Дары опалённых песков

ИНАКОМЫСЛИЕ

«Вьючные яки Академии» — с подачи одного расстроенного ученого из Хараватата это прозвище стало одним из самых популярных, и несмотря на то, что матр так осмеливались называть исключительно за глаза, Сайно, конечно же, о нем знал. В отличие от коллег, Сайно никогда не обижался на него, но когда-то он испытывал легкое негодование из-за того, что многие ученые ставили знак равенства между Академией и Мудрецами. Позже генерал махаматра увидел в этом закономерность и смирился с ней. А недавно именно этот факт побудил его начать личное расследование. Ученые всегда сторонились матр, особенно после задержаний коллег, сокурсников или преподавателей, однако, с недавних пор в коридорах и залах атмосфера стала напряженнее, чем обычно — страх пропитал воздух. Едва он начал выяснять, что произошло с наставником Тигнари, в течение одной недели исчезло двое людей и, по слухам, приказ об их задержании поступил «с самого верха». Оба были старшими преподавателями. Оба публично критиковали действия Мудрецов. И когда сам Азар отказал ему в возможности сделать дело о пропаже официальным, и Сайно убедился в собственных подозрениях и отчетливо понял, с какими преступниками ему придется иметь дело теперь, через Акашу ему поступил приказ об аресте еще одной ученой. Последний раз Сайно получал приказы от кого-либо, когда был простым матрой. И их ему отдавал исключительно предыдущий генерал. Сняв Акашу, нынешний генерал махаматра некоторое время смотрел на нее, сложив руки домиком перед собой. Преступники знали, что он вычислил их. Преступники боялись его. Преступники предлагали сотрудничество. Сайно встал из-за стола, собрал дорожную сумку, скрыл ее плащом и шагнул из окна в ночь. В выдвижном ящике слабо мерцала бледно-зеленым Акаша, снятая навсегда. Большинство людей верили, что Академия и Мудрецы суть одно и то же, но Сайно никогда не служил людям.

***

Сайно не приходилось привыкать работать одному, во многих случаях это могло повысить эффективность. Сейчас целью генерала махаматры стал секретарь Академии, но ситуация осложнилась тем, что вновь объявился залегший на дно после прошлой охоты «дрессировщик» — мало того, что это произошло подозрительно не вовремя, так подобную «дичь» следовало загонять сообща, особенно если у нее был напарник. «Дрессировщика» звали Исса, его родня жила в деревне Аару. Однако, наведавшись в нее, Сайно узнал, что отец, воспитывавший сына один, умер еще до поступления того в Академию, а самого Иссу в деревне с тех пор не видели. Тигнари утверждал, что чтобы управлять животными так, как делал Исса, дисциплин как Кшахревара, так и Амурты было недостаточно — тот точно действовал не один, но лишь его запах был знаком генералу махаматре. Несмотря на досадное стечение множества обстоятельств, у Сайно было, во всяком случае, одно преимущество — преступник вряд ли догадывался, что кто-нибудь сумеет выследить его без лишнего шума по запаху и нагрянет ночью. Угодья «дрессировщика» были весьма широки, но прятаться он предпочитал в одном месте — с точки зрения человека, обустроить лагерь в чаще леса, кишевшей подвластными ему хищниками, было разумно. Встретив первого тигра ришболанда, Сайно на пробу устроил с ним поединок взглядов, и зверь тихо уступил ему дорогу; Тигнари после столкновения с загипнотизированными животными предположил, что «дрессировщик» подчиняет себе тигров с помощью некоего устройства, и вынужден находиться недалеко от них и быть в сознании. Сайно решил, что гипотезу можно было считать подтвержденной, когда, пробравшись в логово животных, в свете луны увидел на скале простенький шалаш, окруженный адхигамовыми кольями, направленными наружу — даже не обладай матра звериным чутьем, он бы точно мог сказать, что обнаружил убежище преступника. Шалаш располагался на уступе над землей, а колья не позволили бы тиграм запрыгнуть на него. Ветер дул Сайно в лицо, и он слышал, как большие кошки безмятежно спали или лениво умывались. Он принял человеческий облик и без охоты достал три подарочные растительные ловушки — одна за другой они покатились, привлекая внимание любопытных хозяев этого места. Почти одновременно шарики размером с кулак бесшумно раскрылись, распространяя парализующую пыльцу, и тигры мгновенно попали под ее влияние. С учетом веса животных, у Сайно в запасе было не меньше пятнадцати минут, поэтому он позволил себе выждать, а затем разбежался и с помощью посоха запрыгнул на уступ, хватаясь за толстый кол. В этом месте не было ничьих больше следов и запахов, кроме Иссы и тигров ришболандов. «Дрессировщик» открыл глаза и вскочил с места, замерев, когда генерал махаматра наставил на него посох. Над головой у Иссы, идущая от виска до виска, блестела толстая прямоугольная дуга. В темноте ярко выделялись белки глаз, вдруг ставшие ярче — «дрессировщик» закатил глаза, на его лице появилось напряжение, а минуту спустя — ужас. — Ты!.. — он ринулся наружу из тесного шалаша, нисколько не заботясь о стоящем в шаге от выхода Сайно. Тот позволил ему это. — Они спят, Исса. — Генерал махаматра внимательно следил за лицом уставившегося на тигров «дрессировщика». — Ты арестован за нарушение законов Академии, причинение вреда редким видам животных и моральный и материальный ущерб, нанесенный жителям Сумеру. Сопротивление аресту повлечет за собой наказание. Зло ухмыльнувшись, Исса повернулся к нему, и Сайно понял, почему тот спал в устройстве управления тиграми — внезапное осознание вызвало у матры ощущение тошноты. Толстая металлическая деталь с двух сторон уходила в виски, и, судя по состоянию ран, кто-то вживил ее в человека уже давно.

