Отдать тебе всё!

***

За завтраком Люциус почти приказал Гарри не мешкать, а быть готовым к посещению следующих предприятий Поттеров. Драко, изменивший своему распорядку, расплылся было в ехидной ухмылке и тут же сник от холодного замечания о бумагах, которые должен был просмотреть к их возвращению. Злорадствовать не хотелось: все-таки Малфои были самой богатой семьей в Магической Англии, а, возможно, и во всем Соединенном Королевстве, и от количества разнообразных мелких отчетов, которые Люциус делегировал Драко, Гарри испытывал благоговейный ужас и тоску. Ему только предстояло изучать эти тонкости, количество которых росло с каждым днем. В гардеробной он растерянно замер перед штангами с одеждой: распоряжений относительно внешнего вида не было, и ему предстояло самому выбрать приличествующий костюм. Он не особо задумывался над своим внешним видом, пока приходилось носить обноски Дадли, скрытые школьными мантиями: о чистоте заботились эльфы, а прилизанность слизеринцев, и Хорька в частности, была объектом постоянных шуток на факультете. И вот он здесь, сам без пяти минут Малфой, будто опять оказался в середине лабиринта, а перед ним — сфинкс с загадками. Гарри вздохнул и позвал на помощь Пэтси. Пусть обида на нее никуда не делась, он понимал, что эльфийка не смеет ослушаться приказов хозяина и не может не воспринимать его, как несмышленого ребенка. Такова их природа. Пэтси указала на песочно-зеленый костюм и рубашку в тонкую розовую полоску. Пока Гарри возился с непривычным поясом с пряжками по бокам, эльфийка достала несколько ярких коробочек. Количество и значение различных безделушек, которые оказались обязательными для ношения, как признак статуса, а потому появлялись будто бы из ниоткуда, не поддавались запоминанию. Нет, он, конечно, знал, что дядя Вернон высоко ценил свои костюмы с Сэвил Роу и швейцарские часы, но количество аксессуаров у Малфоев, а теперь и у него самого, стремилось к бесконечности. Все эти вещи заставляли нешуточно нервничать. Без помощи Люциуса или эльфийки он бы ни за что не справился.

