По ту сторону экрана (Unravelling E-Hearts)

      Весна в городе наступала так, как будто ей самой было лень. Календарь уверенно утверждал, что март миновал, и апрель должен дарить тепло и дать пробиться первым цветам сквозь прошлогоднюю листву. Но город не спешил менять сцену, ведь улицы по-прежнему были пронизаны резким, настырным ветром, небо висело низко, серое и угрюмое, а воздух пах сырой землёй, мокрым бетоном и чем-то усталым, зимним, совершенно не желающим уходить.       Женя шёл по привычному маршруту, плотненько закутавшись в шарф, будто пытаясь спрятаться от самого утра. Как обычно, он опаздывал, ведь утро для него редко начиналось удачно: он просыпался с ощущением, что время уже ушло вперёд, а он остался где-то позади, в коконе из смятых простыней и тяжелых мыслей. Вчера снова не выспался, засидевшись в телефоне, бесцельно листая старые посты, арт-паблики в поиске вдохновения, рассматривая чужие зарисовки с надеждой, что хоть одна из них коснётся чего-то внутри, подарит идею и запустит обычный импульс к действию. Но экран светился, а душа оставалась пустой.       И всё же сегодня было иначе.       Несмотря на усталость, несмотря на привычный туман в голове сопровождающийся болью в висках – внутри было странное, почти неожиданное спокойствие. Не радость, совершенно не уверенность, но именно спокойствие. Словно что-то внутри наконец сдалось, устав от извечной тревоги, перестало биться в истерике и требовать немедленного решения, оправдания.       Женя прекрасно ощущал это тихое равновесие между паникой и принятием, как будто впервые за долгое время он не боролся с собой, а позволил себе быть не готовым, не собранным, не идеальным, а просто быть. Быть на этой улице, в этом апреле, который не хотел становится тёплым, но все равно будет.       И этого было на сегодня достаточно.

***

      Женя ворвался в аудиторию в самый напряжённый момент, когда тишина была плотной, как пыль в дальних углах, а профессор уже стоял у кафедры, с прямой спиной и холодным блеском в глазах. Его пальцы медленно постукивали по папке с методичными материалами – ритм, который студенты давно научились распознавать как предвестие «пыток».       Юрий Михайлович вскинул голову, окинув прицельно-острым взглядом, будто копье, брошенное из-за холма. Он всегда чувствовал опоздавших, и сейчас, увидев Женю на пороге, его губы чуть дрогнули, но не в улыбке, а в предвкушении.       – О, Евгений, - протянул он с притворной вежливостью, в которой сквозила лёгкая издевка. – Как мило с Вашей стороны присоединиться к нам. Мы уже начали. Раз Вы так стремились попасть на лекцию, возможно, поделитесь с нами своими знаниями? Скажите… Чем скифские курганы в степной зоне отличались от тех, что находили на северных окраинах их территорий?       В аудитории повисла тишина, все обернулись на Женю и у него аж сердце в пятки ушло. Это был тот самый момент, когда Женя обычно опускал глаза и ускорял шаг к свободному месту, стараясь раствориться в стуле. Но сегодня всё ощущалось иначе, будто изменилось изнутри.       Холодок пробежал по спине, а где-то в глубине души шевелился страх, напевающий ему, чтобы он молчал, не выделялся, дабы не ошибиться и не остаться высмеянным, но он не стал отступать на этот раз, и понимал, что знает ответ.       – В степной зоне, - начал Женя, а голосок-то ровный, без дрожи, - курганы были более массивными. Их насыпали из камня, часто укрепляли каменными ограждениями. Там находили остатки погребальных колесниц, богатые захоронения. К примеру, коня хоронили вместе с бравым воином, украшения, оружие туда же, чтобы он продолжил свой путь «там».       Он сделал паузу, впервые за всё время он не торопился, ведь буквально чувствовал тему.       – А на севере, - продолжал Женя, не сводя глаз с лектора, - климат влажнее, потому почва кислая, дерево и ткани не сохранялись. Курганы скромнее, конструкции деревянные, но почти не сохранились до нашего времени. Погребальный инвентарь тоже беднее, однако… - Женя склонил голову, будто размышляя, - именно эти находки кажутся более ценными, они показывают как культура скифов адаптировалась, как менялась при контакте с другими народами. Это переходные формы, смешения традиций, миграции.       Голос его ни разу не дрогнул. Аудитория замерла. Кто-то переглянулся с соседом, второкурсница из третьего ряда удивленно приоткрыла рот, и где-то на дальних рядах, кто обычно списывал конспекты у Жени, смотрели теперь на него по-другому.       Профессор Бровендер молчал дольше обычного, что вызвало панику у окружения, но не у Жени, это была победа. Его пальцы перестали стучать. Он медленно кивнул, словно взвешивая не слова, а самого говорившего.       – Вижу, Вы всё-таки заглядываете в учебники, и, судя по всему, читаете не только их. – произнес он наконец, сухо, но без прежней колючести. – Так держать, продолжайте в том же духе.       Профессор сделал паузу, а потом добавил, почти незаметно:       – Очень интересная мысль насчет переходных форм.       Женя кивнул, сердце всё еще билось, но теперь не от страха. От чего-то другого, теплого и твердого, что разливалось в груди. Он не улыбнулся, но в глазах впервые за долгое время появилось не сомнение, а узнавание.       Он сел, не прятался, не опускал головы, и впервые почувствовал себя не ошибкой, а частью этого мира. Сам себе удивился.

