Кофейная горечь

      — Чаю хочешь? — Кадзуха приоткрыл дверцу кухонного шкафчика, глазами бегая по своей обширной чайной коллекции; дождь за окном так соблазнял выпить чего-нибудь горячего, домашнего, настраивая на нужную атмосферу. Скарамучча выглянул из-за его плеча с любопытством, тоже принимаясь разглядывать баночки и упаковки; спустя секунд десять над его переносицей появились характерные ворчливые складочки.       Коллекция обширная, причём говорила о хорошем и утонченном вкусе.       — Ты все это от балды накупил, или же действительно в чае разбираешься?       — Мм, больше склоняюсь ко второму варианту.       — Тогда скажи мне, — начиная фразу, Скарамучча указал пальцем на упаковку чая «Кимун»; Кадзуха сразу же взял её в руки, доставая чашки и включая чайник, внимательно слушая. — Какого чёрта ты постоянно не знал, что заказать? Я как придурок из раза в раз распинался, думая, что ты в этом нихрена не разбираешься, — Кадзуха невинно улыбался, все так же слушая, спокойненько засыпая чай в чашку. — И да, мне покрепче, — Скарамучча уточнил, замечая, как мало Кадзуха насыпал заварки. Обычно он сыпет себе в два раза больше.       — Это вредно для сердца, Куни, — Кадзуха проигнорировал просьбу, убирая упаковку с чаем в сторону.       — Ой, не душни. Жить в принципе вредно.       — А я не душню, — он повернулся к Скарамучче, слегка улыбаясь. — Я просто забочусь о моём любимом котёнке, о моём прекрасном ворчливом парне, тебе придётся смириться, — Кадзуха по-доброму усмехнулся, заметив, как Скарамучча начал краснеть; такой непривыкший к комплиментам и ласке. — А что касается твоего вопроса… в первую встречу я действительно не знал, что взять. Но потом осознал, как мне нравится слушать тебя, как мне нравишься ты. Знаешь, всё это было эдакой попыткой завести разговор, установить контакт. Ты был таким холодным и неприступным, нужно же было начать хоть с чего-то.       — Хитрец.       — Зато теперь твой хитрец, — беловолосый уже заливал горячую воду в чашки. — Кстати, я говорил тебе, как мило ты избегал меня? Как мило бросил на меня тот любопытный взгляд в самый первый день, а как только я поймал тебя - моментально смутился и спрятался. Ну точно котёнок. Сразу же в коробку.       Скарамучча сложил руки на груди, пиля его недовольным смущённым взглядом. Кадзуха не сказал ничего плохого, всё совсем наоборот — он говорил такие милые и тёплые вещи, что выть хотелось. Сердцу было так приятно, оно плясало под каждое его слово, так и намереваясь выскользнуть из этой ворчливой оболочки.       Так почему же он выглядел недовольным?       Прекрасный вопрос. Возможно, напускное недовольство стало средством выражения множества других эмоций, которые он пока что не мог выражать нормально, не мог понять до конца. Хоть Кадзуха почти что растопил его кокон — эмоции не могли вернуться на место так быстро, ведь им были не рады большую часть жизни.       Кажется, Кадзуха умудрялся видеть что-то большее за всем этим недовольством и ворчанием; возможно, именно то, что он по-настоящему чувствовал. Скарамучча, по крайней мере, очень надеялся.       Он отвлекся от мыслей, заметив, как Кадзуха поставил на стол две чашки чая, а после добавил к ним тарелку с печеньем, не приторными сухофруктами и... шоколадом? Судя по его насыщенному тёмному цвету — горькому. Ох, с таким милым вниманием учитывая его вкусы. А ведь Скарамучча упоминал о них единожды. Вскользь.       Чёрт.       Он восстановит себя кусочек за кусочком ради него. Он обязан. ㅤ

