По ту сторону экрана (Unravelling E-Hearts)

      Аудитория казалась душной, стоял густой и тяжёлый воздух, пропитанный запахом пыли со старых книг и невысказанных мыслей. За большими окнами лишь тусклый зимний свет, вползавший внутрь словно нехотя, окутывая помещение серой пеленой. Казалось, застыло всё: и лица студентов, и меловые следы на доске с темой сегодняшней лекции, даже голоса в коридоре звучали приглушённо, будто из другого мира.       Преподаватель высокий, с густыми, почти сросшимися бровями и голосом, будто охрипшим от долгих лет лекций. Он неспешно двигался между рядами, задавая вопросы, как ловушки. Иногда он останавливался на месте, поворачиваясь к студенту и впиваясь в него взглядом, пытаясь прочесть ответ по глазам. На доске он нарисовал чёткую схему кульутурных слоёв – аккуратные горизонтальные линии, как страницы времени, и возле каждой подписал даты твёрдым, уверенным почерком.       – Ну что ж, - произнёс он, остановившись почти по центру аудитории, - Стратиграфия – это краеугольный камень археологии. Без неё мы как слепые в подвале, копающие наугад. Это не просто насыпь за насыпью, это летопись, написанная слоями земли. – Он обернулся, медленно оглядывая аудиторию. – Кто из вас осмелится объяснить принцип суперпозиции?       Повисла тишина. Женя сидел у стены, опустив голову, пальцами машинально мял край тетради, оставляя на бумаге неровные полосы. Про себя он думал, что лишь бы не его вызвали, лишь бы не сейчас. Сердце бешено билось, отдавая гулом в виски.       Преподаватель замер. Его взгляд, будто магнитом, притянулся к Жене, будто хищник не особо стараясь поймал подбитую жертву.       – Евгений, - голос прозвучал ровно, но с лёгкой, леденящей строгостью. – Прошу вас. Поясните.       В ушах гул стал оглушительным. Женя приоткрыл рот и не смог выдавить ни звука. В голове метались обрывки знаний: «нижние слои – древнее, верхние – моложе, последовательность, контекст находки», но слова рассыпались, как песок сквозь пальцы. Язык будто прилип к нёбу. Весь мир сузился до этого взгляда, до тишины, до собственного стука сердца.       – Я не… - вырвалось у него шёпотом, срывающимся, как натянутая струна. – Я не…       – Не знаете? – резко врезался голос преподавателя. – Это же базовый принцип! Как не знаете?       Глаза аудитории тут же обернулись к нему. Кто-то хмыкнул, сдерживая смех. В углу раздался тихий, язвительный комментарий. Жене показалось, что стены сжимаются, а воздух выкачивают из комнаты, он словно задыхался, хотя не делал и шага.       – Не могу… - прошептал Женя, почти прося прощения, голос утонул в тишине, как камень в зыбучих песках.       Преподаватель коротко, с раздражением, нахмурился, что-то быстро отметил в журнале – чертовка, как приговор. И, не дожидаясь внятного ответа, продолжил лекцию, будто Жени больше не было в аудитории. Будто он стал невидимым и простыл бесследно.       А для Жени всё рухнуло.       Внутри поднималась горячая волна, не просто стыд, а что-то глубже: паника, тоска, ярость на себя. Руки медленно дрожали, ладони стали влажными. Глаза щипало, слёзы, которых он не хотел, не имел права проливать, уже подступали к векам. Он стиснул зубы в страхе, что если откроет рот, то вырвется ненавистный всхлип. Боялся, что вот-вот сломается посреди этого холодного, равнодушного зала.       Когда прозвенел звонок, он вскочил первым, не особо дожидаясь пока другие соберутся, не глядя по сторонам, не глядя ни на кого, даже на однокурсниц, которые звали его в спину со словами утешения – он быстро рванул к выходу, почти бегом, будто над ним гремел обвал. В коридоре он замедлил шаг, но шёл не останавливаясь. Шёл, сжав кулаки, чувствуя как внутри всё ещё дрожит. Чувствуя как мир, только что казавшийся понятным, развалился на осколки.       Коридор казался пустым, но и этого было недостаточно. Пространства, запаха, лакированного пола, приглушенных голосов за дверями – всё это было слишком близко, слишком там. Женя сорвался с места, почти скользя по ступеням, перепрыгивая через две, три, не глядя вниз. Лестница мелькала, как кадры в киноплёнке, пока он не вырвался наружу.       