***

Видимо, заранее предупрежденный о появлениях законного владельца на вверенных предприятиях, управляющий провел их сразу в мастерские, без конца сетуя на нервную работу и высокие цены на сырье, на взносы в гончарную гильдию и оформление патентов, на отсутствие указаний от владельца. Все нововведения принимались на свой страх и риск, и в заботах о вверенном имуществе бедняга чуть не поседел. Гарри мало заботило подхалимство и заискивающие заглядывания в глаза — его внимание вновь было приковано к продукции. Фабрика занималась производством галантереи: фиалы для редких зелий и флаконы для духов из керамического стекла, табакерки, шкатулочки и бонбоньерки, подсвечники, статуэтки и часы. Объяснения процесса от главного мастера по фамилии Паттон отличались от прочувствованного нытья управляющего в лучшую сторону. Глина была необычной, добывалась только в этих местах, и замес делали специальный — с добавлением разных растительных отжимок и даже зелий — небольшая зельеварня располагалась во дворе. Мастер, больше похожий на добродушного пекаря с пятнышками подсохшей белесой глины на предплечьях, и термины в разговоре употреблял вполне кондитерские: рецепт, тесто, бисквит, глазурь. И муфельные печи модернизировали по каким-то редким чертежам — судя по хитрой улыбке мастера, промышленным шпионажем не брезговали, — и получали не только фарфор, но и прочные сосуды из закаленного стекла, что высоко ценилось зельеварами. Паттон подхватил с ближайшего подноса небольшой кусочек глины, размером с крупную сливу, и сунул в руки Гарри. И подтолкнул к мгновенно освободившемуся месту за гончарным кругом: — Давайте-ка, хозяин, не стесняйтесь! Пока сами не попробуете — не поймете! — Да, я… Гарри оглянулся на Малфоя, который продолжал терпеть велеречивое воркование управляющего, на пробу сжал пальцы вокруг скользкого, но в то же время приятно-бархатистого комочка глины. У него и в мыслях не было, что он может сделать что-то сам — гончарное дело казалось почти священнодействием, но плотную, удивительно пластичную массу не хотелось выпускать из рук. — Ну-ну, мистер Поттер, — его кулак оказалась в большой ладони мастера Паттона, — не надо так сжимать, давайте-ка аккуратненько… Не испачкайте костюм. В мгновение вокруг талии обвязали плотный фартук, и Гарри сел на круглый табурет, широко раздвинув колени. Мастер объяснил, как прилепить кусочек в центре круга и расположить руки, затем подал плошку с мучнистой водой — смочить пальцы. Гончарный круг зажужжал, Гарри вдавил пальцы в мягкую глину, придерживая левой рукой формирующиеся стенки… Ощущения были потрясающими, руки словно скользили по мыльной гладкой теплой коже. Чуть шероховатой, с прилипшими крупинками песка. Он стирал неровности, ласкал и вытягивал тонкие края, следуя негромким подсказкам мастера, послушно расширил серединку, сузил горлышко, наслаждаясь тем, как меняется форма от малейшего воздействия, от каждого касания. Никакая трансфигурация не позволяла ощутить изменения предмета так точно. А потом Гарри почувствовал тепло магии в ладонях и знакомое покалывание, как будто он собрался произнести заклинание, только вместо дерева палочки в руках была глина. Как когда-то в лавке Олливандера. Он не стал сопротивляться порыву и позволил искоркам магии впитаться в стенки пузатой вазочки, ощущая тепло и пульсацию, словно птенец вылупился из яйца в его ладонях. И тут же убрал руки, чувствуя — достаточно. Круг замедлился. — Тебе нравится? — раздался рядом голос Люциуса. Гарри поднял голову, расфокусировано улыбнулся, еще ощущая волшебство созидания, сморгнул — и обвел взглядом притихших работников, которые, оказалось, пристально следили за его действиями. — Это невероятно, — сухо сглотнув, ответил он. Пьянящие ощущения смущали: неужели все здесь испытывали такую же эйфорию? — Я хочу попробовать остальное. — Настоящий Поттер, — одобрительно хмыкнул кто-то. Работники, улыбаясь и тихо переговариваясь, возвращались по своим местам. До Гарри дошло, что это была своеобразная проверка. Мало быть владельцем на бумаге — он должен наследовать предкам магией, должен соответствовать, и признание этих простых людей было немаловажным. Говорили же ему солиситоры: не просто ознакомиться с производствами, но и получить образование, связанное с семейными делами. И Люциус говорил, но он-то работает с документами — и никогда руками. Вон уже какой-то толстенный отчет приготовил управляющий, видимо, рассчитывая, что его никто никогда не прочитает.

***

В следующем зале большая семья — от улыбчивой, похожей на профессора Спраут, пожилой женщины до самого младшего работника, мальчишки лет семи, такого же круглолицего, с щедрым румянцем и позолотой в крупных кудряшках, как и все остальные, — трудилась над росписями. Оценив интерес юного хозяина, они с охотой показывали сырую керамику, обращая внимание на упускаемые по незнанию детали. Гарри восхищался миниатюрностью размеров и уникальностью исполнения изделий, каждое из которых было произведением искусства: кроме росписей их украшали тиснением и рельефами в виде букетиков цветов, фруктовых композиций или играющих детей. Рисунки и рельефные орнаменты наносили только вручную, вместе с сочными красками и позолотой вплетая толику чар — неразбиваемости, стазиса, охлаждения. Здесь тоже экспериментировали на свой страх и риск, добиваясь яркости и устойчивости оттенков. В отдельной комнате на почти готовые товары наносили руноставы и фиксировали чары сложнее и серьезнее: защитные от детей и подмены содержимого — на фиалы для зелий, музыкальные с популярными песенками — на шкатулки и подсвечники, танцевальные — на статуэтки. Гарри слушал, даже пытался запоминать, аккуратно трогал барельефы и камеи, перебирал тонкие кисточки. Испачкал пальцы в золотой пыльце и рассеяно потер ими щеку, заметил взгляд Люциуса, протянутый платок и смешался окончательно — свой платок он умудрился оставить дома.        Услышав, что юный хозяин уже сделал вазочку, художники немедленно сунули ему в руки кисть и прямоугольный флакон с простым рельефом, подбадривая возгласами попробовать расписать букет цветов. Руки дрожали, словно он никогда не держал в руках ни пера, ни карандаша. Гарри изучил баночки с краской и аккуратно обмакнул самый кончик тонкой кисти в ярко-желтую, и провел по краешку рельефного узора, закрашивая лепесток. А потом еще один, и еще, и немного красной… Это было захватывающе! Краски смешивались каждый раз по-новому. Карандаши, иногда перепадавшие ему огрызки от Дадли, никогда не давали такой сочности и переливов оттенков. Их названия как заклинания: киноварь, краплак, жонкиль… Мастера одобрительно цокали и перешептывались, а когда Гарри закончил, любуясь бархатно-алыми с жёлтой полосой по краю и в центре цветками, ему зааплодировали: — Гончарный круг! Гончарный круг! — Люциус улыбался и хлопал вместе с остальными. Что ж, Гарри оценил ассортимент и уж точно не собирался переводить художественную мастерскую на фаянсовые кружки. Вот только это нисколько не продвинуло его в выборе профессии — слишком мелкой и тонкой была работа, слишком неуклюжим чувствовал он себя в окружении миниатюрных безделушек. Один из старших художников помог Гарри очистить руки, а флакон куда-то незаметно унесли.