━─━────༺༻────━─━

      Остаток дня они провели на диване в обнимку, укутавшись в тёплый плед, посматривая какой-то фильм.       Именно какой-то. Даже название забылось. Потому что оба предпочли ему поцелуи и обнимашки, не в силах удерживать внимание на телевизоре больше, чем на пять минут.       Чувство умиротворения, правильности всего происходящего согревало грудь. Скарамучче было так хорошо, так приятно. Объятья, поцелуи любимого человека вдыхали в него жизнь из раза в раз. Он даже не замечал, как неосознанно сам же тянулся к нему: сам утягивал в объятья, сам прижимался сильнее, наслаждаясь теплом другого тела, из раза в раз напрашиваясь на ласку. Кадзуха давал её ему с удовольствием, любяще посмеиваясь и улыбаясь.       Каждая успешная попытка потянуться к Кадзухе самому делала его смелее, осознаннее, свободнее.       Ближе к ночи, уже перед сном, Скарамучча отписался Тарталье, предупреждая, что завтра утром он будет не дома и что на работу доберется сам. В конце он специально подчеркнул, добавляя приписку: «никаких, блять, вопросов». Но вопросы были. Причём вкупе с идиотскими подмигивающими смайликами, от которых Скарамуччу почти физически тошнило. Грамотно послав Тарталью в жопу — темноволосый вернулся к Кадзухе, который задумчиво копался в шкафу с одеждой у себя в спальне.       Скарамучча встал рядышком, с интересом разглядывая его гардероб. Их вкусы в одежде были определенно… противоположными. У Кадзухи в гардеробе (в видимой части) доминировали свитера, джемперы, рубашки и майки; свободный, лёгкий стиль. Скарамучча даже не удивился, заметив висящий вдали деловой костюм, очевидно, очень дорогой. После того, как Кадзуха признался, что его семья связана с политикой — он уже ничему не удивлялся, плывя по течению.       Скарамучча даже не заострял внимания на вот таком удивительном совпадении, ведь и его семья была напрямую связана с политикой; возможно, Скарамучча когда-нибудь спросит об этом что-нибудь еще, но он делал ставки на то, что семья Кадзухи занимает не сильно высокое положение в Ли Юэ. Скарамучча бы точно понял, важная он шишка или нет, ведь он столько раз сталкивался с членами высшего сословия: их манеры, самоподача, отношение к вещам чаще всего было читаемыми, одинаковыми в общей сути. Будь Кадзуха действительно причастным к этому срезу общества — он бы сразу же заметил, причём по характерным мелочам.       А вообще…       Он прекрасно понимал, почему Кадзуха считал эту "работу" кандалами.       Скарамучча ненавидел политику. Он ненавидел всю таящуюся в ней грязь, низменность, очевидную людскую примитивность, жадность и жестокость. Извечная ходьба по головам, козни, борьба за место; в политике не было ничего хорошего. Скарамучча, а если точнее — Куникудзуши, так-то, был буквально рождён ради неё; рождён ради того, чтобы быть её рабом большую часть жизни.       Только хренушки.       Как говорится: удачи, любимая сестрёнка.       — Вот, держи, Куни, — Кадзуха резко обратился к нему, протягивая свою чистую белую рубашку. — Надеюсь, тебе будет в ней удобно.       Скарамучча взял рубашку в руки. Точно, у него ведь совсем нет сменной одежды.       — Спасибо.       — Не за что благодарить, — Кадзуха закрыл шкаф, перевешивая через руку уже свою одежду для сна. — Где тебе будет удобнее спать? Я могу поспать на диване в гостиной, чтобы тебе не мешать. Просто на кровати тебе точно будет удобнее, а на диван я тебя не пущу, учти.       Но Скарамучча хотел уснуть вместе с Кадзухой и вот эта его вежливость, внимание и учтивость сейчас были такими лишними. Вынуждающими признаться ему в этом самому, чёрт.       Так. Стоп. Подождите.       — Зачем задавать вопрос, если на него изначально есть лишь один-единственный ответ?       «Не единственный» — Кадзуха молчал, улыбаясь, но алые глаза говорили именно это, Скарамучча определенно видел.       «Ты можешь признаться, что хочешь лечь спать со мной» — искорки в алых глазах как будто дополнили.       — Хах, доволен собой, да? — Скарамучча слегка ухмыльнулся, подлавливая Кадзуху с большим удовольствием.       — Очень, — Кадзуха ответил на ухмылку мягкой улыбкой, всё еще ожидая ответа на свой вопрос.       — Я хочу лечь спать с тобой, Кадзу. Это очевидно.       — Так приятно это слышать, малыш. И так приятно, что ты, наконец, честен с собой и своими желаниями.       Кадзуха специально давал Скарамучче возможность подумать своим сердцем, своими желаниями, грамотно выстраивая вопросы и темы для разговора. Это было его неким стремлением помочь: аккуратно, со стороны, словно сопутствующий ветерок. Не врываться внаглую, перекраивая весь его мир под себя и свое видение вещей, а наоборот: помочь миру Скарамуччи принять его, помочь ему самому справиться с бурей, отстроить частично разрушенное пространство с нуля, аккуратно направляя в нужную сторону, как любящий наблюдатель.       Скарамучча отвёл взгляд в сторону, прижимая к себе рубашку. Снова Кадзуха был вот таким… прекрасным, потрясающим, чутким. Чем он вообще заслужил его? Вздохнув, он направился в ванную, чтобы переодеться.       А ведь он так и не сказал, что тоже любит его. Это осознание постоянно давило на голову, напоминая, какой же он всё-таки идиот. Осознавать, что он ведёт себя глупо, ругать себя за это, но продолжать отмалчиваться. Действительно, высшая степень идиотии.       Стянув с себя одежду, Скарамучча накинул рубашку, которую ему дал Кадзуха. Она так приятно ощущалась на теле: свободная, чуть больше по размеру, и чёрт, как же приятно она пахла, Скарамучча умирал. Возникло ощущение, будто его с головой окунули вот в эту особую тёплую ауру Кадзухи: такую нежную, чем-то потустороннюю, чарующую. Ну почему, почему он был таким внимательным к запахам, это сводило с ума; даже ебучий кондиционер для стирки Кадзуха выбирал так же щепетильно. Чёртов запах леса или чем там он пах, блять-блять-блять! Господи, до чего он себя довёл. Его убивает запах кондиционера. Убивает его же собственный мозг, выстраивая милые ассоциации с беловолосой плюшкой. Он поднёс руку к носу, втягиваясь ароматом кондиционера с рукава, слегка покраснев.       Тут поможет только дурка. Занавес.       Он натянул на себя лицо-камень, выходя из ванной, держа в руках стопку сложенной одежды, на верху которой, словно корона, красовалась портупея.       — О-Ох, Куни…       — Да?       Кадзуха очень старался смотреть в любимые глаза, неловко уложив руки на свои колени. Скарамучча выглядел так красиво в его рубашке, хоть она и была ему слегка большевата; все еще с этой кленовой сережкой в ухе, этими красивыми оголёнными бёдрами, ножками…       — Господи, когда я говорил, что когда-нибудь ты меня точно убьешь - я не имел в виду сегодня. Я знал, что она тебе подойдет, но чтобы настолько, о-ох.       Скарамучча снова отвёл взгляд, ему безумно льстило такое внимание. Ему было приятно от того, что именно Кадзуха считал его красивым. Раньше он следил за внешностью только ради того, чтобы грамотно преподнести себя, зарекомендовать; чтобы в случае чего воспользоваться ею ради своих целей. В школе он манипулировал людьми своим симпатичным личиком только ради того, чтобы задушить и проглотить их после, словно удав. Приманить и растоптать; сломать, забивая ногой такой же сброд, как и он, в грязь.       Но с Кадзухой всё было совсем по-другому: ему он хотел нравиться так искренне, причём именно таким, какой он есть. Ведь знать, что ты нравишься тому, кто любит тебя и что ты нравишься тому, кого любишь ты — бесценно. Даже Скарамучча, откровеннейший придурок, понимал и чувствовал это, прислушиваясь к своему сердцу.       Ему действительно так хотелось нравиться Кадзухе. Быть любимым Кадзухой.       — Мне… Мне вообще-то тоже неловко, чтоб ты знал.       — Моё ты солнышко, — Кадзуха нежно улыбнулся, вставая с кровати. Он обнял Скарамуччу за талию, прижимая к себе и заглядывая ему в глаза. — А от чего?       — Она пахнет тобой. Я… Я очень люблю твой запах.       Люблю тебя       Кадзуха от такого признания выпал: критический удар прямо в сердце. Его щёки слегка покраснели от такой милой (и очень внезапной) искренности; он впервые не знал, как реагировать, задыхаясь от переполняющей его любви. Обычное признание именно с губ Скарамуччи выкосило его моментально. Чёрт, его красноречивость снова лопнула, как резиновый шарик. Не в силах произнести и слова, Кадзуха вспомнил о самом действенном способе показать свои чувства, которым Скарамучча пользовался из раза в раз, когда не находил нужных слов — поцелуе.       Нежном, ласковом, таком полном любви и обожания поцелуе. Никаких слов, только чувства, проникающие прямо в сердце. Оба выражали их так по-разному, но всегда сходились именно на нём, как на главной точке соприкосновения. Когда чувства шли друг к другу на одной волне, обходя все покровы, доспехи и стены.       — Я люблю тебя, Куникудзуши, — Кадзуха прошептал, улыбаясь и засматриваясь на его слегка покрасневшие щёки.       Я тоже люблю тебя       «Скажи это, блять, придурок» — внутренний голос колко выдал.       — Я… ㅤ ㅤㅤㅤ«Не будь таким безнадёжным»

