Кофейная горечь

      Кадзуха припарковался почти в самом центре города, потому до места назначения парни добрались быстро. Пока беловолосый возился с парковочным терминалом, Скарамучча с молчаливым любопытством рассматривал вереницы машин, пытаясь угадать, какая из них принадлежит Кадзухе. Он проигнорировал самые дорогие марки, потому что за все время их «общения» подметил, что даже если парень и был богат — точно не демонстрировал это стремлением окружать себя роскошью. Единственное, что выдавало его — банковская карта и щедрые чаевые, которые он любезно оставлял Скарамучче.       Ну ни хрена ж себе       Кадзуха достал из кармана пальто ключи, нажатием одной кнопки пробуждая «ото сна» черный премиум кадиллак рядышком . Сказать, что Скарамучча охуел — ничего не сказать. Он кинул в сторону Кадзухи молчаливый, но одновременно такой красноречивый взгляд, глазами бегая между ним и машиной. Кадзуха, замечая в глазах индиго плещущееся удивление, наконец подал голос:       — Ах, это подарок матери на мое двадцатилетие четыре года назад, — он улыбнулся, чуть умиляясь лёгкому ступору парня. Не сдержавшись, Кадзуха тихонечко засмеялся в кулак, другой рукой заботливо открывая для Скарамуччи дверь.       — Забей, мне все равно, — темноволосый бесстрастно отмахнулся, показательно хмурясь, сразу же, по наитию, надевая маску безразличия. За своим каменным фасадом он прятал легкое смущение от звонкого, словно ручеек, смеха Кадзухи, который так ласково игрался с его слухом. Он еле сдерживался от того, чтобы не врезать по этому симпатичному, так тепло улыбающемуся ему лицу. Почему он вообще считал его, блять, симпатичным? Скарамучча не впервые ловит себя на такой идиотской мысли. Это буквально было первым, о чем он подумал, когда впервые его увидел.       «Конечно, злюка» — мысленно усмехнулся Кадзуха, закрывая за парнем дверь.       Сев в машину, Скарамучча сразу же уловил в салоне приятный, очень уютный аромат: чистый, свежий, напоминающий запах лесной листвы после тёплого летнего дождя. Видимо, Кадзуха держал в салоне маленький бутылёк с эфирным маслом, чтобы пахло приятно. В его стиле.       Скарамучча сделал еще один вывод, аккуратно укладывая в коробочку только что обретенный кусочек пазла: Кадзуха с особым упоением подходил к выбору окружающих его запахов и используемому одеколону, отдавая предпочтение древесным, травяным и свежим, подобно морю, ароматам. Такая маленькая деталь еще пригодится в дальнейшем анализе, Скарамучча был рад такой маленькой победе.       Когда Кадзуха сел за руль, Скара сразу же почувствовал, как лесной аромат был перебит запахом уже проклинаемого им моря, провоцируя собой волну мурашек по всему его телу. Голова слегка закружилась.       — На самом деле я планировал выбрать машину самостоятельно, заметно дешевле, как только сдал на права, — нарушил тишину Кадзуха, пристегиваясь и заводя мотор, параллельно поправляя зеркало заднего вида. — Но, как видишь, моя коварная мама опередила меня, зная, как я дорожу её подарками, — он улыбнулся, выжидающе смотря на Скарамуччу, который после минутной игры в гляделки вопросительно поднял бровь.— Пристегнись.       Сдавшись под напором алых глаз, Скарамучча пристегнулся, недовольно постукивая ноготками по подлокотнику. Еще одной игры в гляделки он не выдержит, Кадзуха был слишком хорошим игроком.       — Умница, — Кадзуха удовлетворенно посмотрел на Скарамуччу, который сразу же отвел взгляд в сторону окна, совсем не ожидая от него такой внезапной похвалы. Стук ногтей стал чуть громче, лишаясь былой ритмичности; заменяясь хаотичным, отчаянным бряканьем, которое Кадзуха внимательно слушал, выезжая с парковки, пытаясь прочитать испытываемые темноволосым эмоции.       Скарамучче хотелось умереть, его сердце сделало сальто от такой нежной похвалы, казалось бы, за такую несущественную мелочь. Может, в нем играл комплекс недолюбленного в детстве ребенка? Только вот если бы так сказал Тарталья — ему было бы в большей мере все равно. А если бы сказал и вовсе кто-то другой — он бы, не задумываясь, выбил негодяю челюсть, глумясь ему прямо в лицо, пронзая бедолагу своими острыми шипами. Кадзуха не вызывал у него таких чувств, придавая каждому своему слову особый, уникальный ласковый окрас: ни намека на насмешку, издевку или сарказм, лишь чистейшая теплая искренность.       