***

      После пары Женя вышел в коридор, как будто возвращался из другой реальности. За спиной осталась аудитория, где он впервые за долгое время не сгорел от стыда, не провалился под пол, а хоть что-то суразное сообразил, и его услышали, даже похвалили. В коридоре всё было по-прежнему: толкотня, гул голосов, шум. Студенты толпились у расписания, кто-то жевал смертоносно-вонючий бутерброд на ходу, кто-то нервно пересказывал лекцию, кто-то смеялся над чьей-то неудачной шуткой. Вокруг всё кипело, жило, спешило.       Он достал наушники, вставих их в уши, включил музыку – и что-то резкое, с давящим битом, который он недавно выкопал в одном из старых плейлистов, где-то между Джеймсом Брауном и неизвестным британским дуэтом. Иногда переключался на любимые песни, особенно когда хотелось придать своей жизни вид кино: уличные кадры, дождь, сигарета у рта, внутренний монолог, полный сарказма и тоски. Музыка была не просто фоном, наоборот она создавала атмосферу, в которую он мог войти, как в костюм.       Она заглушала внутреннюю суету, но, к сожалению, не всегда заглушала мысль, что он один. Не физически, совсем нет. Но где-то глубоко внутри.       Недавно получил известие, что не успел Николай отпраздновать свой день рождения, и чуть ли не сразу его отправили в командировку, в столицу. Уехал пару недель назад, а когда вернётся – не знает. Он писал редко, но когда писал – писал много, целый письма, про всё подряд: и про усталость, и про вечные пробки, ведь на метро он не ездил, ему было достаточно своей машины, и про спор с высшим руководством. Он описывал всё с такой детальностью, будто пытался втянуть Женю в собственную реальность, заменить собой воздух, которого не хватало.       Женя буквально жил этими сообщениями. Читал их по несколько раз, скринил, перечитывая иногда перед сном, как будто они были дневником, который ведёт не он, а кто-то, кто его понимает и хочет фантомно быть рядом. Отвечал не сразу, подбирал слова, иногда откровенно, почти болезненно, а иногда с иронией, будто защищаясь, ибо уставший Николай любил включить всю свою строгость. Женя чувствовал, что начинает ревновать, не к людям, а к его вниманию, к его времени. Раньше они проводили кучу времени вместе: сидели в дискорде и общались, порой присоединялся и Олег, им всем было классно.       В Романове был холодный стержень. И от этого стержня Женя чувствовал себя не таким хрупким, как будто пока Николай где-то существует, пока он «рядом», можно не провалиться.       Но сегодня вечером, придя домой, он открыл телефон и там, к несчастью, было пусто. Николая не было в сети, от него не было ни одного нового сообщения. Но Женя не унывал, нашёл другое занятие – долго листал ленту, паблики, чужие фотографии из поездок, которые он никогда не совершит. Всё это сливалось в серую массу: одни и те же шутки, лица, дурацкие цитаты из фильмов, которые он уже видел и слышал десять раз. Он ловил себя на мысли, что не смеётся, не улыбается, просто пролистывает, как будто смотрит в окно чужого поезда.       Музыка играла, но теперь не создавая атмосферу, а только подчеркивала его пустоту. И тогда он вдруг вспомнил, что в аудитории слова пошли сами. Как он не думал, не боялся и не прятался, на мгновение Женя стал другим, абсолютно не тем, кем он сам себя чувствовал, а тем, кто знает, может и умеет.       