***

Ничуть не лукавя, Исса подтвердил наличие сообщника. Все время, пока они шли, он не сопротивлялся, но генерал махаматра знал, что тот выжидает, поэтому вел подальше от троп тигров ришболандов, зато заставил «дрессировщика» пройти мимо яков и крокодилов. С ними тот вступить в контакт не попытался. Как Сайно и предполагал, Исса не мог снять устройство, но очень гордился этим — он считал себя совершеннее прочих людей. Имени и личности сообщника он не знал, лишь дал скудные описания внешности и не поскупился на восхищение его гениальностью. Задачей Сайно не было выяснять, отчего тот гений сам не вмонтировал себе в башку кусок металла, задачей Сайно было слушать, задавать провоцирующие вопросы и запоминать — «гордецы» были его любимым типажом преступников, почти таким же любимым, как «кающиеся». Отправляясь на охоту за Иссой, Сайно понимал, что не сможет отвести его в столицу — самого Сайно могли схватить, а Иссу — отпустить. Единственным приемлемым вариантом был Караван-рибат. Неподалеку от города Исса вдруг вернулся мыслями к сообщнику. — Мой друг, к слову, знает твой секрет. — Ни один из моих секретов не поможет тебе избежать суда, — ровно ответил генерал махаматра, не переставая контролировать местность. Исса словно не обратил внимание на его слова. — Он говорил, что ты совершеннее прочих, а совершенство требует изучения. Сайно продолжал идти, заставляя свое тело двигаться естественно. — И что же во мне совершенного? Исса не ответил. Сайно посмотрел на него. Не останавливаясь, ученый закатил глаза и шагал вслепую. Матра отреагировал молниеносно — четким движением ударил человека, лишая его сознания, но было уже слишком поздно. Тигрица, обозленная и дезориентированная — привлеченная «дрессировщиком» и тут же лишенная с ним связи, — испуганно бросилась на них. Уклоняться от атак для Сайно не составляло труда, как и нападать в ответ. Защищать своих подопечных — тоже. Но уклоняться от атаки существа — напуганного, яростного, — которому пытаешься не причинить физического вреда, защищая лишенного сознания человека — задача нестандартная. Генерал махаматра вернул контроль над ситуацией, уже успев заплатить за свою беспечность. Грудь горела — полыхала! — болью, когда тигрица, отскочив, начала кружить вокруг людей. Сайно выставил вперед посох, и из его человеческого горла раздался рык более страшный и животный, чем когда-либо выдавало его звериное тело. Большая кошка зашипела, припав к земле, и Сайно зарычал снова, вкладывая в голос гнев и боль. Двинулся на тигрицу, давая последний шанс убраться восвояси; почувствовал под босой ногой мокрое и горячее, стекающее на землю из ран на груди. Нехотя, тигрица отступила и скрылась в чаще. Стиснув зубы, генерал махаматра опустился на колени перед дорожной сумкой, нащупал бинты и кровестоп. Покончив с ранами, узрел перед глазами мушек, проморгался и нащупал в сумке стимулятор. Сайно подавил злость на себя, на Иссу, на тигра, на Мудрецов и весь остальной мир и решительно замотался в плащ. В Караван-рибате, как он и предполагал, не знали о его отставке, Иссу приняли, записав под выдуманным Сайно именем для содержания под стражей до суда, на который его доставит генерал махаматра. Меры, предпринятые против возможных влиятельных друзей «дрессировщика», были откровенно слабыми, но большего Сайно сделать не мог. С момента ранения он мечтал о том, чтобы уйти в пустыню, найти какую-нибудь пещеру, обратиться и отлежаться в ней, но теперь, когда с делом было покончено, неуверенно встал на перекрестке посреди шумного города. В голове зазвучал голос Тигнари: Болван! Слабо покачавшись на месте, Сайно прикинул расстояние до своей ближайшей «норы» и до Пардис Дхяй и направился на восток.