И Скарамуччу это пугало больше всего. Пугало то, что все это могло быть лишь иллюзией, порожденной его дурным мозгом и Кадзуха, на самом деле, не такой, как ему кажется. Темноволосый устало потер висок, переводя все свое внимание за стекло, прогоняя из головы назойливых мушек.       Выехав, Кадзуха уточнил у Скарамуччи адрес. Быстренько глянув на телефоне карту и выстроив маршрут до спального района, они выехали на нужную дорогу, угодив в небольшую пробку. Уже вечерело, наплыв отдохнувших в воскресный день людей, возвращающихся домой, был ожидаем; разумеется, машин будет много на одной из самых главных дорог города.       Кадзуха потянулся рукой к бардачку, ненароком задевая коленку темноволосого. Скарамучча вздрогнул от случайного прикосновения, отвлекаясь от рассматривания окружения, переводя все свое внимание на нарушившего его маленькую медитацию парня (поражаясь своей тактильности в сопутствии). Кадзуха неловко улыбнулся, как бы извиняясь, вытягивая из бардачка очки со светлыми фотохромными линзами. Лучи уже заходящего солнца агрессивно били через лобовое стекло, мешая следить за дорогой. Надев очки и чувствуя, как заметно расслабились глаза, Кадзуха откинул солнцезащитный козырёк для Скарамуччи, заметив, как недовольно тот жмурился, когда пытался смотреть вперед.       Кадзуха расслабил обе руки на руле, что-то тихонечко напевая, изредка нажимая на педаль, чтобы немного продвинуться в пробке.       Блять       Скарамучча задержал дыхание, аккуратно разглядывая беловолосого, поддавшись какому-то странному, сжимающему все его тело стальной хваткой порыву, надеясь остаться незамеченным. Белые, такие пушистые на вид локоны с вплетающимися в них лучами заходящего солнца; расслабленное, со свойственным только ему умиротворенным выражением лицо, на котором очки смотрелись просто прекрасно, придавая особый шарм. Нет, Кадзуха не был симпатичным, он был красивым. Красивым до безумия. Так хотелось запустить руку в его белоснежные локоны, перебрать пальцами те самые рыжие прядки, почувствовать их шелковистость, погладить; прикоснуться к его рукам, переплести пальцы вместе; приблизиться ближе, чтобы вдохнуть запах его одеколона…       Блять…       Скарамучча чувствовал, как умирает. Разрушается день за днём, страдая от неизвестной ему доселе болезни, симптомы которой обостряются с каждым днём, превращая его во что-то склизкое и бесформенное (и очень тупое). Повернувшись корпусом в сторону окна, парень начал играть с цепочкой на ремне, отчаянно пытаясь намотать ее на указательный палец. Он уже жалел, что согласился на поездку. Добровольно залез в клетку к своему персональному кошмару.       А персональный кошмар?       Персональный кошмар мучился точно так же, скрывая за безмятежным лицом бурю эмоций. Алые глаза старались не смотреть вбок, только строго вперед, дабы снова не вцепиться взглядом в прекрасные бёдра его пассажира, оказавшегося так привлекательно близко. Он буквально мог слышать его тихое, размеренное дыхание рядом, чувствовать запах его шампуня на атласно-синих волосах, когда он поворачивался чуть ближе.       Скарамучча всегда был так далеко от него, а сейчас, сейчас совсем рядышком, только протяни руку…       Хватка рук на руле стала крепче. Заметив боковым зрением, как Скарамучча закинул ногу на ногу, Кадзуха закусил губу, тяжело выдыхая. Сладкая, но такая жестокая пытка…       — На самом деле, я очень люблю работать с детьми, — Кадзуха внезапно начал, мысленно тут же давая себе леща за такую тупую подводку к разговору.       — А?       — Люблю работать с детьми. Они так интересно смотрят на мир: не обремененные никакими клише и штампами, как мы, взрослые, — Кадзуха улыбнулся. — Всегда такие искренние.       — Хах, тут согласен. Младший брат Тартальи намного интереснее в общении, чем его взрослая рыжая копия, — Скарамучча усмехнулся, вспоминая, как весело они проводили время вместе раньше. Он любил детей, умел с ними ладить, правда, иногда излишне…прямолинейно, за что получал по шапке (от Тартальи и его мамы, когда в лексиконе Тевкра мелькало характерное «блять» и «охуеть» после общения с ним)       — Бедный Тарталья, за что ты его так?       — Готовься не уснуть. Во-первых, он гиперактивный придурок, — Скарамучча загнул первый палец. — Во-вторых, он слишком высокий, меня это бесит. В-третьих, он слишком заносчивый и самоуверенный, — Скарамучча уже вошел в колею, подойдя к вопросу слишком серьезно и ответственно, на что Кадзуха лишь улыбался, изредка отвлекаясь на дорогу, наслаждаясь ворчанием парня. Когда пальцы на руках закончились, Скарамучча начал загибать их заново, переходя ко второму десятку, а после - к третьему. — Ты серьезно все еще это слушаешь?       — Мне нравится тебя слушать, — такой искренний ответ.       — Тогда давай выберем тему поинтереснее, — Скарамучча сложил руки на груди, тактично игнорируя смущающую фразу со стороны беловолосого. — Например, почему именно репетиторство?       Кадзуха мысленно усмехнулся с того, как нагло Скарамучча сместил с себя все внимание, перекидывая его ему в руки. Ничего, он только рад рассказать этому самоуверенному хитрюге о себе.       — У меня стояло три основных выбора после окончания вуза: стать преподавателем литературы в каком-нибудь общеобразовательном учреждении, заниматься «семейным бизнесом», чего я очень не хотел и, как-раз самый импонирующий мне вариант - частное репетиторство.       — Семейным бизнесом? В каком плане? - Скарамучча уточнил, придвигаясь чуть ближе.       — Это… сложно, мягко говоря. Не могу рассказать всех деталей, — пробка, наконец, рассосалась и Кадзуха уже внимательно следил за дорогой. — Только то, что эта работа требует слишком высокой ответственности, а для меня это сродни кандалам. Благо, мои матери отнеслись с пониманием и приняли мой выбор.       Кадзуха очень надеялся, что сможет когда-нибудь ответить на этот вопрос прямо.       — Матери?       — Матери, — Кадзуха улыбнулся уголками губ, кивая. Скарамучча так забавно задавал вопросы, стараясь при этом выглядеть отстраненно. Но его тело, повернутое уже в его сторону и внимательный взгляд синих глаз, устремленный на него, выдавал его с головой.

«Ох, малыш, тебе бы поработать над языком тела»

      — У тебя две матери? — снова уточнил Скарамучча настойчиво, хмуря брови.       — А может быть больше двух? — Недовольная шуткой синева и тихий, ласковый смешок, а после - утвердительный кивок, отвечающий на ранее заданный Скарамуччей вопрос. — Они - прекрасные женщины, вытащившие меня из глубокой ямы.       Скарамучча не стал развивать эту тему дальше, прекрасно понимая, как тяжело говорить о таких личных вещах. Особенно с таким незнакомцем, как он (который, между прочим, еще и относился к нему раньше так себе). Вместо этого он сосредоточился на тихом рассказе Кадзухи о его учениках, внимательно наблюдая за тем, как тепло он улыбался, рассказывая о их характерах, повадках, о том, какие книги они читали вместе…       Слова размывались, тая у его ушных раковин, словно маленькие льдинки. Все, что осталось после - лицо продолжающего свой рассказ Кадзухи и уже личные мысли Скарамуччи. До него, наконец, дошла маленькая, но ключевая истина, которую он так старательно игнорировал все это время: проблема была не в Кадзухе. Ни в его образе, ни в его неполноценном портрете. Проблема была в Скарамучче. Именно его пазл был незавершенным все это время: ключевые части были утеряны, как ему казалось, навсегда.       И именно отсутствие этих ключевых частей привело к тому, что его эмоциональный спектр был либо слишком ограничен, либо слишком извращён.       Он терял их всю свою жизнь. Начиная с того момента, когда его звали Куникудзуши. Почти с самого рождения. Все страхи, вся неопределенность и противоречия пробивались именно через эти дыры в общей картине.       Самое ужасное то, что он не знал, что с этим делать.       Он, наконец, осознал, что его отношение к Кадзухе было особенным. Несопоставимым со всем его предыдущим опытом (даже здесь он, чёрт его подери, отличился). Он встречался с разными людьми на протяжении всей своей жизни: общался, дружил, флиртовал, привязывался, манипулировал, ломал. Кадзуха не подходил ни под одно определение.       Белокурый парень отличался от всех, кого он знал, и он не понимал, чем именно. Отличалось и отношение самого Скарамуччи к нему. Именно поэтому ему необходимо было быть аккуратнее с каждым срывающимся словом и действием.       — Хей, Скарамучча, все в порядке?       