«Он — не они. И ты это понимаешь»ㅤㅤㅤ

ㅤㅤㅤ«Он другой. Любит тебя. Искренне, ты видишь»

«Просто скажи это. Скажи эти чёртовы слова»ㅤㅤㅤ

ㅤ ㅤ

«Покажи свои чувства, идиот»

ㅤ       — Я… — тяжелый выдох, Скарамучча прикрыл глаза, поджав губы, собираясь с силами. — Я тоже люблю тебя, Кадзу, — он посмотрел в алые глаза уже серьёзно, крепко сжав руки Кадзухи своими.       Глаза Кадзухи расширились от удивления. Возможно, Скарамучча действительно не шутил, когда спрашивал у него про срок отсидки за убийство. Потому что, кажется, он действительно сейчас умрёт; умрёт от его слов. Он знал, что Скарамучча любит его, разумеется знал. Он бы никогда не стал предлагать встречаться, будучи неуверенным в его чувствах, но то, как резко Скарамучча признался…       И всё за этот один сумасшедший день. День, когда чувства достигли пика; когда вся недосказанность переливалась через края чаши, превращаясь в такую смелую искренность.       Скарамучча согласился встречаться. Сам же предпринимал попытки обняться, тянулся к близости, делая шажок за шажком. Теперь еще и сказал то, что Кадзуха всегда так мечтал услышать. Причём так неожиданно, точным снайперским выстрелом.       — Дзуши… — тихо вырвалось с губ Кадзухи.       Скарамучча снова тяжело вдохнул, будто собирая всю уверенность из воздуха. Забирая её у Кадзухи, который прямо сейчас даже не знал, что сказать. ㅤ ㅤㅤㅤ«Будь честен, ты же хочешь этого»

«Сделай шаг навстречу, протяни руку, смелее, скажи это»ㅤㅤㅤ

ㅤㅤㅤ«Не будь лицемером, ты ведь хотел именно такого исхода сегодня»

«Ты ведь хочешь, чтобы он был твоим первым»ㅤㅤㅤ

Вы ведь всегда так тянулись друг к другу

ㅤ       — И я хочу… Хочу заняться с тобой, ох, блять. Кажется, я переоценил себя. Так, — он пошлёпал себя по щекам обеими руками, брови так мило нахмурились; Кадзуха все так же молча любовался, сжимая руки темноволосого сильнее, догадываясь, к чему он ведёт. — Я хочу… хочу заняться с тобой любовью, Кадзуха, — и снова этот взгляд. Взгляд, преисполненный уверенности, поражающий Кадзуху в самое сердце.       Вот так прямо? Кто вообще говорит так прямо, что хочет заняться любовью? Обычно к этому всё плавно переходит после поцелуя в виде порыва чувств, страсти...       А тут так прямолинейно. Так смущённо, но и вместе с тем так честно.       Боже, просто очаровательный.       — Котёнок… Ты уверен?       — Ты сомневаешься? Серьезно? Я тут давлюсь, — брови нахмурились сильнее, а губы недовольно поджались. — А ты еще и переспрашиваешь. Как дразнить меня, смущать - так ты не спрашиваешь, делая всё, что тебе захочется! Ты только вспомни, что было в машине, ты же… — Скарамучча резко замолчал, заметив нежную, полную любви улыбку на чужих губах. Кадзуха поцеловал его в лоб, переплетая их пальцы.       — Тогда я сделаю всё, чтобы тебе было хорошо, Куни. Ещё раз спасибо за твою честность.       Заткнулся наглухо уже Скарамучча, пиля Кадзуху полным противоречивых эмоций взглядом. ㅤ ㅤ

