиса, но ему было известно лишь немногим больше, чем Сайрусу. — Как многие дети пустыни, они не были щедры на любовь, чего не скажешь о силовых методах воспитания, но ребенком я все равно был к ним привязан… — Сайно перевел взгляд на свои ладони, мысленно вглядываясь в затертые осколки старательно забытой жизни. — Я не помню ни одного имени. Помню только, как кто-то учил меня очищать красноплодники, и сок капал у меня с локтей… Липкий и пахучий. Кто-то успокаивал меня, когда у меня выпал первый зуб и я решил, что умру. Помню, что перестал плакать, когда кто-то засмеялся, вложил мне зуб в руку и велел загадать желание и подбросить зуб к солнцу. Я вышел из тени шатра в самое пекло и сделал это — не помню, что загадал, но было жарко и очень спокойно. Помню сладкие орехи... Целый мешочек сладких орехов для меня одного — главарь почему-то был очень мной доволен… Я не ел ничего вкуснее до этого. Сайно взглянул на Тигнари — тот, казалось, не дышит. Уши вытянулись, едва не подаваясь вперед. Сглотнув вязкую слюну, Сайно продолжил: — Когда я обратился впервые, все видели это. В тот же день племя снялось с места, и пока все собирались, меня обходили по широкой дуге. Главарь под страхом смерти запретил идти за ними… Сказал, что сам перережет мне горло, а потом выдал бурдюк и сумку с провизией. — Зажмурившись, Сайно сжал кулаки, затем поднял на Тигнари тяжелый взгляд. — Я благодарен им за шанс выжить, правда, но тогда мне было страшно… Ты — не они, Нари. То есть, ты бы, конечно, тоже не оставил меня в пустыне ни с чем, ты бы вообще не оставил меня — я знал это и хотел, чтобы ты знал обо мне, но каждый раз, когда я думал о том, чтобы рассказать, тот страх возвращался, — голос подвел Сайно, вынуждая взять досадную паузу. Прикусив губу и выдохнув, он упрямо продолжил: — Всегда. Я так и не сумел через него переступить. Я просто не мог, Нари. Я… Сайно запнулся о полный боли взгляд и замер на полуслове. Едва заметно качая головой, Тигнари медленно встал. — Нари?.. Он шагнул ближе и сел рядом, затем горячо дотронулся до замерзшего плеча, повлажневшими глазами вглядываясь в Сайно. — Мне жаль, — хрипло выдавил он. — Мне так жаль. И что-то оказавшееся невероятно хрупким надломилось внутри Сайно при звуке родного, сорвавшегося в конце голоса — внезапно ему тоже стало себя жаль. Следующий поверхностный вздох прозвучал оглушительно странно, и лишь спустя мгновение до Сайно дошло, что это был его собственный всхлип. …Напуганный, огорошенный громкими криками ребенок смотрит на собственные руки и видит лапы чудовища. Он озирается вокруг в поисках помощи, зовет взрослых по именам, но слышит лишь вопли, вынудившие закрыть уши. Вместо ушей руки нащупывают длинные отростки, и он сам кричит, продолжая трогать голову и лицо; скосив ослепленные ярким светом глаза, видит черный собачий нос, мажет по нему собственным когтем и скулит от резкой боли. Его вой перерастает в плач, когда лицо становится прежней формы… …Песчаная буря отрезает его от света, когда он прячется в узкой расселине. Вода заканчивается, потому что ему постоянно хочется пить после того, как она покидает его тело вместе со слезами; он запрещает себе плакать. Ночью становится невыносимо холодно, тело пробирает дрожь до тех пор, пока оно не покрывается шерстью во второй раз. Обессиленно взглянув на свою черную руку с тонкими острыми когтями, он закрывает глаза и проваливается в сон… …Голодный, он не раздумывает, когда видит стадо доркасов. Выпустив силу джинна, он втягивает носом запах травоядных, их молока и крови… Когда в рот льется горячая алая жизнь только что появившегося на свет детеныша, он почти плачет от радости, но тело чудовища не способно выпускать из глаз слезы, и это тоже радует его. Никогда до этого он не ел сырого мяса, но это первая теплая пища за много-много дней, и он не может остановиться… Тигнари гладил Сайно по шее и волосам и молча баюкал в объятиях, пока Сайно, отчаянно вцепившись в него и дыша им, впервые выплакивал те же слезы отчаяния, ужаса и предательства, в которых захлебывался в пустыне многие годы назад. Но теперь он был не один.