***

Они собирались осмотреть зельеварню, когда серебристый Патронус-лань возник перед Малфоем, вскинул изящную головку и нетерпеливо постучал копытцем об плиты двора. Люциус при виде него подобрался мгновенно, как тигр перед прыжком. — Гарри, это срочное дело. Хочешь остаться здесь или аппарировать тебя домой? Гарри завороженно смотрел в большие серебристые глаза порождения чужой магии и чувствовал, как к горлу подбирается едкая горечь. Такой Патронус мог быть только у одного человека. Глупо было ревновать Люциуса к Нарциссе, она была его женой столько лет… Но с ядовито-желтой пеленой, мгновенно повисшей перед глазами, ничего не мог поделать. — Домой. Управляющий понятливо отступил на несколько шагов. Люциус крепко прижал ладонью поясницу. Мир сжался, в лицо пахнуло влажным полуденным зноем… Люциус удержал его в объятиях, провел раскрытой ладонью по спине к затылку, коснулся сухими губами виска. — Иди. Гарри, все еще дезориентированный мутной дурнотой перемещения и ярким солнцем, сделал несколько шагов в сторону, почуял взметнувшийся вихрь магии — и плюхнулся на песок. Глаза сухо жгло солью. Знал, что на ревность права не имел, но это была и не ревность — ревновать можно того, кого считаешь своим. Малфой не был его, но он желал его себе. И завидовал. Обжигающе-горько. Той готовности, с какой Малфой отменил все неозвученные планы и помчался по первому зову. Как назло, куривший в тени перголы Драко все видел и, конечно же, не удержался: — Какие дементоры за ним гнались? Гарри дернул плечом и поднялся отряхиваясь. — Скорее уже Патронус, — разговаривать с младшим Малфоем не хотелось, но и удержаться было невозможно: — Мне говорили, что Темные маги не способны их вызывать. А твои родители могут. — Сила желания в основе всех заклинаний, Поттер, — на лице Драко внезапно проступило удивление, а потом ехидное торжество от догадки: — Или ты считаешь, что у темных магов не бывает счастливых воспоминаний? Поттер поджал губы. Почему-то наличие Патронуса у Люциуса не вызвало вопросов — он умел наслаждаться жизнью. Это Нарцисса запомнилась Гарри как недовольная ледяная блондинка.