━─━────༺༻────━─━

      — Ты когда-нибудь прикасался к себе раньше? — Кадзуха лежал между любимыми бёдрами, покрывая их нежными поцелуями. Белые локоны изредка щекотали оголённую кожу Скарамуччи, посылая по телу волну приятных мурашек.       — Кадзуха, я знаю, что такое мастурбация, ты не поверишь.       — Поверю, почему же, — он улыбнулся, оставляя на внутренней части дрожащего бедра метку за меткой; оставить их чистыми было бы полнейшим кощунством. — Но я не только про неё.       Скарамучча смутился, тяжело выдыхая. Губы Кадзухи были такими мягкими, каждый поцелуй напоминал прикосновение маленького нежного облачка.       — Прикасался. По-разному. Некоторые предметы намного приятнее… людей. Лишать себя удовольствия только из-за нежелания связываться с кем-либо - г-глупо, не находишь? А-Ах, ч-чёрт, — горячий язык прошёлся по коже, совсем рядом с пахом, провоцируя волну мурашек. Дыхание Кадзухи ласкало разгорячённую кожу, словно нежное пёрышко.       — То, насколько ты чувствителен сейчас, говорит об обратном, Куни. Показывает, насколько сильно ты нуждался в человеке всё это время, — алые глаза смотрели с любовью, наслаждаясь каждой эмоцией, каждым тяжёлым выдохом.       — В тебе, — Скарамучча тихо прошептал, наблюдая за каждым действием Кадзухи с особым вожделением.       Кадзуха на такое признание тепло улыбнулся. Каждое вот такое маленькое откровение Скарамуччи он укладывал в сердце, как драгоценное сокровище. А учитывая то, как в принципе тяжело ему давались искренние слова, связанные с его же чувствами — это делало их такими бесценными, такими показательными.       — Ты так легко приоткрываешь своё сердце, когда возбуждён, малыш, — оставив на бедре ещё одну метку, Кадзуха отстранился, любуясь своей работой. — Постараюсь не пользоваться этим слишком сильно, — он посмотрел уже в глаза Скарамуччи, который прямо сейчас смотрел на него так по-новому. Открытый, настоящий, великолепный. В этой его рубашке, которая, даже будучи великоватой, все равно позволяла насладиться очерченностью его тела: узкой талией, изящной шеей и такими красивыми ключицами, которыми он мог любоваться благодаря парочке расстегнутых сверху пуговиц; животом, приподнимающимся вверх-вниз из-за тяжелого дыхания, грудью, что прекрасно показывала его возбуждение. Такой хрупкий, такой кукольный, вкупе с этим полных эмоций лицом. — Какой же ты красивый, какой прекрасный, мне банально не хватает слов, чтобы описать, насколько…

Ты заставляешь меня забыть всё, в чём я так хорош; потеряться в чувствах, которые я всегда так хорошо умел выражать

