Кофейная горечь

      Тарталья решил отпустить Скару немного раньше, но с условием, что он поможет заранее навести порядок в части бара, чтобы ему потом не пришлось корячиться в одиночку. Скарамучча, следуя договоренности, наводил порядок на полочках с чаем, перебирая баночки и расставляя их по законным местам, потому что кое-кто (а именно рыжая дылда) раскидал их как попало. К самым верхним ёмкостям тянуться было особенно трудно, приходилось вставать на цыпочки, сдерживая ругательства и проклятья.       Несмотря на работу и все провальные попытки отвлечься, в голове Скарамуччи мелькало множество вопросов:       Ради чего Кадзуха хочет его украсть? Почему на двадцать минут? Хочет что-то сказать? Тогда что именно? Это связано со вчерашним конченым вечером? Скарамучча ему отвратителен из-за его поведения? Кадзуха думает, что он идиот?       Ладно, ответ на последний вопрос слишком очевиден.       Постаравшись прогнать навязчивые мысли, он продолжил возиться с чаем, ведь внимательность необходима.       Кадзуха стоял рядышком со стойкой, сосредоточенно бегая глазами по исписанной бумаге, которую держал в руке. Парочка листов А4 лежала на стойке, привлекая к себе внимание Тартальи, который мучился от любопытства и искушения незаметно выкрасть себе хотя бы один; особенно с его-то особой любовью к детям и их творчеству. Кадзуха, увидев в глазах рыжего едва заметную мольбу, улыбнулся, придвигая ему сочинения.       — Читай, если хочешь.       Тарталья сразу же взял в руки лист, исписанный округлым, но с присущей детям лёгкой небрежностью, почерком. Оперевшись о стойку, он принялся внимательно читать; спустя пару минут на его лице расплылась лёгкая, очень тёплая улыбка, а из груди вырвался тихий смешок. Кадзуха, отвлекаясь от чтения, вопросительно посмотрел на него, заинтересовавшись такой реакцией.       — Клянусь, как будто Скарамучча писал, — тихо сказал Тарталья, надеясь не привлечь внимания упоминаемого, который прямо сейчас, тихо ворча, переклеивал чайную этикетку на одной из баночек.       — Ты про сочинение: «пасмурный осенний день»?       — Да. Такие мрачные и депрессивные описания, что у меня в голове сразу всплывает его образ.       — Честно, я тоже подумал о нём, когда читал впервые.       — Значит, я не один такой придурок, это приятно, — Тарталья улыбнулся, чувствуя эту особенную солидарность.       — Что самое забавное, — Кадзуха тоже заулыбался. — Весь этот «депрессивный» оттенок пошёл от литературы, которую мы сейчас читаем. Ребёнок старается подражать художественному стилю автора, который ему очень нравится.       — Радует, что это просто подражание, а не видение мира.       — Мальчик, написавший все это, очень жизнерадостный и активный ребёнок, переживать не о чём.       Тарталья аккуратно отложил сочинение в сторону, глазами бегая по оставшимся неизученным листам, не зная, за какой именно уцепиться; все казались любопытными. Взяв листочек с почти нечитаемым почерком, как бы бросая себе вызов, он предпринял попытку прочесть вступление.       — Даже у врачей почерк читабельнее.       Кадзуха, услышав уже знакомую фразу, усмехнулся. Чувство дежавю.       Скажи мне, кто твой друг, и я скажу — кто ты.       — Скарамучча сказал то же самое, когда я просил зачитать предыдущую работу этого мальчика.       — Подожди, и он смог прочитать?       — Смог.       — Пф, тогда и я смогу, — Тарталья гордо хмыкнул, принимая маленький вызов (который никто ему, правда, не бросал). Рыжий снова начал вчитываться, заметно хмурясь, а его глаза комично прищурились; Кадзуха молча наблюдал. Увидев рядом любимую фигуру Скарамуччи, Кадзу едва заметно заулыбался, заметив, с каким нескрываемым любопытством Скара принялся рассматривать лист в руках Тартальи, отвлекаясь от всей работы, опираясь ему на плечо. Спустя пару секунд он тоже прищурился, хмурясь точно так же, глазами бегая по буквам. Два бариста идеально отражали друг друга, сами того не ведая. Кадзуха прикрыл рот рукой, сдерживая смешок.       — О, а он все так же прекрасно излагает свои мысли, — Скарамучча подметил. — Правда, и почерк все такой же отвратительный.       — Как ты это, блять, вообще прочитал?! — Тарталья поднял голову, пиля друга слегка возмущенным взглядом.       — Я просто очень талантлив. Невероятно исключителен. Во всём, — Скарамучча ответил на взгляд друга ухмылкой, утешительно (унизительно) хлопая его по плечу. — Уверен, после такого опыта, — он тыкнул пальцем в лист, — какую-нибудь древнюю письменность тоже расшифровать смогу.       Тарталья закатил глаза, возвращаясь к сочинению и своим упрямым попыткам прочитать хотя бы одно предложение.       — Обязательно передам И Чжу , что у его работ появился фанат, — Кадзуха улыбнулся, взглядом уже возвращаясь к своему листу. Хотелось успеть закончить все дела до ухода, чтобы все своё внимание посвятить Скарамучче. — Сколько тебе еще осталось?       — М… — Скара бегло осмотрел бар, мысленно определяя объем работы и временных затрат. — Минут десять или пятнадцать, наверное.       Кивнув, Кадзуха вновь перевёл все свое внимание на работу, а Скарамучча, вооружившись тряпочкой, снова вернулся к уборке.       Темноволосый бариста сдержал слово и идеально уложился в установленный срок.       Когда Скарамучча отошёл за курткой, Кадзуха накинул на себя тренч, аккуратно складывая все бумаги обратно в папку. Закончив, он обратился к Тарталье:       — Сообщить тебе, когда он будет дома?       — А? Нет необходимости, честно, я доверяю этого оболтуса тебе, — Тарталья отвлёкся от телефона. — С детьми ты ладишь отлично, как я понял, посему я могу быть спокоен.       — Ты идиот? — Темноволосая макушка показалась из-за кухонной двери, посылая в сторону друга холодный взгляд. — Если кто и ребёнок здесь, так это точно ты. Во всех смыслах. У тебя, блять, буквально ник Чайльд.       — О, вспомнишь солнце - вот и лучик!       — Идиот, — вынес вердикт Скара, накидывая на плечи чёрную кожаную куртку. Подойдя к Кадзухе почти вплотную, он метнул в сторону друга еще одну холодную искорку, но Тарталья лишь усмехнулся, спокойненько ловя её в полёте и моментально гася между воображаемыми пальцами. Помахав на прощание, он снова вернулся к дисплею телефона.       «Они так быстро растут» — Тарталья слёзно мысленно шмыгнул, по-родительски гордясь тем, что его маленький нелюдимый эмо-бой уходит в компании Кадзухи. Рыжий был искренне рад тому, что это был именно Кадзуха, Тарталья ему искренне симпатизировал. Как будто идеальный кусочек пазла; противовес, идеально уравновешивающий динамику их характеров. Дополняющий, сглаживающий.

━─━────༺༻────━─━

      В машине, как всегда, приятно пахло, причём уже по-новому. Лёгкий цветочный запах, ассоциирующийся с огромным цветочным полем, обласканным тёплым летним солнцем.       Так умиротворяюще.       Скарамучча сразу же распластался по сиденью, как нечто желеобразное, тяжело выдыхая. У рабочего барного стула не было спинки, все тело на нем не расслабишь; мягкие сиденья в машине Кадзухи были олицетворением райских облаков. Каждая ноющая мышца тела боготворила светловолосого просто за то, что у него была такая машина и он мог вот так отдохнуть в ней после утомительного рабочего дня. Кадзуха тоже расслабился, снова рассматривая пейзаж за лобовыми стеклами в уже привычной манере.       Время начинало утекать сквозь пальцы, Скара уже начинал мучиться от тишины и тревожного предвкушения.       — И… Для чего ты хотел меня украсть? — Скарамучча спросил, прерывая маленькую медитацию Кадзухи, который, услышав его голос, сразу же перевёл на него все свое внимание.       — Ничего такого серьезного, просто хотел уточнить кое-что насчёт вчерашнего вечера, — Кадзуха улыбнулся, мягко заглядывая в синие глаза. — Во время смены спрашивать не хотелось, тема слишком деликатная.       «Ничего серьезного? Да это пиздец как серьезно! Еще и тема деликатная, блять-блять-блять!» — паника почти моментально поселилась в груди Скарамуччи, он нервно теребил рукав куртки, чувствуя, как сердце готовится упасть прямо в ноги в любую секунду. Он судорожно копался в архиве воспоминаний, пытаясь хотя бы догадаться, что именно интересует Кадзуху среди всех его вчерашних идиотских изречений и действий.       — Конечно, что ты хотел обсудить? — Скарамучча произнёс это слишком безэмоционально, ударившись в крайность, перебарщивая с актёрством.       — Ты помнишь ту нашу маленькую договоренность? Я обещал переспросить, когда ты будешь трезвым, — Кадзуха нежно улыбнулся, пытаясь немного сгладить углы, обращая внимание на взвинченный язык тела и тон Скарамуччи. Он понимал, как ему неловко.       Скарамучча нахмурился, вновь обращаясь куда-то вглубь себя. Как искать то, не зная что? Что именно интересовало Кадзуху из всего того звездеца?       — Можно конкретнее? Я… Мне тяжело копаться во всех этих воспоминаниях, — Скарамучча признался честно, хмурясь сильнее. Ему было трудно в принципе вести весь этот разговор, поддерживать его, отвечать; хотелось слиться с сидением или провалиться под землю, желательно прямо в ад. Обсуждать все то, что вылилось из него пьяным, было сродни пытке.       Особенно с ним.       — Ты сказал мне, что постараешься приоткрыть своё сердце для меня, — Кадзуха тоже начал слегка нервно теребить подол тренча, вызывая таким поведением, а точнее смущением, лёгкое замешательство уже у Скарамуччи. Кадзуха был таким уверенным минуту назад, а сейчас всем своим видом излучал уже неловкость и такую особенную мягкость, плюшевость.       На самом деле Кадзуха искренне боялся услышать отказ или совсем другой ответ, ведь сейчас Скарамучча был трезв.       — Я… Я помню, да, — Скара едва заметно покраснел, отводя взгляд куда-то вбок, подальше от ярко-алых солнышек, что внимательно смотрели на него. — И я придерживаюсь этой договоренности. Разве то, что я здесь прямо сейчас, не говорит об этом?       Сердце темноволосого забилось чаще от одних лишь воспоминаний об этой их договоренности. Он прекрасно помнил, как Кадзуха слушал его сердцебиение; какой теплой была его рука на груди, как он был нежен, как улыбался.       Их взаимоотношения как будто перешли определенную черту в тот вечер, но в то же время остались на месте, нуждаясь в одном сильном толчке. Скарамучча все еще ловил себя на паранойе, не зная, или, если точнее, не желая знать, что именно чувствует Кадзуха. Страх окутывал все его нутро.       — Ох, Скара, — Кадзуха расплылся в лёгкой, очень облегченной улыбке, сильно сдерживаясь, чтобы не назвать парня как-нибудь очень ласково. — На самом деле так жаль, что мы ограничены этими двадцатью минутами, — беловолосый уже тихо вздохнул, переводя свое внимание на приборную панель, чтобы проверить время. Двадцать минут почти прошло.       — У меня завтра выходной, — Скарамучча моментально выпалил, начав постукивать ноготками по подлокотнику; осознавая, что он, наверное, выглядит как идиот прямо сейчас.       — О, правда? — Кадзуха тихо усмехнулся, сразу же поняв намёк. — Тогда могу я, не знаю, украсть тебя на всю эту ночь? — он спросил так спокойно, так расслабленно, противореча контексту сказанных слов.       На всю ночь???       А? Что? Куда? Зачем?       Блять, Кадзуха же совсем недавно буквально смущался!       Стук прекратился, а ладонь сжалась в кулак от накатившего смущения. Скарамучча перевёл все своё внимание на боковое окно, делая тихий, глубокий вдох. Кадзуха внимательно наблюдал, с упоением разглядывая каждый оттенок розового на любимых щёчках.       — Можешь, — тихо, с попыткой в собранность и серьезность раздалось в салоне, а после - тихий, ласковый смешок и звук заводящегося мотора.       В этот раз Скарамучча мог разделить всю романтику ночной поездки с Кадзухой; разделить жизнь в этом чарующем моменте. Звёздное небо и огни ночного города мерцали за стеклом, яркими лучиками бегая по едва освещенному салону, изредка щекоча их лица. Тихая музыка и уютная тишина между ними, редкие и очень неловкие переглядывания на светофоре, когда кто-то из них подлавливал другого на разглядывании.       Скарамучча не знал, куда именно его везёт Кадзуха. Ему, откровенно говоря, не хотелось знать. Потому что он прекрасно осознавал, что точно об этом не пожалеет, ведь не сильно важно, куда они едут. Важно то, что они в компании друг друга. Он готов просидеть у подъезда на лавочке до самого утра, провести всю ночь на каком-нибудь дряхлом пеньке в лесу, да даже на дне канавы, совершенно не важно. Главное, что это будет с Кадзухой.       Он чувствовал себя так глупо, так странно. Чувствовал себя таким… падким на эмоции, желающим эмоций. Еще пару недель назад он бы посмеялся над собой, тщательно, хладнокровно отрезая все эти ненужные части, чтобы в дальнейшем выбросить гнить в мусорку. Провёл бы эту жестокую, до безумия болезненную операцию своими же руками.       То, что он всегда считал слабостью и уязвимостью, прямо сейчас заставляло его чувствовать себя настолько живым.       Кадзуха делал его живым, каждый раз аккуратно приоткрывая завесу, за которой он так тщательно прятал все свои чувства.       Тарталья и Нахида годами удерживали чувства в нём, не позволяя им угаснуть окончательно, а Кадзуха помог им расцвести.       — Вкусняшку хочешь? — Кадзуха спросил, остановившись на очередном светофоре, нарушая ту долгую тишину, в которой они пребывали большую часть пути.       — Я еще не отплатил за помело, — Скарамучча хмыкнул, закидывая ногу на ногу.       — Скара, это безвозмездный акт, у нас не взаимовыгодные отношения. Я просто хочу угостить тебя, — Кадзуха, уже не ожидая согласия, потянулся к бардачку, чтобы достать из него пачку сушеного манго. Очень хотелось тыкнуть парня в его вредную гордую щёку.       — Откуда у тебя вообще столько заначки? — Скарамучча слегка сглотнул, рассматривая аппетитные мясистые жёлтые кусочки, чувствуя, как сосёт под ложечкой (но продолжил всем своим видом излучать незаинтересованность).       — Я работаю с детьми, вот такой своеобразный подкуп иногда необходим, — Кадзуха усмехнулся, открывая пачку, окончательно соблазняя голодного пассажира аппетитным ароматом фруктов. Не сдержавшись, Скарамучча потянулся за кусочком, удовлетворяя этим Кадзуху сполна.       — Спасибо, — снова послышалось очень тихо, что заставило Кадзуху расплыться в довольной улыбке.       Весь его обширный опыт работы с детьми был идеально применим к Скарамучче, Кадзуху это умиляло до невозможности.