Бодрящий холод ударил в лицо, как пощечина. Он втянул воздух – резкий, ледяной, общигающий лёгкие. Грудь сжало, но он не остановился. Вдох. Еще глубже. Ещё. Боль от холода была честной, настоящей – не то что-то, что только что сжирало его изнутри.       Он свернул за угол здания, будто уходя от самого себя, и рухнул спиной на кирпичную стену. Снег под ногами хрустнул, холод просачивался через тонкую подошву кроссовок. Он сглотнул, пытаясь остановить бешеное дыхание.       – Чёрт… - выдохнул, и пар вырвался изо рта белым облаком. – Чёрт-чёрт-черт…       Руки сами потянулись к лицу. Он прижал ладони к глазам, будто мог стереть всё: этот холодный, разочарованный, почти презрительный взгляд преподавателя, эти ублюдские усмешки за спиной, собственное беспомощное тело, застывшее в немой ловушке.       – Почему я? Почему каждый раз – я? Почему, когда надо сказать хоть что-то, мой мозг выключается, а сердце пытается выскочить через горло? Почему я не могу просто… быть как остальные?       Внутри начал образовываться тугой, тяжёлый комок, который поднимался к горлу, давил на глаза. Слёзы уже не угрожали, они были здесь. Тёплые, предательские, катились по красным от мороза щекам, тут же остывая.       Он резко оттолкнулся от стены, будто она могла обвинить его. Пошёл, нет… Почти побежал – прочь, не глядя ни на карту, ни на небо, ни под собственные ноги. Только вперёд. Дальше. Хотелось исчезнуть, раствориться в этом сером дне, в снегу, в ветре. Хотелось, чтобы мир забыл о его существовании, хотя бы на минуту, или даже больше – на час, два, навсегда.

***

      Главная улица встретила его резким порывом ветра и гулом города. Холод стоял неотступный, пронизывающий, будто въедался под кожу сквозь пуховик. Над крышами домов нависло серое небо, плотное, как мокрая простыня, не пропускающее намёка на солнце. Редкие снежные хлопья падали с высоты, но не долетали до земли – таяли в воздухе или вовсе исчезали, едва коснувшись асфальта, оставляя после себя лишь влажные пятна. Тротуары были покрыты ледяной коркой, перемешанной с грязным, потемневшим снегом, скользким и ненадёжным. Каждый шаг требовал внимания, но Женя шёл, не замечая подвоха под ногами, будто его тело двигалось само, а мысли застыли где-то позади, в той аудитории, в том позоре.       Мимо спешили плотной волной люди, с деловитыми лицами, укутанные в шарфы, с сумками, с кофе в бумажных стаканчиках. Они смеялись, перекидывались короткими фразами, обсуждали что-то, что, видимо, имело значение. У кого-то зазвонил телефон – человек моментально улыбнулся, прижав трубку к уху. Другой, с пакетом из кулиничей, откусил горячий сендвич, и пар от еды тут же растворялся в морозном воздухе. Кто-то уверенно шагал, не оглядываясь, не замедляясь, будто знал куда идёт, будто знал… кто он.       А Женя шёл среди них – и чувствовал себя никем. Призраком.       Он был здесь, но не среди них. Он видел их жизни – простые, понятные, наполненные чем-то живым, настоящим. А у него? У него только трясущиеся руки, сдавленное дыхание, внутренняя пустота, которую он не мог заполнить ни знаниями, ни словами, ни даже попытками быть как все. У него страх. Всегда. На лекциях, в разговорах, в тишине, в шуме. В собственной голове.       Он остановился на перекрёстке, будто заблудившись, хотя знал этот город как свои пять пальцев. Всё вокруг было знакомо, но казалось чужим, отстранённым, как сцена из фильма, в который он не был допущен. Он не принадлежал этому ритму, этому спокойствию, этому праву на ошибку, потому что для него каждая ошибка была катастрофой.       И тогда он свернул, почти инстинктивно, к узкой улочке, ведущей в сторону старого квартала. Там, между двумя обветшалыми зданиями, тускло светилась вывеска «Аттика». Маленька витрина с потускневшим стеклом, за которым виднелись табачные и алкогольные изделия, с акциями и скидками, новинками и небольшими рекламками. Женя остановился перед ларьком, глядя на своё отражение в стекле – бледное, с опущенными плечами, с глазами, в которых не было ни капли решимости, ни надежды. Потом постучал в небольшое окошко, которое нехотя открылось. Запахло табаком и кофе из дешевого автомата. Воздух был теплым, но не уютным, скорее уставшим.       