      Скарамучча смущённо прикрыл лицо рукой, продолжая держать ноги раздвинутыми специально для Кадзухи. Он никогда никому не показывал эту часть себя; прямо сейчас он утопал во всех этих эмоциях и чувствах: возбуждении, смущении, любви, уязвимости. Он чувствовал себя открытой книгой, чувствовал себя обнажённым не только физически, но и морально. Каждое слово, каждое действие Кадзухи били прямо в сердце, потому что сейчас к нему был открыт наикратчайший путь.       Потому что прямо сейчас он был собой. Настоящим. Тем самым существом, что всегда пряталось за тысячей слоёв льда.       — Ты тоже, тоже очень красивый, Кадзу… — он посмотрел на Кадзуху из-под полуприкрытых век, убирая руку от лица, тяжело выдыхая. Он никогда не видел никого красивее Кадзухи, это правда. Скарамучча слегка привстал и положил руку на его щёку, нежно проводя по ней, замечая, как мило беловолосый краснеет от такого жеста, и как ласково он прижимается к ладони. Прямо как… — Лисёнок, — вырвалось с губ с лёгкой, совсем едва заметной улыбкой.       — Котёнок, — Кадзуха смотрел в синие глаза с такой же улыбкой; сердце сходило с ума. — Ты в хороших руках, малыш. Я обещаю тебе, — он оставил на любимых губах нежный поцелуй, придерживая приподнявшегося Скарамуччу за спину сзади, зная, как тяжело ему контролировать своё тело прямо сейчас. Расцеловал щёки, носик, подбородок, довольно улыбаясь, неспешно переходя всё ниже и ниже, к чувствительной шее, всё еще так соблазнительно пахнувшей. Услышав тяжелый выдох, стоило ему только провести языком по коже, Кадзуха сразу же улыбнулся. Он с особым внимание следил за чужим дыханием, подмечая каждую перемену.       Так хотелось оставить на его шее парочку отметин в знак своей любви, но Кадзуха понимал, что это только доставит Скарамучче проблем. Ему, конечно, безумно шли водолазки, но вынуждать его ходить в них постоянно — неправильно, неуважительно. Зато остальные части тела были прекрасным холстом, его работа на бёдрах до сих пор радовала глаза и сердце.       Теперь, когда он будет видеть его бёдра в джинсах на работе — осознание того, что за тканью скрываются его метки, будет греть так сладко.       Кадзуха аккуратно уложил Скарамуччу на спину, принимаясь расстегивать пуговицы рубашки, которая всё это время прятала всё самое вкусное. Ему хотелось видеть его полностью, насладиться каждой частичкой тела.       Чёрт.       Кадзуха сглотнул. Такой уже характерный, тяжёлый вздох вырвался с губ. Незаконно. Ну незаконно быть таким красивым. В самоконтроле снова возникла брешь; глаза туманились ещё сильнее в подтверждении.       Но он все еще цеплялся, все еще держался. Он должен.       — Кадзу, пожалуйста, скажи, как я могу сделать и тебе приятно, я не хочу…       — Тссс, ещё успеется, — Кадзуха провёл пальцами по уже оголённым твёрдым соскам, умиляясь, как мило и недовольно Скарамучча хмурится на его ответ, но вместе с тем дрожит от малейшей ласки. — Просто позволь мне позаботиться о тебе прямо сейчас, малыш. Пожалуйста.       Скарамучча вздохнул, слегка надув щёки. Недовольство наполнило собой всю его ауру. Ему тоже хотелось позаботиться, тоже хотелось сделать приятно. Причём недовольство шло и от того, что этот засранец не приостанавливал ласок, продолжая дразнить его грудь, изредка, совсем едва касаясь, проводя ноготками по животу и талии. Пальцы Кадзухи как будто били лёгким током, запускали бабочек в живот, аккуратно касались его души; это было так… так приятно. Скарамучча всеми силами старался контролировать дыхание.       Но Кадзуха слышал. Слышал этот трепет. Хитрые искорки блестели в глазах.       — Куни, мне уже очень приятно. Я всегда мечтал увидеть тебя таким, коснуться, сделать тебе хорошо. Я хочу показать тебе то, насколько сильно я люблю тебя. Пожалуйста.       Позволь мне любить тебя. Позволь показать свои чувства безвозмездно       Скарамучча снова вздохнул, прикрывая глаза, слегка покраснев. Недовольство постепенно покидало его лицо. Но не дай бог Кадзуха солгал. Тогда ему точно конец.       Утвердительный кивок и полный нетерпения взгляд.       — Спасибо, малыш. Теперь, пожалуйста, расслабься, — Кадзуха отстранился, беря в руки бутылочку с заранее подготовленным лубрикантом. — Вижу твои нетерпеливые глазки, котёнок, но мне нужно хорошенько тебя подготовить, — он налил жидкость на пальцы, с лёгкой улыбкой смотря в смущённые синие глаза. Скарамучча видел. Видел, каким был его взгляд; снова таким же прожигающим, но одновременно с тем - сдержанным, более-менее обузданным. — И раздвинь ножки пошире, — Кадзуха добавил, слегка улыбаясь, что вкупе с его взглядом просто убивало.       Блять. Глубокий вдох.       Скарамучча раздвинул ноги пошире, отводя взгляд в сторону; он чувствовал, как его уши и щёки горят от смущения. Влияние Кадзухи было определенно уничтожающим, он вот-вот расплавится окончательно, хотя, казалось бы, куда ещё.       — Умничка, — Кадзуха ласково промурлыкал, еще одной точной стрелой попадая прямо в бедное сердце Скарамуччи. — Пожалуйста, если тебе будет больно - сразу скажи, — он уже серьезно посмотрел в глаза темноволосого, аккуратно вводя один палец внутрь.       — Я… — тяжёлых выдох, Скарамучча с такой же серьезностью посмотрел в алые глаза, слегка дрожа, привыкая к дискомфортному ощущению. — Я не фарфоровая кукла, Кадзуха.       — Кажется, мы будем постоянно спорить на эту тему, — Кадзуха с той же аккуратностью начал вводить его глубже, внимательно наблюдая за лицом Скарамуччи, чтобы сразу заприметить любую нотку дискомфорта. — Не путай нежность, любовь и заботу с жалостью, Куни. Тебе не нужно выглядеть сильным или неуязвимым передо мной, — Кадзуха ввёл второй палец, тая от жара чужого тела, его узости, стараясь держать все свои желания в узде, контролируя каждую эмоцию.       Скарамучча промолчал, не зная, чем ему ответить. Соображать получалось туго, откровенно говоря, особенно когда тебя начинали иметь пальцами, не скрывая лёгкой улыбочки, смотря прямо в глаза. Чувство дискомфорта постепенно таяло, сменяясь удовольствием, желанием большего. Тихие стоны вырывались из груди, нежно лаская слух Кадзухи, который не приостанавливался даже на секунду, двигая пальцами туда-сюда, выискивая одно определённое местечко…       — А-Ах, К-Кадзу! М-ммм.       Нашёл.       Довольный, самый откровенный и пошлый стон Скарамуччи из всех, что он когда-либо слышал, ударил прямо в голову Кадзухи, проходясь гулким эхом. Жар расплылся внизу живота, заставляя тяжело выдохнуть; было приятно слышать подтверждение того, как хорошо он обращался со Скарамуччей.       Только и держать себя в руках было всё труднее и труднее. Чувства кружили голову, желания что-то соблазнительно нашёптывали, а вид любимого желанного котёнка выкручивал их на максимум. Но он обязан. Обязан держать их в узде, чтобы все сделать правильно.       Потому что любит. Любит сильнее любых своих самых сильных желаний.       Разведя пальцы ножницами, он продолжил аккуратно подготавливать Скарамуччу. Ещё один такой стон точно добьет его и так хрупкое терпение, которое уже сыпалось под чужим влиянием. Оно сыпалось всегда, крошка за крошкой, но прямо сейчас грозилось окончательно рухнуть.       — Кадзуха…       — Да, малыш? — он перевёл на него все свое внимание. Чёрт, зря-зря-зря. Вид нуждающегося Скарамуччи был самой красивой картиной из всех, что он когда-либо видел: весь раскрасневшийся, тяжело дышащий, со слегка поджатыми губами и такими милыми хмурыми бровями; с дрожащими ногами, которые он послушно продолжал держать раздвинутыми, чертовски мокрым, нуждающимся в стимуляции.       — Е-Если ты прямо сейчас не вставишь свой член - я убью тебя, — он с особой тяжестью произносил каждое слово, что умиляло до невозможности. — Задушу ногами, наступлю тебе на лицо, оторву твой…       — Я понял, понял. Очень милый способ показать своё желание, Дзуши.       Скарамучча почувствовал, как пальцы выскальзывают из него, оставляя с неприятным чувством опустошенности. Взгляд сразу же смягчился, как только Кадзуха стянул с себя майку, начиная раздеваться.       Ох, чёрт. Какой же он… чертовски горячий. Прекрасно сложенный, но такой изящный, красивый. Скарамучча задержал дыхание, стараясь не задерживаться взглядом (очевидно пожирающим) слишком долго где-либо, принимаясь неловко осматривать интерьер комнаты. Его мысли прямо сейчас были настолько примитивными, что очень не хотелось, чтобы все это проявилось на лице или проскользнуло в поведении.       Вдох-выдох. Вдох-выдох. Когда его ноги обхватили чужие руки, он тяжело выдохнул, сбиваясь с дыхательного ритма. Кадзуха устроился прямо между ними, смотря на темноволосого сверху вниз, наслаждаясь видом. Видом любимого котёнка, который хотел его точно так же; котёнком, который прямо сейчас отдастся ему окончательно. Любимый комок вредности, которому он отдал своё сердце.       Такой красивый, такой идеальный. Прекрасная луна на его небосводе       Нежный поцелуй в лоб. Кадзуха ласково провёл пальцами по истекающему смазкой члену Скарамуччи, слегка улыбаясь тому, насколько он мокрый. Нуждающиеся стоны снова разлились по комнате; Скарамучча был таким чувствительным, готовым кончить лишь от парочки его прикосновений. Беловолосый это видел. Видел, как от одного лишь лёгкого прикосновения ноги Скарамуччи прижались к его телу, так сильно дрожа.       Только-только Скарамучча хотел открыть рот, чтобы сказать еще пару ласковых — Кадзуха слегка вошёл в него, моментально сбивая всю неозвученную спесь. Скарамучча вцепился в его руки, понимая, что пальцы были лишь жалкой прелюдией. Прелюдией перед чертовски твёрдым и горячим членом Кадзухи, который с ними даже наравне не стоял. Скарамучча зажмурил глаза, привыкая к ощущениям; стенки обжигало, но вместе с тем так по-особенному растягивало, наполняло. Кадзуха входил медленно, погружая каждый сантиметр с особой сдержанностью, вниманием, позволяя привыкнуть.       — Т-Ты такой молодец, Куни. Такой хороший малыш, так старательно принимаешь его, — Кадзуха промурлыкал слегка дрожащим ласковым голосом, когда погрузился полностью, что выдавало его чувства с головой. То, насколько чертовски ему было хорошо внутри Скарамуччи. Как он наслаждался тем, как Скарамучча сжимал его; тем, как дрожали его руки, так отчаянно за него цепляющиеся. — Так расслабился, так открылся для меня…       — К-Кадзу… М-м… Кадзуха…       — Я тоже люблю тебя, — он любяще смотрел в любимые глаза, делая первый, очень нежный и аккуратный толчок. Скарамучча довольно застонал, чувствуя, как волна наслаждения почти моментально добралась до мозга; разум улетел куда-то в космос.       Член Кадзухи был таким идеальным для него. Всё в Кадзухе было таким идеальным: его голос, тяжёлое дыхание, руки, успокаивающе его поглаживающие, льющиеся нежные комплименты; внимание к каждой детали, что сводило с ума, превращая в комочек чистого экстаза.       Такой хороший, такой внимательный. Такой... такой любящий.       Кадзуха обхватил его член рукой, принимаясь аккуратно его поглаживать, потихонечку наращивая темп. Ему хотелось доставить удовольствие всеми возможными способами, заставить раствориться во всех этих эмоциях, ощущениях и чувствах. Показать ему, насколько сильно он его любит, насколько сильно он может сделать хорошо; позаботиться, показать, каково быть рядом с человеком, который искренне любит.       Для которого ты - маленькая, но такая потрясающая и завлекающая вселенная       Стоны становились всё громче, соответствуя установленному Кадзухой темпу. Он был внимателен к каждому своему движению, не позволяя себе перейти определённой черты, ведь первый раз был самым ключевым, самым важным.       — Я… Я люблю тебя, К-Кадзу…       — Я знаю, мой хороший… — тяжёлый выдох, полный наслаждения. — Я знаю.       Он чувствовал, как член Скарамуччи слегка запульсировал в руках, уже говоря о том, как близко он был. Малыш определенно продержался с достоинством, он понимал.       — Кончи для меня, котёнок. Покажи мне, как тебе хорошо, — Кадзуха прошептал, заглядывая в любимую синеву, лёд которой уже полностью растаял для него, — покажи, как сильно любишь меня.       Слова, а если точнее — высказанная Кадзухой просьба пробралась прямо в сердце, разрывая ту хрупкую ниточку. Скарамучча кончил с громким сладким стоном, вызывая на лице Кадзухи довольную улыбку. Тело моментально налилось слабостью.       Чёрт. Он никогда не чувствовал себя настолько слабым, настолько выдохшимся.       Никогда не чувствовал себя настолько хорошо       Кадзуха тоже долго не продержался; то, как Скарамучча сжимал его член, кончая — самая настоящая проверка на прочность. И Кадзуха проиграл, больше не в силах устоять. Он кончил на живот Скарамуччи, вовремя выходя из него.       — Ты... Вот же ты... - Скарамучча запыханно, но ворчливо начал, на что Кадзуха лишь неловко (виновато) улыбнулся, понимая, что он имел на это полное право. — Засранец, блять.       — Я не обдумал этот момент должным образом. Извиняюсь.       Скарамучча лишь недовольно выдохнул, моментально его прощая. Комната погрузилась в тишину.       Оба лежали на кровати, пытаясь отдышаться. Слегка влажная чёлка Скарамуччи прилипла ко лбу, а волосы Кадзухи и вовсе выбились из хвостика, разливаясь по плечам.       — Пиздец, — уже тихо произнёс Скарамучча, пиля взглядом потолок. Чужой белоснежный потолок.       — Это комплимент или наоборот?       — Комплимент. В чистейшем виде.       — Я польщён. Только это была лишь четверть моих чувств.       — Пиздец.       Кадзуха тихонько рассмеялся, приподнимаясь с кровати.       — До душа дойдёшь? — Кадзуха спросил, не скрывая довольной улыбки. Ответ на вопрос был очевиден, но ему так хотелось услышать его именно от Скарамуччи.       — Дойти - не смогу точно. Доползти - может быть.       Кадзуха понимающе кивнул, встав с кровати, притягивая полумертвую ворчалку к себе. Он обхватил нижнюю часть его спины, а другую руку просунул под колени, поднимая Скарамуччу на руки. Темноволосый выдохнул с удивлением, сразу же обвивая его шею руками, чтобы помочь себя удержать.       — Тогда я позабочусь о тебе, — заметив, как чужие брови слегка нахмурились, Кадзуха по-доброму усмехнулся. — Привыкай. Крепкий чай тебе тоже больше пить нельзя.       Скарамучча показательно закатил глаза. Посягательство на святое. ㅤ