━─━────༺༻────━─━

      Когда Кадзуха припарковался, Скарамучча понял, что он привёз его в совершенно незнакомое место. Захватив пачку с манго с собой, он вылез из машины, внимательно осматриваясь. Освежающий морской воздух ласково растрепал его волосы, помогая догадаться: Кадзуха привёз их на набережную, где плавно пересекалась черта города и бескрайнего Облачного моря. Уличные фонари выстилались аккуратной ровной линией вдоль дороги с широким каменным парапетом, что разделял собой сушу и холодные морские воды. Совсем недалеко стояли корабли и плавучие рестораны, скрашивающие весь мрачный ночной пейзаж своими яркими фонариками и тёплым светом из окон.       — Иронично, но я никогда здесь раньше не был, — Скарамучча слегка усмехнулся, неспешно направляясь вперёд, поближе к воде. Кадзуха, заблокировав машину, сразу же последовал за ним.       — Никогда? — Кадзуха совсем не скрывал удивления, это ведь буквально одно из живописнейших мест города.       — Никогда. На улицу меня всегда вытаскивал Тарталья, планируя все наши прогулки самостоятельно, — Скарамучча уселся на парапет, опасно перекидывая ноги в сторону воды. Кадзуха, сразу же спохватившись, встал к нему почти в упор, чтобы в случае чего удержать от падения в воду. Алые глаза внимательно следили и стояли на страже маленького безрассудного котёнка. — Я всегда был забитым хикканом, не видящим особого смысла в прогулках и лишних контактах.       — Рад, что стал твоим маленьким исключением, — Кадзуха спрятал руки в карманах, рассматривая молодую луну на небосводе; внезапно, слегка улыбнувшись, он продолжил. — Хочешь, я покажу тебе все самое прекрасное, что есть в Ли Юэ? Покажу все красоты этого мира? Покажу, за что его действительно можно любить, — Кадзуха заглянул в ошарашенную синеву, что так красиво гармонировала с вновь покрасневшими щеками. Ему так нравилось смущать Скарамуччу, так нравилось играться; в каждое свое слово он вкладывал вот это игривое желание смутить, из раза в раз как будто сочиняя стих, щепетильно подходя к выбору каждого слова. Вкладывая желание насладиться тем, как такой холодный и грубый парень плавился рядом с ним, показывал ту милую сторону, что скрывалась где-то глубоко-глубоко в чертогах его сердца.       — Т-Ты… блять, Кадзуха! Я говорил, что ты засранец? Вечно смущающий, очень болтливый засранец! — Скарамучча смущенно нахмурился, закусывая губу, отводя взгляд обратно к морю. Хотелось кинуть в него что-нибудь.       Какая прекрасная реакция, Кадзуха довольно улыбнулся.       — Сочту за комплимент и прости, ничего не могу с собой поделать, — Кадзуха действительно сказал искренне, ведь моментами он правда не мог сдержаться. Это было потребностью. Как воздух, как вода, еда; самая настоящая необходимость.       Скарамучча более не проронил и слова, тлея от своего смущения, а Кадзуха наслаждался мягким дуновением ветра, запахом моря, всей атмосферой, что их окружала. Брюнет снова слегка задрожал, очевидно, от холода. Его куртка была слишком лёгкой для осенней ночи и как бы он не старалася в нее кутаться - теплее не становилось.       — Тебе холодно?       — Немного, но это не сильно важно.       Не сильно важно, да?       Кадзуха, нахмурившись, уже начал снимать с себя тренч, но был остановлен рукой Скарамуччи, который снова одарил его тем самым недовольным взглядом. Точно таким же, как и тогда, у машины, когда Кадзуха вышел на улицу в одной рубашке. Кадзуха сразу же остановился, не зная, как ему поступить, ведь в синих радужках плескалось искреннее беспокойство; но и оставлять его мерзнуть нельзя. Он бы не позволил.       — Не смей, Кадзуха, — Скарамучча сказал строго, не терпя возражений, внимательно следя за каждым его действием.       — Тогда, ох, — Кадзуха на секунду смутился, не зная, стоит ли ему действительно спрашивать. Внутренний голос подсказывал, что определенно стоит. — Могу я обнять тебя? Так точно смогу согреть.       Кадзуха когда-нибудь точно убьет Скарамуччу, это буквально вопрос времени. То, как его сердце стучало — ну совсем ненормально, от такого определенно умирают.       Возникало чувство, что раньше у него вообще не было сердца; он никогда не чувствовал его так отчетливо, как сейчас. Всю свою жизнь он его не слушал, подавлял, не считался. А сейчас совсем не мог проигнорировать.       — Делай, что хочешь, — Скарамучча отмахнулся, дабы не выдать ничего лишнего.       — Это опасные слова, Скара.       Чёрт, ну точно убьет. Может, даже сегодняшней ночью, если продолжит в таком же духе.       Темноволосый вздрогнул, почувствовав, как Кадзуха подошёл к нему сзади и прижал к себе покрепче, кутая в плащ, который накинул себе на плечи, чтобы он висел свободно, как одеялко. Его теплые руки сплелись в замок у Скарамуччи на животе, почти сразу же согревая и посылая по всему его телу волну мурашек. Стоило только теплому дыханию Кадзухи нежно пощекотать его шею сзади — Скарамучча умер, сильно вздрогнув, а из груди вырвался тихий, но очень тяжёлый выдох.       Чёрт       Почему он был таким чувствительным? Почему просто от одного лишь дыхания в шею ему хотелось превратиться в лужицу? Почему он дрожал, как придурок, чувствуя, как руки Кадзухи тоже изредка подрагивают у него на животе, почти невесомо поглаживая его через тонкую ткань рубашки.       Скарамучча настолько изголодался по прикосновениям, настолько изголодался по ласке?       И почему они, чёрт возьми, обоюдно молчали, будто ничего столь смущающего прямо сейчас не происходило? Оба покрасневшие, сгорающие от разбушевавшегося за секунду пламени; оба так хотели поддаться и сгореть в нём дотла.       Скарамучча достал из кармана куртки упаковку с остатками сушеного манго, устремляя все своё внимание куда-то вдаль, за линию горизонта. Он постарался сосредоточиться на звуках плещущихся волн, что изредка бились о каменную гладь парапета, чтобы не сгореть окончательно. Кадзуха, взяв из пакетика кусочек манго в знак некой солидарности, тоже смотрел куда-то впёред, погружаясь в свои мысли.       Они сидели вот так минут десять, молча разглядывая чистое звёздное небо, мягко отражавшееся на морской глади. Каждый думал о чём-то своем, наслаждаясь ночной атмосферой; так далеко, но одновременно так близко друг к другу. Наслаждались этими объятьями, этой близостью в масштабах их таких разных вселенных.       — Скара, могу я задать тебе личный вопрос? — Кадзуха спросил тихо, шепча прямо в шею, аккуратно нарушая тишину.       — Задавай.       — Только, пожалуйста, учти, что отвечать на него ты не обязан, — Кадзуха прижал парня к себе чуть сильнее, как бы понимая, что вопрос будет тяжёлым и ему необходимо быть ещё ближе в этот момент. — Почему ты сбежал из дома? Почему считаешь себя обузой? Я… Хотел спросить еще тогда, когда ты выдал всё это впервые.       — Кадзуха, — Скарамучча вздохнул, — я не хочу постоянно изливать тебе все своё дерьмо, по-другому это и не назовёшь. Мне жаль, что тебе не повезло оказаться рядом в тот момент, правда, — он тихо усмехнулся; ему действительно было противно от самого себя. — И вообще, заметь, мы постоянно только обо мне и говорим. Обо мне и моей грязи. Эгоистично, не находишь?       Кадзуха лишь тихонько усмехнулся, носом утыкаясь в шелковистые темно-синие локоны. Он был готов к такому ответу. Даже больше, он ожидал именно этот ответ.       — То, что ты называешь «дерьмом», важно для меня. Каждая мелочь, каждая деталь; осколки твоего прошлого, твои шрамы, страхи, переживания, — Кадзуха ласково шептал в волосы, снова добивая бедного Скарамуччу. — Я готов погрузиться без акваланга на самое дно, и все ради того, чтобы узнать хоть немного больше. Потому что я сам этого хочу.       Скарамучча снова покраснел, мысленно выругиваясь на вот эту вот особую манеру Кадзухи разговаривать, на эти его особые комплименты. На эту честность.       Кадзуха был слишком хорошим, слишком прекрасным для него.       Пока он тонул в своих мыслях, тишина между ними начала затягиваться. Вернувшись в реальность, он снова бросил взгляд впёред, как будто надеясь разглядеть знакомые очертания, знакомый рельеф где-то за чертой горизонта. Так иронично, ведь именно там, в сотнях километров, находится его родина. Его прошлое.       — Это долгая история, Кадзуха, потому что начало берёт с самого моего рождения. Все необходимые тебе ответы скрываются в моём прошлом. Объективно, очень хуёвом прошлом.       — Я выслушаю её от начала и до конца, мы ведь никуда не торопимся, верно? Но только если ты сам этого захочешь, — Кадзуха ободряюще улыбнулся; Скарамучча чувствовал, внимательно следя за его тоном.       — Я предупреждал, — Скарамучча снова вздохнул, все-таки решив приподнять тёмную вуаль своего прошлого для Кадзухи; этой ночью ему хотелось довериться. — Моей семье нужен был наследник. Сильный, твёрдый, непоколебимый. Этим наследником хотели видеть меня, потому что я был единственным мальчиком в семье, на меня возлагали большие надежды. Держали в строгих тисках уже с момента, как я только-только научился ходить, — Скарамучча тяжело выдохнул, выдерживая лёгкую паузу. — Но у меня не было того необходимого стержня. Я был слабым ребенком: много плакал, постоянно нуждался в материнском внимании, был слишком эмоционален. В какой-то переломный момент на меня плюнули. Поняли, насколько я безнадёжен и все своё внимание посвятили моей младшей сестре.       Кадзуха обнял парня крепче, хмурясь всему тому, что слышал. Слушал внимательно, наклонившись и уложив голову ему на плечо. Он был безмерно признателен доверию, ведь оно говорило о многом прямо сейчас.       — О, а моя сестра была просто идеальной, — острый холод прорезался из груди Скарамуччи лишь от одного её упоминания. — Я искренне боялся её, она напоминала мне робота с милым детским личиком: никаких эмоций, никакой эмпатии, послушная и тихая, следовавшая всем указаниям и приказам. Я до сих пор помню её взгляд в день, когда поранился в саду, наступив на стекло. Я, блять, рыдал, истекая кровью. Чуть не пробил себе ступню насквозь. А её глаза ничего не выражали тогда, абсолютная пустота, ни-че-го. Они снились мне годами. Я помню, как плакал каждый вечер от осознания, что меня хотели видеть таким же, меня хотели сделать таким, — Скарамучча положил свои ладони поверх тёплых рук Кадзухи, инстинктивно нуждаясь в его тепле прямо сейчас и ему действительно становилось легче, когда он чувствовал беловолосого совсем рядышком. То, что раньше лежало в его груди грудой разбитого стекла, сейчас не резало так больно, так глубоко, как раньше.       Возможно, ему действительно необходимо было выговориться       А Кадзухе действительно необходимо было выслушать       — Они даже не дали мне имени, когда я родился. Я получил его лишь потом, спустя годы, причём какое, — на лице снова мелькнула ухмылка; та самая, которую он не мог сдержать в моменты отчаяния и душащей ненависти, хотелось рассмеяться от всей абсурдности его рассказа. — Когда я оказался не нужен - меня бросили угасать в золотой клетке, за стенами дворца. Да, у меня было все, я ни в чём не нуждался, но одновременно с тем у меня не было ничего, никого. Прислуга боялась даже посмотреть в мою сторону, сверстники избегали из-за статуса, потому что их припугивали и отгораживали родители. Единственным исключением был Тарталья, но и он вскоре был вынужден уехать на родину, — снова пауза, тяжёлый выдох. — И я сломался, Кадзуха. Жить в тени сестры было невыносимо, быть никому ненужным - тем более. Так я и сбежал из дома; отказался от богатства, фамилии, всего, — Скарамучча слегка поджал к себе ноги. — Блять, честно, я не жалею. Желаю им всем сгореть в аду, у меня и без них все прекрасно, — Скарамучча уже усмехнулся, его эмоции катались на американских горках. Ему не очень хотелось рассказывать о жизни после, потому что потом он натворил столько дерьма, принёс столько проблем, что становилось неловко.       Пусть все это останется неозвученным.       Скарамучча немного выговорился; чувство облегчения разлилось по всему телу, по всей душе. Даже дышать стало легче.       — Скара, ты входишь в число сильнейших людей, что я когда-либо встречал за всю свою жизнь. А встречал я немало, — Кадзуха аккуратно поглаживал пальцами живот Скарамуччи, чувствуя, какой он тёплый и нежный даже через тонкую ткань рубашки; лёгкая улыбка расплылась по его лицу, когда он почувствовал, как парень слегка задрожал в его руках. — Ты не сломался окончательно, и то, кто ты сейчас - показатель. То, что ты рассказал все это мне, открылся, доверился - тоже показатель. Скажу одну ключевую мысль: тебе не нужно соответствовать чьим-то ожиданиям.       — Я и не соответствую, — Скара хмыкнул, все так же не убирая своих ладоней с ладоней Кадзухи, принимая все его лёгкие поглаживания, как наглый и очень довольный кот.       — То, как ты давишь в себе чувства, считая их обузой; считая себя обузой - самое настоящее подавление. А разве не таким тебя хотели видеть? Подавленным, обезличенным, — Кадзуха не говорил это в упрёк, не говорил это строго, холодно или отчужденно. Он был мягок во всей своей прямолинейности. — Я ценю тебя настоящим, Скара. Со всеми твоими тараканами, со всеми переживаниями, со всей твоей болью, — он снова приложил руку к любимому сердечку, которое снова так учащенно билось. — Я просил приоткрыть мне сердце ради того, чтобы залечить каждую саднящую ранку, котёнок, — он аккуратно прижал ладонь к груди, чтобы насладиться каждым стуком. — Я знаю тебя, Скарамучча. Знаю, каким ты можешь быть. Какой ты есть.       Тебе не нужно быть другим со мной, не нужно быть актёром       — Ты даже моего настоящего имени не знаешь, — Скарамучча бросил тихо. Сердце снова билось, как сумасшедшее, радуя Кадзуху своими возвышенными дифирамбами, посвящёнными только ему.       — А это мешает мне знать тебя?       — Нет, просто нахожу это ироничным в контексте всех сказанных тобою слов.       — Тогда доверь мне своё имя, — Кадзуха ласково потёрся носом о его макушку.       — Я… Я ненавижу своё настоящее имя, Кадзуха. Это буквально моё клеймо.       — Я обещаю полюбить его в противовес твоей ненависти, — Кадзуха спокойно сказал. Вновь так искренне.       Скарамучча застыл, поджав к себе колени и неловко спрятав в них голову. Это была поездка в один конец и он проиграл, как только сел в машину. Проиграл, согласившись быть украденным. Никакого алкоголя не нужно было, чтобы чувства начали вопить внутри его головы вновь; никакого алкоголя не нужно было, чтобы вновь разбудить в нём все те потаенные желания, что скрывались где-то за самой подкоркой.       Один точный выстрел Кадзухи и он снова чувствовал себя опьяненным, сходя с ума от нахлынувших потоком чувств. Никакого осадка в виде горечи и боли от разговора о прошлом, никакой злости, никаких обид; только самые светлые эмоции.       Любовь       То, что ему ранее было неведомо и чуждо       — Куникудзуши, — Скарамучча тихо прошептал. — Меня зовут Куникудзуши. Куникудзуши Райдэн.       — Куникудзуши, — Кадзуха нежно произнёс, аккуратно выговаривая каждую букву, как будто пробуя имя на вкус. Как только дело дошло до фамилии, он впал в лёгкий ступор.       Райдэн?       Подождите.       Куникудзуши — сын самой Сёгун Райдэн Эи?       Конечно Кадзуха знает эту фамилию. Её знает каждый Инадзумец.       Прямо сейчас он, по факту, обнимал принца Инадзумы?       Ах, судьба так интересна, ну просто удивительна и так непредсказуема.       Его, если уж совсем грубо, тоже можно назвать принцем Ли Юэ, ведь его приёмная мама, Нин Гуан — самая влиятельная женщина страны и, по совместительству, глава группировки Цисин. Группировки, что управляла страной, являясь олицевторением высшей власти.       Кадзуха, не сдержавшись, тихо усмехнулся.       Все это время принц Инадзумы готовил ему чай, какая ирония. Ворчливый, язвительный, неприступный принц. Это определенно заводило и искушало еще больше. Идеальное дополнение к уже соблазняющей и манящей картине.       Главное, этой самой картине не говорить.       — Скажи, Кадзуха, — все его мыслительные процессы прервал любимый голос. — Почему ты так добр ко мне? Причём с самого момента знакомства, я тебя не понимаю. Все, что я делаю - постоянно жалуюсь тебе, а моментами даже грублю. Клянусь, я бы на твоём месте не выдержал. Может, мне напомнить про кофе?       Скарамучча так упрямо игнорировал моменты, когда был добр и заботлив, Кадзухе так хотелось закатить глаза.       Но он, не сдержавшись, тихонько рассмеялся от воспоминаний, ведь в момент, когда Скарамучча принёс ему тот злополучный раф с кленовым сиропом — он влюбился в него еще больше. Окончательно и бесповоротно. Влюбился не из-за кофе, нет. Он был вкусным, безусловно, и Кадзуха был приятно удивлён и польщён. Но влюбился он ещё больше из-за вложенной метафоры, которую увидел сразу же; то, как бариста преподнёс ему этот раф, как придал своему колкому холодному образу больше глубины.       