***

Сайно. Он слышал голос Тигнари, как сквозь слой льда. Сайно! Спина касалась чего-то прохладного и мягкого. — Сайно! Он сумел открыть глаза и увидел бледное лицо возлюбленного, но взгляд плохо фокусировался на нем. — Тебе нужно обратиться, помнишь? — Тигнари держал его лицо в своих ладонях. — Давай, ты должен обратиться. Во рту стоял привкус трав. Сайно вспоминал, как пришел в Пардис Дхяй, как шел мимо людей, собрав последние силы и молясь, чтобы Тигнари, как и обещал при их последней встрече, оставался здесь. Отрывисто и коротко объяснив главное, Сайно, вероятно, потерял сознание, вынудив Тигнари тащить его в свою комнатку. Собрав остатки воли, он обратился, выгнувшись дугой, и тихо заскулил от боли в груди. Обращаться из положения лежа было неудобно. От переизбытка оглушающих органы чувств сигналов Сайно зажмурил глаза, а его уши прижались к голове. Тигнари снова поймал его лицо в свои ладони. — Я дал тебе лекарство до обращения, оно будет действовать на это тело? — Да, — почти беззвучно ответил Сайно. — Хорошо. Сейчас я обработаю раны, потом нанесу анестетик и зашью их. — Можно... Можно просто стянуть. — Нет, друг мой, это я буду шить. Генерал махаматра больше не пытался бороться с закрывающимися веками. — Ладно... — Можешь спокойно отключаться, больше от тебя ничего не зависит. Это были лучшие слова, которые Сайно мог сейчас услышать.