***

      Скарамучча спал как убитый. Ни одной лишней мысли, покой и умиротворение. Оказывается, сон в объятьях любимого человека имеет целебный эффект, по-другому и не назовешь. Тёплое мягкое облачко, к которому он мог прикоснуться в любой момент, его шелковистые распущенные волосы, щекочущие кожу, когда он прижимался сзади...       Как ему теперь засыпать без всего этого? Как ему спать без Кадзухи?       Его разбудил звон будильника. Привстав, сонно потирая глаза, он оглянулся по сторонам: Кадзухи рядом не было. Грусть сразу же уколола сердце, но внимание привлекла записка на тумбочке, очевидно, оставленная специально для него. Вчера ночью её здесь не было.       Вау, какая милая бумага для заметок. В виде кошачьих лапок. Причём Скарамучча не до конца понимал: он использовал её для занятий, зная, как дети любят такие мелочи; или же просто купил из-за того, что она выглядит симпатично?       Так, он снова задаёт лишние вопросы. Записка. ㅤ Доброе утро, котёнок Пришлось встать пораньше, чтобы подготовиться к работе. Не пугайся тому, что меня нет рядом. Я внизу, на кухне. Приходи, как проснешься, я приготовлю завтрак. А еще ты так мило сопишь, хмуря носик даже во сне 🧡       Скарамучча прикрыл лицо ладонью, тихо вздыхая. Хотелось сжать руки в кулаки от внезапно нахлынувшего смущения, но тогда он рискует помять эту записку. Что он определённо не мог себе позволить.       В его голове созрел план. Коварный грязный план. Он бросил хитрый взгляд на лежащую в другой части комнаты рубашку Кадзухи, а после - на портупею. Пора бы ей сыграть свою основную роль, принять участие в их играх по-новому. Потому что они определенно стали острее и пикантнее. ㅤ ㅤ