И так до безумия привлекательному образу.       — Скара, ты такой глупыш. Мне буквально не приходится терпеть, я лелею каждую деталь, каждый кусочек твоих переживаний, твоих откровений. Разве ты не видишь? — он аккуратно взял парня за подбородок, поворачивая к себе, внимательно заглядывая в синие радужки, что так красиво блестели от мягкого лунного света.       — Вижу. И совершенно не понимаю, почему, — Скарамучча прошептал, с головой погружаясь в алые омуты, которые снова поймали его в ловушку. Совсем не в силах оторваться, словно зачарованный.       Кадзуха видел, как Скарамучча плавится рядом с ним; как позволяет обнимать себя, гладить, прижимать; позволил украсть его, даже долго не раздумывая. Как дрожит от его дыхания, словно хрупкий осенний листок, краснеет от всех их неловких заигрываний. Скарамучча поделился с ним самым сокровенным, личным, приоткрыл своё сердце.       Кадзуха не был глуп. Бабочка сама уселась ему на руку, как он и мечтал.       Он мог быть честен.       Он, даже больше, не боялся быть честным.       — Ох, Куни, — Кадзуха заулыбался. — Ответ очень, очень прост. Все это исходит от сердца, малыш, прямо отсюда, — он прижал ушко Скарамуччи к своей груди, давая ему послушать своё учащенной сердцебиение. Беловолосый крепко прижал котёнка к себе, вдыхая запах его шампуня, слегка ластясь о мягкие локоны. — Хочешь, я назову тебе причину?       Скарамучча умер, прекрасно понимая, что именно имеет в виду Кадзуха. Его сердце билось точно так же, и он не мог оторваться от его груди, наслаждаясь тем, как их сердца резонируют друг с другом прямо сейчас. Стучат в одном бешеном темпе. По телу бегали мурашки, а руки в уже стальной хватке обхватили ладони Кадзухи, прижимая их к себе сильнее; не от страха, нет, ни в коем случае. От дикого смущения, которое ранее он никогда не испытывал. Кадзуха мягко, совсем тихонечко рассмеялся, отдавая руки на его полное попечение (даже если было слегка больновато). Рассмеялся так ласково, так красиво, что Скарамучче хотелось выть от всех переполняющих его чувств.       Блять, а в машине Кадзуха смущался, стесняясь даже задать тот вопрос про договоренность! Скарамучча поражался вот этой его дуальности.       И, конечно, Скарамучча не знал, что ответить. Слова застряли в горле, даже рот открыть было тяжело, превращая его в немую рыбу, изредка моргающую.       Он хотел услышать. Он нуждался в этой заветной фразе больше всего на свете. Он бы отдал жизнь только ради того, чтобы услышать ее единожды из его прекрасных губ.       Но он понимал, что они убьют его одной точной стрелой. Пробьют его и без того запыхивающееся от чувств сердце насквозь.       Потому что он любил Кадзуху до безумия       — Назови.       Кадзуха расплылся в улыбке, прикрывая глаза. Приблизившись к любимому ушку, он тихо прошептал:       — Я люблю тебя, Куникудзуши.       Прошептал в самое сердце; не хотелось позволить этим словам ускользнуть куда-либо еще.       Скарамучче не нужно никакого алкоголя. Эти слова пьянили настолько, что так старательно сдерживаемые им чувства сразу же выбивали все установленные двери с ноги. Дыхание окончательно сбилось; как будто он забыл, как дышать в принципе. Скарамучча снова спрятался головой в коленях, поражаясь тому, как, казалось бы, обычная совокупность букв прямо сейчас превращала его вот в это.       — Скажи это еще раз, — тихо послышалось где-то из коленей, а за неловкой просьбой последовал смех; тот самый, неземной, ни на что не похожий.       Кадзуха оставил нежный поцелуй на любимой смущенной макушке, потихонечку переходя к шее, потираясь носом о загривок, вынуждая Скарамуччу снова задрожать в его руках.       Кадзуха искренне сходил с ума от его чувствительности и, наконец, мог ей насладиться.       — Я люблю тебя, Куни. Люблю тебя больше всего на свете, котёнок, — Кадзуха, улыбаясь, оставлял дорожку из лёгких поцелуев на мягкой коже шеи, к которой мечтал прильнуть еще с самой первой встречи.       Скарамучча проиграл. Все установки рухнули, оголив сердце для Кадзухи.       Звёздное небо, луна и шум бьющихся волн были свидетелями.       Свидетелями столь необходимого их взаимоотношениям толчка.