***

Тигнари был специалистом широкого профиля, но даже предположить не мог, что опыт проведения простеньких операций на животных станет подспорьем, когда ему придется зашивать своего возлюбленного. Он вообще не думал, что ему придется когда-нибудь его зашивать. Только покончив с этим и сравнив нынешние показатели с теми, что выдало оборотническое тело в день масштабного обследования, Тигнари позволил себе злость: характер ран говорил сам за себя, и было только одно обстоятельство, при котором генерал махаматра мог подставиться тигру ришболанду. Один, отрезанный от Академии! У него же были совсем другие планы — как он вообще умудрился столкнуться с «дрессировщиком»? Будь только этот болван в сознании!.. Но Сайно спал — так казалось. Залатанная и заклеенная грудь размеренно поднималась и опускалась, массивная шакалья голова щекой лежала на подушке. Тигнари потянулся погладить морду — оказалось, его руки дрожали. Раздражённо отдернув ладонь, лесной страж собрал инструменты, прибрался, скрыл Сайно ширмой и вышел, подавив желание хлопнуть дверью. Надо было проверить Хайпасию. Пардис Дхяй рисковал стать его вторым целительским филиалом. В окна оранжереи лился свет давно зажегшихся фонарей. В Гандхарве люди ложились спать с заходом солнца, но в Пардис Дхяй жизнь кипела всегда — ученые, такие же как он, порой совсем забывали про сон и еду. Лесной страж вышел в дикую, неосвещенную часть сада, чтобы позволить прохладному воздуху забрать напряжение минувшего вечера. Цикады вели свою вечную брачную песню, не замолкая, даже когда темноту пронзал редкий вскрик птицы. Луна медленно двигалась по небесному куполу, ночь была пронизана тонким ароматом падисар. Тигнари выставил перед собой голую ладонь, поймав серый свет: руки больше не дрожали. Тигнари вернулся в комнату, умылся над маленькой изящной лоханью — чудом архитекторской мысли, хитро соединенным с фонтаном снаружи. Подошел к кровати; Сайно по-прежнему спал, укрытый до повязок. Его дыхание оставалось таким же размеренным, и сам он был в той же позе, словно подсознание сосредоточилось на том, чтобы не потревожить тело, нуждающееся в восстановлении. Истонченная безмятежностью ночи тревога рассыпалась осколками тоски и нежности; Тигнари почувствовал желание коснуться плотных треугольных ушей, прижаться губами к широкому лбу, куснуть покрытую шерстью шею под челюстью и обвить Сайно руками и ногами. Он тяжело вздохнул, разделся и аккуратно лег на край кровати, позволяя себе только прижаться к горячему боку и аккуратно положить ладонь на мохнатый живот. Слабо заворочавшись во сне, Сайно уткнулся подбородком в чужую макушку. Тигнари послушал ровное дыхание и закрыл глаза.

***

Выплывая из сна, разум укутывался в запах Тигнари. Словно в отдалении звучал аромат цветов; слабо слышалась засохшая кровь, тяжело смешанная с горечью кальпалаты и сладостью лотоса. Тигнари был везде, глубоко, впитанный каждой порой перебивал сухую дорожную пыль и недавние следы чужаков, еще не оставившие ткани одежд. До слуха едва доносились далекие чужие голоса, журчание воды, птичьи переливы — их заглушало ровное теплое дыхание Тигнари. Укрытый дремой, Сайно повел носом по затылку, основанию уха, шейным позвонкам, пока не уткнулся в вену под челюстью, вдыхая Тигнари еще глубже. Руки крепче, все еще слишком слабо со сна, обхватили грудь и живот Тигнари, и Сайно сильнее прижался к голой спине. Подушечки пальцев мягко повели узоры вокруг пупка, и дыхание Тигнари зазвучало иначе. Узкая ладонь легла поверх руки, отдавая прохладу через гладкую короткую шерсть. Тигнари спиной подался назад, пушистый хвост случайным движением скользнул по бедру. Сейчас он казался меньше, почти хрупким… Мягкую истому утра будто смыло тропическим ливнем. Сайно распахнул глаза, окончательно просыпаясь. Хотел было убрать заграбаставшую Тигнари руку, но чужие пальцы вцепились в его ладонь. Тигнари тоже больше не спал. Все же отпустил, чтобы повернуться к Сайно лицом, цепко поймал его взгляд, будто пригвоздил к месту, и лишь уверившись, что Сайно не сбежит, отодвинулся, приподнялся на локтях и посмотрел на заклеенную грудь. — Прости… — хрипло и бесконтрольно вырвалось у Сайно с напряженным выдохом. Извинение кисло жгло язык, но едва Сайно произнес его, почувствовал, насколько оно было неуместно. Тигнари уставился на него не зло, но раздосадовано. Тоскливо. И Сайно был бы гораздо больше рад увидеть в его глазах раздражение. — Ты ведь извиняешься за это? — Тигнари указал на скрытые бинтами раны. Сайно вскинулся и лишь спустя три удара сердца нашелся с ответом. — Нари, я не мог его упустить. — Знаю. — Тигнари кивнул. — Наверное, я не смог бы не поступить так же. Волна облегчения и любви поднялась в груди Сайно. — Я поймал его. — Что ты сделал? — Вперившись в него взглядом, Тигнари отвлекся от мыслей об осмотре ран. Сайно рассказал ему почти все.