Как красиво этот парень произносит его имя, отбиваясь бархатным эхом о глухие стены его сердца…       Скарамучча резко поднял голову, отрезвев, вздрагивая от того, как близко оказалось лицо Кадзухи. Алые глаза смотрели с беспокойством и тревогой через очки, заглядывая прямиком в расфокусированные синие омуты, будто надеясь найти причину его состояния на самом дне.       — Задумался, — сухо ответил Скарамучча, отодвигаясь от беловолосого, намеренно избегая зрительного контакта, боясь в очередной раз угодить в капкан проницательных глаз. — Давно мы в пробке стоим? — Скарамучча, наконец, вспомнил об окружающем его мире, обращая внимание на обстановку за лобовым стеклом.       Конечно же Кадзуха ему не поверил, все так же обеспокоенно хмуря брови, пальцами постукивая по кожаной обшивке руля.       — Не то чтобы долго, минут семь от силы. Проблема в другом. Мы здесь надолго, — Кадзуха попытался улыбнуться, но вышло слишком натянуто.       — Ах, классика. Вселенная меня ненавидит, — Скара едва заметно ухмыльнулся, совершенно не удивляясь всему происходящему, с сарказмом спрашивая. — Ммм, может, в слова поиграем или города?       — У меня есть предложение получше, но только если ты согласишься, — Кадзуха отстегнул ремень и потянулся к чему-то на заднем сиденье. Достав кожаную папку тёмно-кофейного цвета, он вручил ее Скарамучче.       — Что это?       — Папка с домашним заданием моих учеников. Помнишь, я говорил, что вечером у меня много работы. Так вот, она здесь, — он улыбнулся, рассматривая, как Скарамучча аккуратно открывает папку и пробегает глазами по веренице исписанных страничек.       — И ты хочешь… хочешь что? Чтобы я сделал работу за тебя? Я, так-то, уже в рабстве «Archons Paradise» и очень жалею об этом, — он показательно скривился, вручая папку обратно ее наглому владельцу.       — Я бы не стал, — Кадзуха усмехнулся, аккуратно прикасаясь своими подушечками пальцев к пальцам Скарамуччи в якобы неловком жесте, забирая папку. Мысленно ухмыльнувшись тому, как парень вздрогнул, он продолжил. — Я хотел попросить тебя зачитать мне парочку сочинений вслух. Это значительно сэкономит мне время.       Скарамучча сдержал так отчаянно вырывающееся: «а сам не можешь что ли?», только увидев ласковую улыбку на губах беловолосого, уступающе вытягивая ладонь в ожидающем жесте. Кадзуха вложил в руку темноволосого пару листов бумаги, борясь с желанием снова коснуться ненароком его тёплых, нежных пальцев. Снова потянувшись к бардачку, парень достал из него пачечку сушеного помело, аккуратно открывая и укладывая ее на коленки Скарамуччи.       — Я попросил их написать сочинение о чувствах и самых дорогих людях, — Кадзуха внимательно наблюдал за тем, как пальцы парня достали из пакетика зеленый кусочек фрукта, укладывая его в рот, параллельно вчитываясь в плохо разборчивый детский почерк, едва заметно щурясь. Кадзуха сглотнул, внимательно следя за тем, как медленно кусочек помело исчезает в манящих пухло-розоватых губах, а после - как медленно парень облизнулся, видимо, удовлетворившись вкусом сполна.       Тяжелый вздох.       Пытка       — Не слишком ли сложная тема для детей? — Скарамучча поднял взгляд на Кадзуху, не успев застать чужого наглого поедания глазами.       — Очень важно обращаться к своим чувствам и выражать их, причем особой роли не играет то, взрослый ты или ребенок, — он мягко улыбнулся, но глаза обжигали, а голос был чуть ниже, чем обычно. — Дети видят мир по-особенному, выражают чувства иначе, ты поймешь это, когда прочитаешь парочку строк, — Кадзуха вернул взгляд на дорогу, уже проклиная это столпотворение машин за то, что именно из-за них он вынужден тлеть рядом с самым желанным им во всех смыслах человеком.       — У тебя есть что-нибудь попить? В горле дико пересохло.       Кадзуха достал с заднего сиденья свою наплечную сумку, выуживая из нее баночку холодного чая, заботливо протягивая ее Скарамучче.       Кивнув, он отрыл ее, делая глоточек и смачивая горло, готовясь читать.       — Чёрт, будет сложно, даже у врачей почерк читабельнее, — по-доброму проворчал Скарамучча, на что Кадзуха лишь усмехнулся, внимательно наблюдая за тем, как солнце все дальше и дальше заходит за горизонт, забирая вместе с собой все теплые краски.

