Семьдесят два часа

      К удивлению Антона, улица с ее морозной свежестью не привнесла в его хаос холодный расчет. Не позволила и безболезненно дышать. На каждый вдох в боку отдавало сотнями игл, и он морщился, не в силах скрыть дискомфорт. Голова кружилась, отчего происходящее казалось выдумкой.       Ожидаемой после поимки Гримера эйфории не наступило. Антон и вовсе не мог понять, что испытывает, будто бы внутри него осталась только уничтожающая, обволакивающая, холодная пустота. С ничего не выражающим лицом он толкал Арсения к машине, хотя тот не оказывал абсолютно никакого сопротивления. Последний неспешно перебирал ногами, опустив на них взгляд.       Напарники вышли из машин в тот же миг, как Антон показался из ресторана. Они обступили Шастуна и что-то эмоционально рассказывали, но все пролетало мимо ушей, будто бы их восторги он не то, чтобы не разделял, а они даже не были достойны его внимания.       – Мне нужно покурить, – незнакомым голосом Антон произнес куда-то вперед; не обращаясь ни к кому и одновременно ко всем. Он машинально усадил Арсения на заднее сидение Сережиной машины и на ватных ногах отошел на приличное расстояние.       Сигарета могла бы унять волнение, могла бы избавить от стресса, но ведь Антон не чувствовал ничего. Он смотрел на едкий серый дым, будто медитируя, а в голове, словно на зациклившейся пластинке, повторялись слова Арсения. Не сделав ни единой затяжки, Шастун прокрутил в воспоминаниях их многозначительные диалоги, находя все это столь неоднозначным, что в другой ситуации он бы растерялся, однако теперь это принималось, к тому же, весьма спокойно.       Скрипя свежим, только что выпавшим снегом, к Антону подошел Дима. Какое-то время он пронзительно разглядывал друга. Казалось, еще чуть-чуть и Позов вынесет врачебное заключение: «Скорее мертв, чем жив». Однако тот тактично решил не влезать в состояние Антона, а попросту направить ход его мыслей в другое русло:       – Я тогда поеду в участок, Шаст, на твоей машине. А вы с Сережей. Встретимся в отделении, – его рука легла на плечо Антону. – Самое сложное позади. Ты поймал его, а время еще в запасе.       Не дожидаясь ответа, Дима отправился к оставленной машине, а Антон шаркающей походкой вернулся к Сереже. Он устроился на пассажирском сидении рядом с Арсением, игнорируя вопросы коллеги и немые возмущенные взгляды. Когда они тронулись, Матвиенко все еще посматривал на друга через зеркало заднего вида, но Шастун предпочел излишнее внимание игнорировать, а потому опустил взгляд на руки.       – Зачем же Вы уродуете свои красивые руки, Антон? – прошептал Арсений, глядя, как на ранее раненых костяшках вновь сочится кровь.       – Профессия обязывает, – хмыкнул Шастун, поднимая взгляд на Арсения.       – Тогда это плохая профессия, – резонно заметил Арсений и улыбнулся. Руки, заключенные в наручники, потянулись к ладоням капитана. – Если бы Вы дали мне бинты, я бы смог обработать их, – большим пальцем, наконец-то освобожденным от перчаток, он оглаживал участки около ран, отчего Антону захотелось прикрыть глаза. К удивлению, руки Попова были теплыми, а касания – приятными.       – Не требуется, – сухо ответил он, между тем не вырывая ладоней. – И так заживет, как на искалеченной собаке.       – Но Вы не искалеченная собака. Давно ли Вы потеряли всякое уважение к себе, любовь? – Шастун аж вздрогнул, когда его воспаленный мозг воспринял нежно произнесенное слово «любовь» за обращение. Он уставился на Арсения, который не прекращая, ласково поглаживал замерзшие руки, к тому же едва заметно улыбаясь       – Я не… – пытался найти ответ изумленный Антон.       – Тогда позвольте мне помочь Вам, – Арсений, словно как всегда, говорил спокойно, плавно и маняще, как гипнотизер, которому нельзя противиться.       Все это время не подававший голос Сережа откашлялся и сказал излишне властно, обращая внимание на себя:       – Лучше закрой свой рот до момента, когда тебя станут допрашивать. Вот там и поговоришь.       – Дай бинты, Сереж, – столь же властно командовал Антон.       Бросив на капитана недовольный взгляд и не решившись возразить, Матвиенко все же выполнил просьбу, когда для этого представилась возможность – они простояли на красном светофоре добрых десять минут.       – Я проходил медицинскую подготовку, – невзначай рассказывал Арсений, пока его руки, слегка неуклюже из-за оков, но все же заматывали раненые косточки. – Случалось, что приходилось оказывать первую медицинскую помощь.       – Это обязанность любого гражданина, – Антон пожал плечами, не позволяя себе проникнуться уважением к Арсению после такого факта.       – Верно. И многих ли Вы видели, кто добросовестно выполняет свои обязанности? Можете не отвечать, а просто подумайте. Ответ я и без того знаю, – лицо мужчины озарилось победной улыбкой.       – Они хотя бы не убивают людей, – беззлобно пробурчал Антон, увлеченно наблюдая за действиями Гримера.       – А чем людское равнодушие отличается от убийства? Только тем, что они руки не пачкают? – Арсений умело завязал повязку и вернул руки на колени, гремя железной цепочкой.       Конечно, хотелось бы поспорить, вступить в полемику и, непременно, привести аргументы в опровержение слов Арсения, но Антон отвернулся к окну, принимая свое поражение. Нет, все-таки Гример прав, но прямо сказать об этом у него язык не повернется.       Вместо продолжения беседы, Шастун без интереса разглядывал знакомые улицы, а в воспоминаниях то и дело появлялись эпизоды из его жизни: вот сорвавшаяся с нравственных цепей молодежь без зазрения совести бьет беспомощного знакомого толпой, а прохожие отворачивают головы, лишь бы потом их куда-нибудь не вызвали. В другом районе вспоминается как расправились с одним из полицейских, когда тот лишь хотел помочь девушке.       Действительно, криминал достиг своего апогея: грязные убийства из-за злости, ненависти, бесконтрольности; изнасилования и кражи; жестокие потасовки группировок, которые создавались и необузданно росли, готовые бороться с произволом властей, но создающие лишь больше помех и проблем. И ни у кого из них не было мотивов, которые бы Антон мог понять. А действия Гримера – изящество и аккуратность. Его методы безусловно непозволительны, но разве методы государства лучше? Везде сопутствует беспричинная смерть.       Темные, удручающие размышления прервал телефонный звонок. На дисплее смартфона высветился ненавистный контакт – «Козел безрогий». С тяжелым вздохом Антон принял вызов и молча слушал.       – Шастун! – вместо приветствия кричал начальник. – Ты все проебал, не удивительно. СМИ выложили новости о Гримере в сеть! Народу только и нужен был повод, а теперь они соберутся у властей и разорвут нас на части! Мы, конечно, скормим им тебя, как безответственного и бесполезного сотрудника, но этого будет мало, чтобы унять их.       – Это Вы все проебали, – спокойно отвечал Антон. – Это Вы не смогли с журналистами договориться. Я же условие выполнил. Гример у меня и скоро он будет в отделе, хотя теперь я даже сомневаюсь нужно ли это.       – Антоша! – голос начальства изменился до неузнаваемости. – Вези его к нам скорее. Мы очень и очень ждем. Буквально через минут десять у дверей соберутся журналисты. Было бы очень кстати показать на камеру заключенного.       – Идите к черту.       Не желая ничего слушать, Антон сбросил звонок и положил телефон в карман, предварительно отключив звук. Надоело церемониться и дрожать.       Начальник не обманул: действительно, около отдела ошивалась внушительная толпа людей с камерами и микрофонами, которую не могли утихомирить даже дежурные. Они кричали и требовали к себе сотрудников, которые могли бы ответить на их вопросы. Антон с опаской посмотрел на этот балаган, переглянулся с Сережей и, прежде чем выйти, накинул на Арсения капюшон и убрал его руки за спину для удобства. Их выход сразу же привлек внимание. Толпа журналистов, сносящая с ног дежурных, хлынула к приехавшим. Сережа принял удар на себя. Именно он шел впереди, расчищая путь Антону и Арсению.       – Назовите личность Гримера!       – Сколько убийств вы скрывали от общественности?       – Как долго продолжалось это кровопролитие? Мы хотим знать точное число жертв!       – Мы отказываемся от комментариев, – громко отвечал Матвиенко, но даже его звучный голос тонул в возмущенном гомоне.       Антон наклонил Арсения и, не позволяя ему выпрямиться и скинуть капюшон, скрывающий лицо, вел его среди неугомонной вереницы людей. Он чувствовал, как назад оттягивают чужие руки, как в него тычут микрофонами, надеясь получить ответы на вопросы.       Недолгий путь до дверей оказался серьезным испытанием, которое выполнили, можно сказать, с успехом – пострадал только пуховик Антона, порванный по швам в нескольких местах.       – Антон Андреевич, – окликнул один из коллег, что минутой ранее наблюдал за хаосом на улице. – Степан Алексеевич просил передать, что ждет подозреваемого у себя в кабинете сразу после того, как Вы приедете.       – Пусть Степан Алексеевич идет и отвечает перед журналистами, – вырвалось у Антона. – А сейчас и у меня есть вопросы к Гримеру, так что приведу его тогда, когда посчитаю нужным.       – Но… – он хотел было вставить возражение, но Антон после своих слов тут же начал движение к кабинету.       – И что же Вы хотите узнать? – заинтересованно Арсений повернул к капитану голову. – Это допрос?       – Нет, обычная беседа. Без камер, без людей и без ожидания твоего признания. Не удосужившись вновь поприветствовать Оксану, Антон стремглав пролетел в ее кабинет и захлопнул за собой дверь, крича, чтобы она к нему никого не пускала.       – Такого я не ожидал, признаюсь. Вы смогли меня удивить, – мужчина косился на Шастуна, когда тот снимал с него наручники.       – Мне нечего бояться, – искренне ответил Антон, глядя на Арсения. – Как и тебе. По крайней мере сейчас, – не разрывая зрительного контакта Шастун стал выкладывать все, что могло бы представить угрозу для Гримера и последующего искреннего разговора с ним. – Я перед тобой чист. Можешь проверить, – и он развел руки в разные стороны, ожидая досмотра, как в метро.       – Не стоит, – Арсений аккуратно опустил его руки. – Я верю, – с такой же искренностью ответил Арсений. – И что же Вы хотите узнать, Антон?       – Слишком многое. У нас на это даже не хватит времени, – на выдохе произнес капитан. – Я хочу знать все от начала и до конца, каждую деталь в твоем хитровыдолбленном плане. Хочу знать почему ты так уверен в том, что тебя не казнят, – потеряв всякую возможность справиться с наваждением эмоций, Антон положил руки поверх колючей щетины мужчины. Последний сначала дернулся и сжался, будто прикосновение принесло ему боль, но после расслабился, опустив зажатые плечи. – Расскажи мне все, что только можешь, а на допросе можешь и дальше играть в спектакль, где ты – невинная овечка, Арсений.       – Откуда такой интерес? – прошептал Арсений, бегая взглядом по лицу напротив.       – Я размышлял над этим слишком долго. И прежде, чем умру либо я, либо ты, – а кто-то из нас обязательно умрет, – хочу знать далеко ли я был от истины.       – Хорошо, – коротко бросил Арсений и сел на диване у окна. – Я долго вынашивал идею привлечь людей к искусству. Знаешь, прежде все было весьма законно и миролюбиво. Я вкладывался в фонды, которые собирали деньги на восстановления культурных объектов, приходил на конференции и посещал встречи участников. Мы мало-помалу привлекали людей, а потом, спустя довольно продолжительное время, я понял, что вкладываю не туда. Деньги уходили не на строительство, а себе в карман, а нам вешали лапшу на уши. Для меня это стало ударом, – он произнес это с холодной жестокостью и поднял глаза к Антону, который на это сдержанно, даже понимающе кивнул. – С оставшимися энтузиастами мы придумали культурные туры, в которых мы выступали в качестве гидов. Нас ожидал провал, – последнее слово звучало гулко, как приговор. Арсений мрачнел с каждым новым фактом. – Будучи волонтерами, мы решили испытать удачу в больницах. Мы приходили проводить постановки, а дети сидели в телефонах, не обращая внимания на наши потуги, – руки Гримера тряслись крупной дрожью. Вместе со словами выходила его боль и разочарование. Антон, положив поверх его рук ладони, прошептал:       – Все в порядке, говори, – теперь он поглаживал его охладевшие ладони, пытаясь незамысловатым жестом показать поддержку.       – Все это я совмещал с деятельностью в театре. Последней каплей стало решение начальства. Он отдал здание под снос, – губы исказила кривая усмешка, в которой виднелась боль. – В тот момент я решил, что проблема слишком глобальна и нужно привлекать внимание государства, а, может быть, и мира.       – И ты решил, что убийствами сможешь привлечь внимание? – Антон изогнул бровь. – Ты выбрал не то время, Арсений. Сейчас все это зажуют, скроют от людей, спрячут, а тебя выставят психопатом, какие бы благие намерения у тебя не были. Ты умрешь, как и твои жертвы, а люди все скоро забудут, понимаешь? И тогда все это было напрасно, – капитан развел руками, отрицательно покачивая головой. – Этого ты хотел добиться, Арсений?       – Я стану пусковым крючком для народа, – спокойно рассуждал мужчина.       – Хочешь революцию? Погибнет несчетное количество людей…       – Этого не избежать, Антон. И лучше, чтобы это случилось как можно быстрее, пока эти самые люди не уничтожили себя сами, – Гример вздохнул. Казалось, что и ему это решение дается с трудом. – Мне всегда казалось, что человеческая жизнь – самое важное, что есть на планете. Она неприкосновенна. Но разве можно об этом рассуждать тогда, когда власти сами по щелчку пальцев могут кого-то отправить на казнь? Скажи, разве было бы справедливо, если бы тебя расстреляли? – голубые глаза пронзительно заглядывали в душу Антона, выворачивая ее наизнанку.       – Нельзя следовать за плохим примером. Тебя в детстве не спрашивали такой вопрос: «Если все пойдут прыгать с крыши, то и ты пойдешь?» Людей трогать нельзя, какие бы мотивы ни были.       – И это говоришь мне ты? – Арсений наклонил голову набок, заставляя Антона поежится. – Сколько раз тебя останавливали от того, чтобы ты, в порывах гнева, отчаяния или беспомощности, не убил кого-нибудь?       – Откуда тебе знать? – правда, которую высказывал Гример, заставила Антона ответить резко.       – До этого вопроса, возможно, мы еще дойдем, если у нас не закончится время, – после непродолжительной паузы, в которую Антон пытался справиться со сбитым дыханием, Арсений продолжил: – Ты же сам знаешь к чему тебя приводит беспомощность.       – И как же ты выбирал своих жертв? – поспешил перевести тему разговора Антон.       – Моей целью было не убивать всех подряд, в конце концов, мне это не приносит много удовольствия. Первым стал владелец театра, который решил, что торговый комплекс на историческом месте – хорошая идея. Следом я добрался до вершины схемы с пожертвованием на восстановление культурных объектов. Те две жертвы заслужили расправы ничуть не меньше. Четвертой – очередной театрал, который ночами устраивал в театре притон, ссылаясь на то, что там не будут искать…       – Хочешь сказать, что все виновны и у тебя не было никаких личных мотивов? – скептично Антон повел бровью.       – Почему же? Как раз пятый – моя личная боль, – его глаза словно наполнились болью. Говорил он медленнее, а слова давались сложнее. – Мы вместе с ним ходили в театральный кружок еще будучи подростками. И между нами вспыхнула искра, – признание выбило у Арсения кислород из легких, но он продолжал рассказ. – К сожалению, меня он предал, как и предал нашу общую страсть – театр. Он рассказал о моей ориентации, после чего со мной расправились совершенно не интеллигентно. Мне было больно и от кулаков, и от ног в ботинках, но больнее от того, что я узнал позже. Его рассказы о том, что ошибся, что он – натурал, в подростковом возрасте меня убедили, только оказалось, что во взрослой жизни его сопровождал мужчина. Неприятно, – последнее слово явно не отражало ту боль, которую испытал Арсений. – Возможно, тогда я стал терять грань, которую установил себе.       – Мне жаль, Арсений, – Шастун поднял на него сопереживающий взгляд. История, каким бы Гример не был человеком, задела его. Никто не заслуживает такого отношения. К тому же, не исключено, что именно этот травмирующий эпизод жизни стал причиной тому, к чему Арсений пришел, – в конце концов, Антон читал подаренную Димой книгу по психологии и знает, что такое случается нередко.       От признания Арсения Антон по кусочкам складывал пазл, уже примерно видя общую картину. Поэтому-то Шастун вечно замечал неоднозначные реакции мужчины: резкие вспышки злости на официанта, агрессию от пошлых нетрадиционных шуток и необычное поведение во время их совместной ночи. Быть может, Арсений попросту не смог пережить тот опыт, и поэтому теперь любое напоминание о собственной ориентации, которую он не может принять, выбивает почву из-под его ног, лишает равновесия.       – Все в порядке, – попытался успокоить Арсений, видя, что Антон нервно закусывает губу и украдкой поглядывает на него.       – Хорошо, – со вздохом Антону пришлось в это поверить. – Наша встреча с тобой была спланирована? – этот вопрос нервировал его с самого начала их игры.       Однако вместо ответа Арсения, в кабинет ураганом влетел разъяренный Стас. Он рывком поднял Гримера с дивана и, бросив дикий взгляд на Антона, потащил мужчину к выходу, применяя при этом не нужную грубую силу. Следя за происходящим, у Шастуна больно защемило сердце.       – Задушишь! – рявкнул Антон и дернул Москвича за плечо, но тот только откинул его к стене.       – Не лезь, сопляк. А ты-то чего? – после громового возгласа Стас рассмеялся, глядя, как Арсений нервозно заглядывает за его плечо, надеясь зацепиться взглядом за Антона. – Подельника своего выглядываешь? Пошел-пошел, с этим мы еще разберемся. Сразу, как Стас с Арсением удалились, в кабинет ворвалась взволнованная и взъерошенная Оксана, которая тут же рухнула на колени перед Антоном.       – Прости, ты знаешь, что у меня бы не получилось его задержать, – девушка нежно оглаживала его лицо, заправляла растрепанные кудри. – Ты в порядке?       – Ушибся немного, – Антон тер поясницу и морщился. – Куда он его?       – Вызвался сам провести допрос, – опасливо озираясь по сторонам, сообщила Оксана.       – Вот блядь, – емко выразился Антон, поднялся на ноги и помчался из кабинета. – Спасибо, Окси!       Коридоры пустовали, что непременно сыграло на руку Антону. До допросных он добрался быстро, даже несмотря на ощутимую боль в спине. Адреналин в крови помогал ему абстрагироваться. Перед входом в допросную стоял хмурый Сережа, скрестивший руки на груди.       – Что-то мне подсказывает, что Москвич из него сейчас всю дурь выбьет, – Матвиенко повернул голову и направил внимательный взгляд на Антона, подозрительно пристально наблюдая за эмоциями.       – У нас нельзя, – четко заявил Антон. – Камеры же.       – Забыл? Здесь техники уже который день работают после того, как из-за потопа проводка сгорела. Так что камера там на штативе. Скажет, что упала, и не докопаешься, – Сережа покачал головой, тяжело вздыхая. – Хотя этот обмудок заслужил.       Поглядев недовольно и отчасти злобно, Антон ворвался в помещение. Крик Стаса и глухие стоны Арсения парализовали ужасом.       – Ты, ебанный герой, решил, что можешь быть выше государственной воли? – рявкнул Стас, занося руку над головой Арсения, что лежал на полу, прижатым ногой. – Внимание общественности, блядь? – удар показался резким и больным. Гример закашлялся, после чего получил уже ногой.       – А ты решил, что можешь руки распускать? – злость захлестнула Антона, и он ворвался, закатывая рукава черной толстовки. – Давно правила не перечитывал, ублюдок? Ты вообще не должен здесь находится.       – Антош, – хрипло вырвалось у Арсения, за что он снова схлопотал удар. Мужчина застонал и перекатился на бок, выплевывая кровь на пол.       – Помолчи, Арс, – Антон подходил решительно, хотя и видел, что против Стаса у него не так много шансов в своем состоянии.       – А я все ждал, когда ты проявишь себя. Когда ты подтвердишь мои догадки. О, пригрели змею на груди. Шастун спелся с придурком-революционером. Неужели не оправился от смерти матери с отцом? – слова резали как раскаленный нож. Антон кипел, сохраняя относительно спокойное выражение в лица. Внутри он кричал так пронзительно и истошно, что мог бы оглушить себя.       Секунда – и Антон кинулся на Стаса, налетая на него всем грузом тела. Неприятный звук раздался в тот момент, когда чужая лысеющая голова сначала зацепилась за металлический стол допросов, а потом достигла холодного пола. Антон сидел на нем, и, предпочитая не видеть расползающейся лужи крови под головой Москвича, колотил его по лицу. Вся та злость, которую он пытал скрыть, необузданным потоком вырывалась из него. Белые повязки на руках, о которых позаботился Арсений, вновь приобрели грязный буро-коричневый цвет.       – Антон, – не первый раз хриплый голос Арсения взывал к сознанию. – Услышь мой голос. Сосредоточься на нем. Антон…       Капитан не желал ничего слушать, утопая в собственной ярости.       – Антон, – настойчивее сказал Арсений, умудрившийся подползти к Шастуну и уткнуть лоб в его бок. – Слушай мой голос. Сделай глубокий вдох, а теперь выдох, – наконец он смог установить с Антоном связь. Окровавленная рука легла на грудь оперуполномоченного. – Вдох, хорошо, не спеши, – тот сделал неспешный вдох, – а теперь выдох…       Дыхательная практика продолжалась до момента, пока Антон не отпустил Москвича. Он широко распахнул глаза, когда ужасающая мысль посетила его голову: Стас мертв.       – Я убил человека, – произнес Антон, цепляясь за руку и шею в поисках пульса также крепко, как за надежду, что он жив.