***

Когда Тигнари вышел за инструментами, Сайно открыл окно и привел себя в порядок, насколько позволяли условия комнатки и как мог в этом теле — обращаться с нитками в груди было бы неразумно. Порывался накинуть плащ — отмахнулся от этой мысли. Думал было надеть шендит, но Тигнари бы не обрадовался, если бы он потащил в кровать дорожную грязь. Тигнари велел ему лежать, чтобы раны удобно было обрабатывать, поэтому Сайно отряхнул и расправил простыни, лег обратно, спрятавшись за ширмой, и поддался желанию прикрыть хотя бы ноги и бедра. Закрыл глаза, выдохнул. В этом теле все чувства были острее, ярче, от запаха Тигнари некуда было деться. Сайно этого и не хотел... Но пусть Тигнари не боялся его и принимал даже таким, проявляемый им научный интерес не означал ничего иного. Вместе со знакомым волнением в голову лезли слова Иссы, глубокой тревогой осевшие в сознании — они были как грязь, испачкавшая пол аккуратного уютного жилища, и разум Сайно не находил средства избавиться от нее. Он обезвредил «дрессировщика» (как минимум, на время), но его сообщник все еще был на свободе, не оставивший никаких зацепок, доступных Сайно сейчас — сообщник опасный и беспринципный. Кем нужно быть, чтобы собственноручно вживить в человека столь страшное устройство? Насколько сложной должна была быть операция, напрямую затрагивающая мозг? Волновали ли сообщника риски и последствия? Какова вероятность, что слова Иссы о «секрете» и «совершенстве» не были блефом, или подразумевали что-то банальное, связанное с грязным исподним? Как кому-то еще могла стать известна настоящая тайна генерала махаматры? Сайно воровато дернул ухом в сторону окна, не видимого из-за ширмы — снаружи доносились приглушенные голоса обычных людей, и никто из них не знал, что за стеной можно обнаружить чудовище из пустынных сказок. Ветром в комнату потянуло ароматом падисар. Там журчала вода, охлаждая жаркий воздух, пели птицы, стрекотали насекомые… С тех пор, как генерал махаматра исчез из Академии, он вымотался так, словно бегал за преступниками два месяца круглые сутки, но до сих пор не настиг ее секретаря. Тем не менее, ему нужна была передышка — а рядом с Тигнари он восстанавливался быстрее, чем обычно, и дело было не в целительских навыках лесного стража. Во всяком случае, не только. Сейчас, когда мир Академии рушился, глубже и глубже затягивая Сайно в водоворот интриг и навязывая одинокую борьбу, Тигнари оставался его единственной константой. Тигнари вернулся, поставил на столик поднос и положил возле кровати сумку. Сняв повязку, посмотрел на раны. На то, что должно было остаться ранами у любого нормального человека. — Они затянулись. Сайно наклонил голову, так же уставившись на них. — Почему у меня проплешина на пол грудной клетки? — Когда ты говорил, что в оборотническом теле заживление происходит быстрее, ты не упоминал, что тигриные царапины затянутся за сутки, — Тигнари нахмурился, словно просчитывал вероятность того, что зрение подводит его, или что Сайно решил научиться фокусам. — Я же говорил, что можно просто стянуть. — Сайно скрестил руки на унизительно выбритой и здоровой груди. — Я теперь похож на больную собаку. — Ты ещё до бритья был похож на больную собаку! И кто знает, какие рубцы остались бы, если бы не швы. — Тигнари проигнорировал с лёгкостью считанную с шакальей морды крайнюю степень возмущения. — Сейчас я их сниму, проведу обработку, и можешь отращивать свою шерсть обратно сколько душе угодно. Сайно буравил его взглядом. Тигнари потянулся за сумкой. — Я не смогу просто взять и отрастить ее, так же как ты не сможешь провести обработку. — Это ещё почему? — Лесной страж достал инструменты и принялся обеззараживать их. — Сейчас у тебя выйдет только обороботка. Тигнари шумно выдохнул, сжав ножницы в руках.