━─━────༺༻────━─━

      Первое сочинение написал мальчик, рассказывающий о своей семье. Так тепло, по-детски, во всех хороших смыслах этого определения: искренне и прямолинейно, в самом чистом проявлении любви. Ничем не запятнанном, без корысти, выгоды и расчета. Лишь самая чистая форма этого прекрасного чувства, выражающаяся в каждой мелочи: в том, как он описывал своих родителей, то, как описывал еду, которую готовила ему мама, их общие прогулки и игры. Мальчик расписывал, как искренне хотел защитить всю свою семью и мир от всех возможных невзгод, готовясь стать сильным рыцарем в сияющих доспехах, который одолеет любое чудовище. Никаких преград, никаких границ, лишь желание объять своей любовью весь окружающий его мир: всех дворовых котиков, каждого жучка, людей, которые выглядели грустными…       На лице Скарамуччи впервые за долгое время мелькнула слабая, но такая искренняя улыбка, что не ускользнуло от таких же счастливых глаз цвета клёна; только вот с каждым прочитанным предложением она медленно гасла, плавилась и исчезала, словно догорающая свои последние минуты свеча.

Щелчок

      Стало грустно. Больно, обидно, чувствовалось разочарование. Ему хотелось вернуться в прошлое, где он мог бы стать таким же рыцарем, но уже для своих родителей, которые бы его любили, и мира, который был бы ему рад. Глупо, до безумия глупо, но сердце сдавило тисками.       В самом начале своего пути он был незапятнанным, чистым, искренним, по-доброму наивным и таким открытым для всего мира. А сейчас? Сейчас лишь изломанное подобие, с раннего возраста заброшенное в беспощадные жернова жизни, теперь уже портящее ее другим.       — Как бы я хотел стереть себя из истории мира, никогда не появляясь на свет, — сорвалось с языка Скарамуччи отчаянно, не в силах держаться внутри.       Кадзуха чувствовал такую же отчаянную нужду обнять сидящего парня, ругая себя за то, что вообще дал ему это сочинение. Наблюдать за тем, как медленно гасла его настоящая улыбка, сменяясь горечью, было невыносимо. Такой высокий взлёт и столь болезненное падение.       Он не знал       Догадывался, что шрамы глубокие и зудящие, но не знал причины, не знал источника. Теперь знал.       — Не говори так, пожалуйста, Скара. Есть люди, которым ты дорог, люди, жизнь которых ты изменил к лучшему. Тарталья, Я…       Голос Кадзухи, сидящего прямо сейчас рядом с ним, лицезреющий, как медленно он начал рассыпаться у него на глазах, окончательно добивал ту злополучную брешь, кое-как залатанную им за эти дни.       — Я обуза, — Скарамучча грустно улыбнулся, перебивая Кадзуху. — Все моё я - это кучка безликих образов, не имеющих за собой ничего стоящего. Я был рожден обузой с самого начала, мне никогда не было позволено быть собой, — темноволосому хотелось рассмеяться, уголки губ подрагивали. — Я сбежал из дома подростком, шатался по улицам, как бездомный, пока меня не усыновила женщина, которой я доставил кучу проблем ранее. Очень весомых проблем. Я никогда не рассказывал Тарталье об этом периоде жизни во всех красках, потому что он убил бы меня за то, что я не связался с ним, не попросив о помощи, когда мы были в разных частях земного шара. Как я вообще мог просить его об этом? Даже для тебя сейчас я - обуза, Кадзуха, изливающая всю свою грязь, — Скарамучча прикрыл глаза рукой, откидываясь на сиденье всем телом, отчаянно улыбаясь. Улыбка, а если точнее, ухмылка, всегда пробивалась на его лице в такие моменты.       — Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти, — тихо произнес Кадзуха, поникши рассматривая красные габаритные огни стоящих впереди машин. — Но ты никогда не был и не будешь для меня обузой, — парень повернулся в сторону Скарамуччи, аккуратно убирая руки с его лица, смотря на него со всей своей непоколебимой серьезностью, но так ласково, так любяще одновременно.       Ухмылка слетела с лица, сменяясь неверием. Он был не в силах прочитать странное мелькнувшее в чужих глазах выражение, но чувство умиротворения разлилось по всему телу, как по волшебству. Будто ответ знало его сердце, вступавшее на поле боя редко, но каждый раз очень метко.       Правда, сердце было его самым нелюбимым спутником       Как Кадзуха вообще это делает? Почему это работает? Куча вопросов, сменяющих друг друга со скоростью света и ноль ответов. Удручает.       — Даже если я приготовлю тебе чашку отвратительного кофе? — Скарамучча снова начал тонуть в этих алых глазах, чувствуя, как его руки, аккуратно сжимаемые руками Кадзухи, приятно подрагивают, а тепло чужих ладоней разливается по всему его телу.       — Я готов пить его каждый день только ради того, чтобы ты убедился, — Кадзуха улыбнулся, растворяясь в такой пьянящей синеве, аккуратно поглаживая пальцами тыльные стороны чужих бархатных ладоней.       Как долго они сидели вот так, держась за руки, утопая в глазах друг друга?       Громкий гудок сзади заставил двух парней вздрогнуть. Скарамучча отпрыгнул, как ужаленный, чувствуя, как щеки стремительно алеют, а Кадзуха недовольно вздохнул, совсем чуть-чуть ругаясь на испортившего такой интимный момент человека сзади. В салоне воцарилась неловкая тишина, изредка нарушаемая тихим позвякиванием металлической цепочки Скарамуччи, который снова перебирал ее пальцами.       Мысленно темноволосый проклинал себя самыми грязными словами, вспоминая свой недавний вывод, ака: «нужно быть аккуратнее, не взболтнуть лишнего». Нагло им же нарушенный. Буквально в этот же день.       Он не знал, как смотреть Кадзухе в глаза, он, блять, не знал, как смотреть СЕБЕ в глаза. Он старался отвлечься, поедая помело, но получалось так себе.       — Когда я был маленьким, мои родители сгорели в пожаре вместе со всем нашим домом, — тихим голосом начал Кадзуха, снимая с себя очки. — Меня тогда не было дома, все, что осталось, когда я вернулся - пепел и куча незнакомых лиц, сочувствующе меня рассматривающих. В отчаянии я начал разгребать деревянные завалы, по-детски наивно надеясь, что с родителями все в порядке, — беловолосый закатил рукав пальто и рубашки вверх, показывая Скарамучче большой шрам от ожога. — Руку придавило раскаленной стальной трубой; не уследившие за мной взрослые еле-еле успели оттянуть меня от дома и оказать первую помощь. Но тогда все это было мне не нужно, все, чего я хотел - оказаться там, в завалах, рядом с родителями. Сгоревшим заживо вместе с ними, — Кадзуха закрыл глаза, тяжело выдыхая. — Я не знал, как жить дальше. Шрам был каждодневным напоминанием о том, как я стал сиротой всего за один день; я не мог от него избавиться. Но мне повезло. Меня усыновили две прекрасные женщины, — Кадзуха уже тепло улыбнулся, вспоминая их лица в тот судьбоносный день.       — Кадзуха…       — Все в порядке, я хотел отплатить твоему доверию своим, — Кадзуха перевел взгляд на дорогу, замечая, что они почти выбрались из заключения.       Скарамучча аккуратно взял руку Кадзухи, уложив ее к себе на колени, нежно поглаживая сморщенную в месте ожога кожу. Беловолосый вздрогнул, внимательно наблюдая за действиями парня, чувствуя, как по телу проходит теплая, будоражащая все его нутро дрожь. Щёки едва заметно запылали, было так приятно чувствовать именно его пальцы.       — Мне жаль. И… спасибо, — Скарамучча заглянул в глаза Кадзухи, аккуратно натягивая рукава его пальто и рубашки обратно.       — За что?       — За то, что всегда был со мной честен. И за чай. За помело тоже.       Тихий смех разлился по салону, вызывая на лице вечно хмурого Скарамуччи лёгкую улыбку.       — Можешь отблагодарить меня чтением второго сочинения, — Кадзуха внимательно следил за дорогой, когда они, наконец, выбрались из уже второй по счёту пробки, держа в голове маршрут до дома Скарамуччи.       — Ммм, ты ничем не лучше моего начальника, — темноволосый вздохнул, возвращая в руки уже второй лист. Бегло пробежавшись по оглавлению, он вопросительно приподнял бровь. — Посвящается девочке, которая мне нравится, я ее очень сильно люблю и посвящаю ей это сочинение, — он прочёл, хмурясь. — Серьезно, Кадзуха? Тут в одном предложении аж целых два посвящения, а после - «нравится» и «люблю» в таком же, блять, виде. Так она ему нравится? Или он ее любит? Мне страшно читать дальше, а я только начал.       — Это работа моего очень талантливого ученика, дай ему шанс, — Кадзуха хмыкнул.       Прокашлявшись и отпив еще немного чая, он начал читать.       Вау       Ладно, Скарамучча был не прав. Такой трогательной простыни он давно не читал. Даже не верилось, что это написал ребенок. Парниша расписывал, как сильно ему нравятся волосы и глаза его маленькой Музы, как он часами готов смотреть на ее лицо, посвящать ей стихи…       Его тронуло не это, а то, как мальчик расписывал свои чувства. Все это странно резонировало с его сердцем, как что-то очень личное, к чему этот мальчик прикасался своими маленькими ладошками, подбирая слова за него. Описание пестрили чистотой и искренностью именно в том уникальном детском стиле. Такое странное, непередаваемое чувство…       — Ты обязан поставить ему высший балл, — ультимативно сказал Скарамучча, как только обработал всю написанную мальчиком работу у себя в голове.       — Раз даже ты так думаешь, то я не смею спорить.       — Вот и отлично. Подожди… в смысле, блять, даже?

━─━────༺༻────━─━

      Заехав во дворы спального района и остановившись у подъезда Скарамуччи, Кадзуха неловко теребил рукав пальто, мысленно перебирая тысячи вариантов прощаний, не зная, какое из них будет уместно выбрать.       — Спасибо, что подвёз. Хотя это и пиздец как затянулось и я был бы дома раньше, если бы пошёл пешком, — Скарамучча усмехнулся, понимая, как комично сложился весь сегодняшний день.       Кадзуха ответил ему такой же усмешкой, устало массируя переносицу. Дома его ждало еще много работы, но он был благодарен каждой сегодняшней случайности, не жалея о потраченном времени от слова совсем.       Оба чувствовали, что за весь этот насыщенный событиями день смогли прикоснуться к душе друг друга, оставляя свой маленький отпечаток.       Скарамучча, тяжело вздохнув, потянулся к двери. Ему не хотелось выходить из этого их маленького пузыря, созданного за часы долгого времяпрепровождения вместе: комфортного, теплого. Он впервые себе не солгал. Ему было хорошо с Кадзухой. Даже если его портрет все еще не пестрил большим количеством деталей, даже если в нем было больше все еще пустующих дыр, которые ему только предстоит заполнить.       Он надеялся, что предстоит.       Ведь ему было комфортно.       Он, наконец, смог открыться кому-то. И совершенно не важно, что до этого этот человек неосознанно систематично разрушал его фасад своими теплыми алыми глазами.       — Пока, Кадзуха.       — Пока, Скарамучча.       И нежная, такая ласковая улыбка, провожающая его темный силуэт до самых подъездных дверей.