За прилавком стояла девушка. Волосы собраны в небрежный пучок, на носу очки, взгляд сквозь него, как сквозь стену. Она подняла глаза, когда он встал прямо перед ней, и посмотрела так, будто он был очередным пунктом в её унывшем дне.       – Пачку… - начал он, голос предательски дрожал. – Любые.       – Паспорт. – коротко, без интонации ответила она.       Он достал ID-карточку из нагрудного кармана пуховика, протянул. Руки дрожали, он смотрел на свои ботинки, на всё, но только не на неё. А она держала паспорт, словно взвешивала его значимость. Слишком долго. Мало ли чего подумает, что выглядит моложе или хуже – улыбнется, подумает, что какой-то подросток решил покурить, чтобы казаться взрослее. Какой жалкий вид. Неудачник.       Наконец, она вернула документ и молча протянула темно-синюю пачку.       – Спасибо. – прошептал он, забирая сигареты, будто крадёт.       Он положил на монетницу деньги, может даже больше стоимости пачки, и пошёл прочь так быстро, что даже и сдачу не забрал.       На улице ветер тут же вырвал сигарету из пальцев, она упала в лужу, но Женя поднял её, стряхнул воду, вставил меж губ и зажёг. Первая затяжка показалась горькой, резкой, обжигала горло своей терпкостью. Он закашлялся, но не останавливался, делая затяжку за затяжкой, медленно выпуская дым изо рта. Внутри стало тише. Не лучше, просто наступила тишина, приглушившая больные мысли. Некий лейкопластырь для вавки.       Он стоял у стены, прижимаясь к ней кирпичем, и смотрел внимательно на прохожих. На их смех, на их разговоры, просто рассматривал и пытался анализировать. Раздумывал, что они живут без паники, без страха провала, без вечного ощущения «нетакуси», но даже в голову не брал, что они могут переживать абсолютно похожие чувства, просто скрывая их за пеленой уверенности, также сражаясь с самими собой за право дышать и жить спокойно.       Сигарета догорала, он Женя уже не чувствовал вкуса – только дым, только холод. Пустоту в голове, которая, казалось бы, никогда не перекроется чем-то позитивным.

***

      Телефон в кармане завибрировал коротко и настойчиво. Женя достал его, словно боялся, что пропустит что-то важное. Экран озарился тусклым светом и всплывающим звонком. От Николая. Пальца будто заплелись и он не с первого раза принял вызов, сразу прикладывая телефон экраном к уху.       – Ты где? Всё нормально?       Женя замер, слыша эти слова. Простые слова, но в них была забота, причем такая, которую он давно не ощущал. Он сжал очередную сигарету между пальцами, дым уходил в серое небо, рвясь на ветру. Он слышал с другого конца связи только дыхание и молчаливое ожидание ответа, собеседник вовсе его не торопил, но Женя, сделав глубокую сигаретную тяжку и, задержав её ненадолго в легких, ответил.       – Прогуливаюсь… Лекция опять сорвалась. Невыносимо себя выносить.       Пауза, потом снова послышался знакомый, родной голос.       – Понимаю. Ты сейчас один?       Женя огляделся. Люди мелькали мимо, как тени. Он кивнул, хотя Николай не мог его видеть.       – Да, иду домой. Хочется просто исчезнуть… понимаешь? Смотрю на всех – они живут спокойно. А я… я не такой. Всё во мне будто не так, сломано.       Он протараторил, хоть и говорить для него было тем ещё испытанием, но стало легче, как будто кусок свинца вырвали из груди и бросили куда-то в пропасть. Но по-прежнему боль осталась.       – Жень, ты не сломан. Ты другой, в этом нет ничего зазорного или плохого.       Женя застыл. Прокрутил слова мужчины у себя в голове ещё раз. Они врезались в сознание, будто впервые кто-то сказал ему правду, которую до этого годами отрицал. Он поднял глаза и увидел себя в витрине закрытого кафе. Бледнолицый, с запавшими глазами, на голове бардак. Он не узнавал себя, смотрел как на нечисть, застрявшую между мирами. Руки дрожали, он чуть не выронил телефон, но старался отвечать, не заставляя собеседника ждать. Время, затраченное на поддержание их общения, на вес золота, потому не стоило терять ни минуты.       – Знаешь, я умею рисовать… - сделал паузу, делая тяжку. – Умею по-настоящему. Не просто так, не для души. Я вижу линии, формы, свет… могу передать всё, ты это видел, ты это рассматривал, ты знаешь. Но вместо этого я гроблю себя в университете. Сижу на лекциях, которые пытаюсь понять. Да, порой это получается, но я боюсь говорить, теряюсь от одного вопроса. Ты вот знаешь про принцип суперпозиции? А я знал, я учил, но у меня комок в горле образовался, я панически побоялся ответить, показаться глупым. Я талантлив, но никому нет до этого дела. Даже мне самому нет, я пытался за что-то взяться, Коль… Ты ведь знаешь…       Он говорил так жалобно, что злость возрастала к самому себе. Это слишком открыто, но уже было поздно забирать свои слова обратно. – Значит, это твой путь, Жень. Талант нельзя закопать навсегда, он всё равно прорвётся сквозь дебри, даже если попробуешь убежать от него – он несомненно найдёт тебя. Знаешь почему? Потому что он уже стал твоей частью, а не просто временным умением.       Женя опустился на скамью около автобусной остановки. Сигаретка догорала, но он не замечал. Ветер бил в лицо, холодил до щипания щеки, но внутри, впервые за день, что-то начинало меняться. Не радость, не надежда. Просто дрожь. Что-то просыпалось внутри него. Он закрыл глаза, и проговорил почти шёпотом:       – Я не могу быть как все. Я не умею. Я пугаюсь простого, даже взгляда преподавателя. Я хочу кричать, хочу биться башкой о стену, вырвать этот страх наружу и затолкать себе в задницу, где ему и место. Но, почему-то, я какого-то черта всегда молчу.       Ответ последовал быстро, без паузы, без особых сомнений.       – А со мной ты не молчишь.       Женя резко вдохнул, словно получил удар в грудь, но тёплый. Он закрыл глаза и почувствовал, как слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец прорвались. Катились по щекам, оставляя солёные следы. Холодный ветер их тут же высушивал, но новые наплотнялись сверху. Он не сопротивлялся резкому порыву, всхлипывал в трубку. Он открыл глаза, посмотрел на огни города, на серое небо, на прохожих, спешащих мимо. И вдруг понял, что он всё еще здесь, не исчез, не сломался. Он просто… пытается. И тогда пробормотал последнее, что вообще смог выудить из глубин своих голосовых связок:       – Может, завтра попробую порисовать… или что-то еще.       Николай не уходил в себя, преданно дожидаясь и молча его поддерживая, даже если Женя и не издавал ни слова.       – Не попробуешь. Ты уже умеешь, просто возьми и сделай, хотя бы для себя. Для меня у тебя отлично получалось, сейчас что не так?       – Да, я умею. Спасибо… Напишу из дома, ладно?       – Осторожнее по дороге. Жду.       Женя улыбнулся через слёзы, боль и наплывший страх. Улыбка была дрожащей, хрупкой, как первый лучик света после затяжной бури, но всё-таки была настоящей, искренней. Он потушил сигарету о кроссовок и выбросил окурок в близь стоящую урну. Встал и двинулся вперёд, но уже не в бегство, а просто домой, к скетчбуку, к карандашам, к себе.       Он шёл дальше, медленно, но уже не бежал, сил не осталось ни у тела, ни на раздумия. Улица тянулась перед ним, как старая дорога, вымощенная десятками воспоминаний и зимними сумерками. Под ногами хрустел насыпавший тонкий слой снега, и в этом шуме слышалась какая-то музыка. Ветерок поднимал снежную крошку, бросал её в лицо, как некое напоминание, что он по прежнему живой.       Каждый шаг казался тяжелым, но в то же время лёгким, ведь внутри, под слоями страха и сонмнений что-то шевелилось. Возможность. Возможность дышать полной грудью, осознание, что он действительно иной, не как все, что может быть собой, каким угодно, но настоящим. И что, действительно, в нём кроется талант, он может рисовать не ради признания, оценок, просто для того, чтобы вытащить наружу те чувства, что давят изнутри и снова зажечь ярче свет, который еще не успел потускнеть.       Телефон снова завибрировал, он достал его, уже не с замиранием сердца, а с легким трепетом. Новое сообщение от Николая заставило его смутиться, и залиться румянцем ещё больше, чем было раньше.       «Я рядом. Даже если далеко».       Женя остановился, просто стоял посреди тротуара и перебирал пальцами край рукава. Перечитал ещё раз, затем про себя тихонько улыбнулся. Он не ответил, не стал писать слова благодарности, ведь иногда слова лишние. Достаточно знать, что за спиной, за городом, за тысячами километров есть кто-то, кто видит его, кто слышит, не требует быть сильным.