***

— Сайно... — позвал Тигнари, аккуратно прижимая бинт к местам недавних швов. На ткани медленно проступали маленькие алые пятнышки. — Ты можешь пока не оборачиваться? Сайно вопросительно посмотрел на него, настороженный интонацией и тем, как прижались к голове лисьи уши. — Пара дырок от нитки затянутся даже в человеческом теле. — Я знаю. Тигнари смотрел на него серьезно, словно принял взвешенное решение и спрашивал, поддержит ли его Сайно?.. Этот взгляд три года назад навсегда отпечатался в памяти генерала махаматры. Этот взгляд был у Тигнари, когда тот утянул его в их первый поцелуй. Сайно чувствовал, о чем просит Тигнари, но не решался верить. — Если… — Сайно сглотнул пересохшим горлом, — ты этого хочешь. Тигнари коротко кивнул. Встал, чтобы убрать инструменты подальше, закрыл и запахнул окно. Вернулся. Край кровати прогнулся под его весом. Сейчас, когда Сайно полулежал, не было видно, как изменился его рост, но пропорционально он был так же строен, как в человеческом теле. Тигнари взял его руку в свои и приложил их ладони друг к другу — ладонь Сайно была шире, а пальцы — длиннее. Сайно не дышал, а дыхание Тигнари было поверхностным. От прикосновения розовых подушечек к черным обоих бросило в жар; Тигнари поспешно сжал пальцы, и Сайно повторил его жест, чтобы их руки образовали замок, но жар не ушел. Тигнари взглянул на Сайно: сейчас его лицо было еще более непроницаемо, но зрачки почти полностью вытеснили божественное золото — взгляд Сайно был темным. Тигнари выпутал руку из плена, обхватил кисть, покрытую гладкой шерстью, и уложил ладонь Сайно рядом с ним вблизи почти уже не скрытого хвоста. — Не двигайся, — прохрипел он. Сайно покорно впился когтями в простыни. Тигнари мягко взял хвост в ладони, заставляя уши Сайно прижаться к голове. Он не был таким пушистым, как у Тигнари, но тот полностью утопил в спутанной шерсти ладонь, перед тем как не без труда пропустить ее между пальцами. — Как-нибудь я приведу его в порядок — здесь не обойтись без масла. — Чтобы преступники чувствовали благоухание нилотпалы перед тем, как быть пойманными? — Я подберу что-нибудь с особыми свойствами. — Опыт в преображении моего облика у тебя есть, так что хуже уже не будет. — Сайно указал на пострадавшую грудь, вызывая у Тигнари усмешку. Оставив хвост в покое, Тигнари забрался на узкую кровать, вынужденный оседлать Сайно, чтобы не скатиться с нее. Руки оборотня взметнулись к нему, надежно обхватывая бедра. Обеими ладонями Тигнари огладил его голову, изучая мягкость ушей и гладкость шерсти на морде. — Ты и так красив, Сайно. Красив всегда. — Он провел большим пальцем от переносицы ко лбу, и погладил основание уха так, как нравилось ему самому. Сайно издал звук, который это тело никогда еще не выдавало. Так вот, что чувствовал Тигнари, когда Сайно тянул руки к его ушам. Кожей живота и спины почувствовав когтистую хватку, Тигнари с улыбкой потерся щекой о щеку и прижался грудью к заходящемуся сердцу — край рубашки лесного стража задрался, даря нежной коже на животе контакт с теплой мягкой шерстью. Задрожав, Тигнари глубоко вдохнул Сайно и медленно куснул открытую шею. — Нари… — позвал Сайно. Тигнари ответил взволнованным взглядом и подрагивающей на губах улыбкой. — Ты уверен в том, что делаешь? И Сайно услышал решительное и довольное: — А что я делаю? Сжав узкую талию собственнической хваткой, Сайно перевернул их обоих и навис над возлюбленным. Больше он ни о чем не спрашивал.