***

Проснулся Гарри в сгущающейся душной темноте с тяжестью в голове и на сердце. Потянулся, чувствуя холод простыней, и с сожалением подумал, что предпочел бы горячего Люциуса рядом, тепло и надежность его прикосновений. Прислушался к то и дело затихающему стрекоту цикад и неспокойному биению прибоя. От окна тянуло прохладой, надвигающейся грозой и сладким, чуть приторным ароматом ночных цветов. Голосов слышно не было, значит Люциус еще не вернулся. Ужинать с Драко не хотелось. Поплескав в помятое лицо холодной водой в ванной, Гарри вернулся в прохладный сумрак спальни. Устало опустился на кровать, сдерживая противную мелкую дрожь в животе. Он чувствовал боль глубоко внутри — мелкого злобного зверька, острыми зубками ревности отгрызающего кусочки его души. Зачем было давать так много обещаний, если интерес так быстро пропал? Перед глазами расплывалось. Он вытянулся ничком на постели, утыкаясь в подушку Малфоя, позволяя мягкой ткани впитать слезы, поглотить его отчаяние, пока совсем не развалился на части. И вздрогнул от прикосновения к плечу. — Что, позволь спросить, привело тебя в такое состояние? Гарри перекатился ближе к тому краю кровати, у которого стоял Люциус, и словно щенок ткнулся лбом в протянутую навстречу движению ладонь. — Ох, Гарри… — Люциус мягким движением прочесал волосы и спустился по шее до лопаток, сжав напоследок кожу. — Подвинься. — Он опустился рядом на постель, позволил Гарри прильнуть всем телом, обнял за талию и поцеловал лоб между нахмуренными бровями. — Поттер, я дождусь объяснений? Гарри помотал головой, уткнувшись ему почти в подмышку, и мстительно прикусил кожу на груди сквозь ткань рубашки. Люциус выругался, мгновенно опрокинул его на спину, навалился тяжелый, и сжал запястья над головой. — Маленький паршивец, — прошипел он, в отместку прикусив кожу на подбородке Гарри, — я тебя выдеру так, что сидеть не сможешь! Гарри насмешливо фыркнул, ощущая, как внутри все засвербело от предвкушения, и прогнулся, прижимаясь бедрами. Он нарывался. Он хотел, чтобы Люциус перестал отдаляться от него или объяснил, какого черта ему надо, и хоть выпорол, хоть выебал, только бы перестал быть холодным равнодушным гадом. Перестал притворяться с ним. Гарри знал, насколько он был горяч, и отчаянно хотел почувствовать снова этот жар. Люциус жадно и больно целовал его шею, придерживая скрещенные над головой запястья одной рукой — Гарри ничего не стоило бы вырваться, но такая поза придавала остроты ощущениям, толику беспомощности, — а второй, уже в невесть откуда взявшейся смазке, вымазал все под яйцами, кажется, до копчика, и теперь дразнил чувствительную кожу, разглаживая, втискиваясь в тугой анус, растягивая сразу двумя пальцами. — Этого ты хотел? — прохрипел ему в шею Люциус, прохладно мазнул волосами по груди, отстраняясь, и умело двинул пальцами внутрь — Этого?.. Гарри закусил щеку, погасив готовый вырваться стон, толкнулся бедрами, прижал руку Люциуса к постели и насадился сам на длинные пальцы, раз-другой, волны возбуждения растекались по всему телу. Хотелось большего, но Люциус, похоже, и не думал снимать одежду. Это почему-то казалось особенно обидным, словно подозрения Гарри были верны, и Малфой не собирался двигаться дальше. Он, черти его возьми, умело ласкал пальцами внутри, и от ритмичных толчков и поглаживаний Гарри мог только умолять сделать… что-нибудь еще… Член болезненно проехался головкой по пуговице на брюках, Гарри с шипением дернулся в сторону — и в одно мгновение все прекратилось: они замерли, тяжело дыша, и Люциус нависал над ним с неотвратимостью бетонной плиты. — Скажи сейчас. Сладкий… Потом я не остановлюсь. — Лица коснулось распаленное дыхание Люциуса. — Не смогу остановиться. В ответ Гарри снова двинул бедрами: — Давай же! За окном громыхнуло, хлопнули парусами шторы. Люциус отстранился на мгновение, достаточное для того, чтобы избавиться от одежды, и вновь подмял под себя выгнувшегося навстречу Гарри. — Не торопись, все будет, — шептал он, на грани боли всасывая кожу у ключицы, больше уговаривая себя, чем Гарри. — Не торопись, — растягивая, расталкивая упругое сопротивление короткими толчками члена. — Не торопись, — замирая целиком внутри и сдерживая больше себя, чем переполненного ощущениями Гарри, задыхающегося от растяжения и наполненности. Люциус двигался медленно, бережно, убеждаясь, что каждый раз задевает чувствительную железу внутри. Вел за собой в горячую темноту, изредка разрезаемую молниями над морем и всполохами под веками, чутко вслушивался в прерывистое дыхание и громкие стоны. Гарри слепо ткнулся губами в лицо, словно щенок лизнул щеку, губы, вылизал их мокро, бесстыдно всасывая язык Люциуса в рот. Поцелуй ощущался более порочным, чем пальцы, вязко скользящие по выделившемуся предэякуляту. Отзывчивость юного любовника льстила и подстегивала: Гарри очень быстро приближается к пику, его тело дрожит, напрягается, он извивается, весь покрытый испариной, жадно скулит, трется влажной текущей головкой о пальцы и живот. Оргазм накатывал с неотвратимостью шторма, сталкивал и почти полностью разъединял их тела все быстрее и быстрее. Гарри со стоном втянул воздух сквозь зубы, напряжено выгибаясь и приподнимая на себе тяжелого Люциуса, — и сокращение мышц утянуло их в бушующий магией водоворот.

***