Резко захотелось не просто ждать, хотелось сделать что-то. Написать, нарисовать, пойти куда-то, не зная дороги. Сказать вслух то, что годами держал в себе. Хотелось, чтобы следующая возможность не была случайностью, чтобы наоборот это стало привычкой.       Но пока только тишина, и телефон в руке. Ну, и ожидание, которое больше не казалось терпимым. Только в этот раз ожидание было не на чужое сообщение, а на себя.       И вдруг взгляд зацепился за что-то нелепое – увидел группу с кривым, почти случайным названием: «Анекдоты категории Б». Обычно он пролистывал такие за долю секунды, ибо это, вероятнее всего, было крайне не смешно, но сейчас картинка остановила его. В посте была карикатурка, где французский король в парике, с каменным лицом, сидит за длинным столом, а перед ним пустая тарелка. Руки сложены, как будто он только что закончил «трапезу». И подпись над фотографией гласила, что «когда все поданные едят хлеб, а тебе приходится изображать довольство воздухом».       Женя нелепо усмехнулся, заглядывая в комментарии, лицезрея как разгорается полноценная дискуссия.       Аноним Анонимкин с серьёзностью ученого возмущался, написывая, что «это всё полная чушь, и что французские короли, особенно при Бурбонах, питались как боги, и что Людовик XIV – один из самых переедающих монархов в истории», а другой ответно парировал, мол «народ голодал, так что метафора работает!».       Но один комментарий, скорее самый длинный, всё-таки выделялся. Ни агрессии, ни показухи, просто с иронией.       «Вообще-то у Людовика XIV был штат из тридцати поваров, и его завтрак начинался минимум с трёх горячих блюд. За обедом он съедал по нескольку порций каждого блюда, а их подавали по двадцать. Мем про “голодного короля” - чистой воды фальшивка. Хотя да, ирония в том, что народ действительно ел воздух, только не по выбору, а потому что не было ничего».       Женя задержался, но не на фактах, бесспорно они были интересы, но не шокирующие, а на на тоне. Лёгком, уверенно-игривом, как будто человек одновременно и шутит, и знает о чём говорит. Ни капли занудства, просто знает и делится.       Он особо не раздумывая, моментально написал ответ на этот комментарий:       «То есть, получается, бедняга король просто страдал от несварения? Какая трагедия!!! Надо было поставить памятник его желудку. И подписать “Здесь покоится герой, павший в бою с рагу”».       Ответ пришёл почти мгновенно:       «Желудку Людовика памятник не нужен. Он сам был памятником своей прожорливости, представь: человек, который ел как десять мужиков, а потом жаловался, что у него подагра. Вот это уже действительно трагедия века. Врачи бегали вокруг, как саванки, а он: “Но я же король, мне нужно больше соуса!!!”.       Женя засмеялся вслух, разрушая тишину своей комнаты, и кошка на его коленях аж вздрогнула от неожиданности. Давно он так не смеялся, но диалог был намерен продолжать. Это делало его настоящим, живым. Написал лично, не постеснялся, чего уж греха таить – заинтересовался.

      Евгений Мочалов

      16:23

      А ты вообще историк? Или просто фанат пирожков при дворе?

      Агний Гольдрин       16:24       Скорее фанат пирожков, но историк – да, немножко писатель. Только не говори никому, моя репутация мемолога под угрозой.       И тут завязался разговор века. Они говорили обо всём: сначала о королях, потом о рыцарях, которые падали в доспехах и не могли встать без лебёдки, потом о том, как викинги, по легенде, использовали бычьи черепка как кубки, хотя археологи ни разу такого не находили. Шутки переплетались с фактами, а ирония с настоящим знанием. Женя не замечал как стремительно прошёл вечер, он не листал ленту, не искал Николая, не чувствовал пустоты.       Он общался по-настоящему, без страха сказать не то, без ожидания осуждения. Агний не пытаелся его переиграть, не задавал навязчивых вопросов, просто придуривался вместе с ним.       Николай написал только под конец дня, когда Женя уже почти закончил разговор с Агнием. Его сообщение пришло поздно, тяжелое, что Женя прям прочувствовал усталость мужчины через пиксели экрана.       Николай Романов       23:55       День вымотал. С утра совещание, потом проверка охраны на новом объекте. Все бегают, как угорелые, но а толку ноль. Пришлось самому разбираться, кто где накосячил. В итоге целый день на ногах, и только сейчас сел поесть. Ты как? Надеюсь, не впал в свою депру, а то я тут и так на нервах. Держись, мелкий. Мне важно, чтобы ты не свалился снова эту яму.       Женя прочитал заново и ощутил, как внутри что-то ёкнуло. Не тревога и не злость. Вина.       Он сидел в теплом свете настольной лампы, с телефоном в руке, и вспоминал, как смеялся минут десять назад над шуткой про рыцаря, который застрял в латных штанах и требован срочно священника, как писал Агнию про уверенность в метафоре, про ощущение легкой невесомости.       А Николай тем временем бегал, как в задницу жаленый, по рабочим вопросам, разбирая чужие косяки, с трудом выдавливая из себя заботу. Писал Жене – уставший, напряженный, но всё еще держащийся за эту связь. И в его словах, даже в этой суровой фразе «держись», было что-то тёплое и до одури важное.       И Женя вдруг почувствовал себя предаталем, хотел написать правду, что сегодня не в «депре», что смеялся, говорил с кем-то, кто его понял, чувствовал себя нормальным, но не рискнул, наоборот ответил осторожно.

Евгений Мочалов

00:01

Я нормально, сегодня даже на паре отвечал, представляешь? Сам в шоке. Музыку слушаю, всё пучком, правда. Рад тебя видеть!

      Слова были правдой, но не всей. Он не упомянул Агния, не сказал, что вечер прошёл не в одиночестве, а в непринуждённом диалоге, которые не требовал оправданий и не вызывал страха. Он просто смягчил реальность, боясь, что если расскажет всё, то это может разрушить что-то хрупкое между ним и Романовым.       Ответ пришёл не сразу. Прошла минута, затем другая, и наконец Николай отреагировал на сообщение сердцем, приписав: «Молодец».       Одно короткое слово, но в нём столько облегчения.       Женя положил мобилку на стол, заглядывая в окно, перед глазами открывался вид на тьму, редкие огни города, уходящие в ночь. Он не знал, правильно ли он поступил, и не знал, что будет с этим разговором с Агнием, с этим новым, легким чувством. Но одно понимал, что больше не хочет прятаться от себя, а действовать по накатанной, как карта ляжет.       После всего происходящего, он долго не мог уснуть, произошла эмоциональная перегрузка – конечно, ведь день был крайне насыщенным. Телефон давно погас, но мысли кружились и не давали ему покоя. Он лежал в темноте, глядя в потолок, будто там, в этой серой пустсоте, можно было прочесть ответы.       Он уже не чувствовал вины, только напряжение. Запутался в собственных ощущениях, ведь у него в жизни теперь есть два спектрально противоположных человека, которые его невзначай «спасают», отвлекая от самокопания. Ему кажется, что эти две линии не могут вечно идти параллельно, однажды пересекутся. И когда это произойдет, Женя точно не знает, но может что-то изменится, рухнет, сложится по-новому. Может, он сам поймёт, кого он на самом деле ищет – того, кто его спасает, или того, кто позволяет ему спокойно жить, вовлекая. Но выводы по одному дню делать не хотел, это всего-навсего теоретические предположения на ближайшее будущее, а может и на далекое…