━─━────༺༻────━─━

      Кадзуха, сдерживая слово, сидел за кухонным столом с чашкой чая, сосредоточенно корректируя ручкой что-то на исписанных листах.       Как только Кадзуха услышал звуки шагов — он сразу же отвлекся от бумаг, поднимая голову с лёгкой улыбкой, зная, кто именно к нему пришёл.       — Доброе утро, Кунику… — фраза резко оборвалась, Кадзуха застыл, на секунду как будто забывая, как разговаривать в принципе, разглядывая темноволосого с ног до головы; глаза почти сразу же зацепились за портупею, сдавливающую оголённые бёдра, — …Дзуши.       Стоп, он был без нижнего белья? Его же рубашка скрывала это, но любопытство и острое желание узнать, так ли это, навязчиво проскользнули в разум Кадзухи.       — Доброе, — Скарамучча слегка усмехнулся, в голове хихикая откровенно по-дьявольски. Он спокойненько налил себе водички, спиной облокачиваясь о кухонную тумбу; рубашка слегка задралась, оголяя помеченные Кадзухой бедра сильнее. Он с любопытством наблюдал за каждой реакцией, за каждым голодным взглядом беловолосого. — Что-то не так?       Кадзуха сразу же понял. Ещё одна внезапная игра.       Засранец.       — Хах, — Кадзуха встал со стола, не сдерживая лёгкой улыбки. — Кажется, котёнку захотелось поиграться, — он подошёл к Скарамучче поближе, встав напротив, с интересом заглядывая парню в глаза; он сразу же заметил игривый огонёк в синих радужках. — Так понравилась сегодняшняя ночь?       — Совершенно не понимаю, о чём ты, — чужие пальцы прошлись по внутренней части бедра так нежно, совсем едва касаясь, вырывая из груди Скарамуччи тяжёлый вздох; но голос оставался собранным, безмятежным. Скарамучча определенно очень старался. — Я просто пришёл выпить воды.       Воды, да? В таком-то виде?       Причём еще и без нижнего белья. Кадзуха убедился.       Ну ничего, в этот раз Кадзуха точно отыграется, припомнит Скарамучче каждую его шалость.       Никаких сдерживающих факторов, сам нарвался.       Главной слабостью Скарамуччи была неопытность, но Кадзуха понимал: как только Скарамучча наберётся этого самого опыта — придётся выкладываться на полную, соперник будет коварным и опасным. А пока? Пока можно пользоваться.       — Да, я вижу. Пей, малыш, не отвлекайся, — он тихо произнёс в шею, улыбаясь, оставляя ласковые поцелуи на белоснежной коже, уже зная, где Скарамучче будет приятнее всего, запомнив часть его эрогенных зон. Чуткий слух улавливал каждый вздох, каждый тяжёлый выдох из любимых губ; концентрировался на каждой заминке в дыхании.       Концентрировался, чтобы лучше понимать его состояние, его нужду; чтобы знать, когда надавить сильнее.       Скарамучча поставил стакан с водой на столешницу, чувствуя, как тело наливается слабостью, а возбуждение по-сладкому туманит разум. Руки Кадзухи с каждой секундой становились все наглее и наглее, стоило его дыханию утяжелиться от ласк; он не сдержал стона, когда Кадзуха прикоснулся к его члену, собирая на пальцы весь собравшийся предэякулят, слегка ухмыляясь.       Нужда в ласке у Скарамуччи была на каком-то совершенно особенном уровне. А ведь игра была совсем недолгой, он только начал.       — Ох, Куни. Ты уже такой мокрый, — Кадзуха приподнял руку повыше, демонстрируя свои мокрые пальцы; он развел средний и указательный в стороны, уже горящим взглядом разглядывая полупрозрачную ниточку из смазки. — Так хочется снова почувствовать меня внутри, но так неловко попросить? — Кадзуха прошептал, не убирая руки с его поля зрения и умиляясь тому, как старательно Скарамучча отводит взгляд в сторону, слегка дрожа, стараясь не смотреть на пальцы; откровенно стыдясь признаться, стесняясь реакций своего тела, которое говорило прямо обо всех его желаниях.       Мозг Скарамуччи плавился от поведения Кадзухи: прямо сейчас он был другим. Снова показывал свою дуальность, каждым своим словом задевая что-то глубоко-глубоко внутри.       Темноволосый слегка нахмурился, тяжело дыша. Он прекрасно осознавал, что Кадзуха был прав. Слишком прав в каждом своём слове. Но признавать этого не хотелось.       И он, чёрт возьми, совсем не ожидал такой резкой перемены в поведении, не зная, как реагировать. Каждое слово беловолосого влияло на разум слишком сильно, электрическим током отдавая прямо вниз. Он был слишком уязвим перед ним.       И перед этой его ебучей дуальностью.       Кадзуха был таким нежным, учтивым этой ночью, а сейчас показывал другую сторону. Причём не менее горячую, которую Скарамучча обожал где-то в глубине своей души. Горячий, но всегда сохраняющий ключевую деталь — эту особую, присущую только ему нежность. В этом медовом тоне голоса, в действиях. Всегда. Даже сейчас.       — З-Заткнись.       — Так мило. Мой нуждающийся котёнок показывает зубки, будучи таким мокрым, — Кадзуха говорил это так нежно, но одновременно с тем так пошло, играя на контрастах. — Хах, такой гордый, так сложно признаться, — Кадзуха заглянул Скарамучче в глаза, обжигая своим алым пламенем, отзеркаливая такое же сильное желание. — Я продолжу, но только если ты хорошенько попросишь, Куни.       Кадзуха сразу же убрал руки и отошёл в сторону, резко обрывая игру в подтверждении своим словам, с большим интересом наблюдая за затуманенными похотью синими глазами, в которых прямо сейчас шла битва вселенского масштаба.       Гордость против желания. Гордость против здравого смысла.       Скарамучча сгорал от необходимости. Необходимости в Кадзухе. Блять, да он был готов наброситься на него сам; настолько сильно ему хотелось продолжения. Изначально он планировал подразниться, но Кадзуха полностью изменил правила их игры.       Чёрт. Ему нужно попросить. Попросить Кадзуху взять его.       — Я всегда могу прикоснуться к себе сам, — это было сказано настолько неуверенно, что даже польстило наблюдающему беловолосому, который лишь слегка усмехнулся.       — Можешь, но будет ли тебе так же хорошо? Хотя, я бы с удовольствием посмотрел, как ты имеешь себя пальцами, мысленно представляя меня на их месте, — Кадзуха произнёс особенно безмятежно; его лицо было спокойным, собранным, но глаза смотрели по-особенному горячо, куда-то в самое-самое нутро Скарамуччи.       Словами и взглядом прямо в яблочко, окончательно добивая. Взглядом, в котором уже не было сдержанности, как тогда, ночью; Скарамучча наконец заметил это ключевое отличие.       Чёрт-чёрт-чёрт. Как же его гордость страдала, причём в очередной, блять, раз! Но Скарамучча сам виноват, если быть честным, ведь именно он спровоцировал Кадзуху своим внешним видом, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что делает. Но в то же время и Кадзуха осознанно довёл его до состояния, когда отказываться от продолжения было ну слишком тяжело.       — За что. Просто за что, блять.       — За то, что влюбился в меня? — Кадзуха наклонил голову набок, слегка улыбаясь. Приятно было ответить Скарамучче той же картой.       Скарамучча глубоко вздохнул, дрожь проскальзывала даже на выдохе. Сглотнув, он постарался собраться с силами:       — Пожалуйста, — он снова отвёл взгляд в сторону, щёки покраснели сильнее; ему было чертовски тяжело произносить каждую букву, смущение придавало им ещё больше тяжести. — Возьми меня.       — Нет, малыш, так не пойдёт, — Кадзуха вновь подошёл к Скарамучче и аккуратно взял его за подбородок, вынуждая смотреть себе прямо в глаза. — Сегодня ты показал, что можешь быть честным. Скажи мне это прямо в глаза, давай, смелее.       — Я… — Скарамучча смотрел в любимые алые омуты, не сдерживая тяжелого выдоха. Он видел, насколько сильно Кадзуха хочет его в ответ: какими расширенными были его зрачки; видел, каким особенным был его взгляд, каким голодным. Откровенная, всепожирающая похоть. Видел, как ему хотелось перевести внимание чуть ниже, прямо на губы; как его тянуло к ним. Это заводило еще сильнее, подпаливая последние остатки терпения, возводя желания до каких-то нереальных пределов. — Я хочу тебя, — он сказал тихо. — Хочу почувствовать тебя внутри, Кадзу, пожалуйста. Хочу тебя во всех возможных смыслах…       Кадзуха мысленно усмехнулся. Когда дело касалось удовольствия и ласки — Куникудзуши становился таким покладистым и послушным. Таким жадным.       — Умница, разве это было так сложно? — Кадзуха ласково улыбнулся, нежно целуя Скарамуччу в лоб. — Сейчас вернусь, подожди минутку, — он вышел с кухни, ненадолго оставляя Скарамуччу наедине. Темноволосый сразу же потянулся к стакану с водой, как к спасению, тяжело выдыхая. Вода казалось такой холодной на фоне всех его разгоряченных чувств, чертовски разгоряченного тела.       Как только Кадзуха объявился — он убрал стакан обратно на стойку.       Не успел Скарамучча даже выдохнуть — его губы были пойманы в ловушку почти мгновенно, а из груди сорвался тяжёлый стон; Кадзуха прижал парня к себе, втискивая своё колено между оголённых ног, руками уделяя всё своё внимание прекрасным бёдрам, так вкусно сдавленных ремешками. Он запустил язык в рот Скарамуччи, желая вновь отведать столь полюбившийся вкус, насладиться каждой частичкой его существа, каждым стоном удовольствия. Почувствовав, как сильно задрожали ноги Скарамуччи — Кадзуха сжал его талию, помогая удержаться, улыбаясь в поцелуй. Он чувствовал жар чужого тела даже через ткань брюк.       Он ведь говорил, что отыграется? Так вот, более не сдерживать себя — часть этой сладкой мести. Он копил в себе эти чувства так долго: каждое подтрунивание, каждая игра, флирт, дразнилки; тот чёртов поцелуй в машине, когда Скара оставил его нуждающимся, та фотография, эта чёртова портупея — копил абсолютно всё. И всё это прямо сейчас отразится на чьей-то вредной заднице, потому что во время первого раза он держал себя в руках с достоинством.       — Такой вкусный. Не думаю, что когда-нибудь смогу насытиться, — Кадзуха прошептал, прервав поцелуй, засматриваясь на запыханного и слегка растрепанного Скарамуччу.       — К-Кадзуха, блять, т-ты…       — Я?       Молчание, сопровождаемое лишь тяжёлым дыханием.       Кадзуха поймал себя на мысли, что он просто прекрасно постарался. Котёнок даже фразу до конца закончить не смог. Скарамучча прямо сейчас был чистым комочком желания и похоти; но даже вместе с тем — все равно проглядывалась вот эта его ворчливая вредная суть. Глаза горели от нужды, но в то же время так холодно прожигали, а брови хмурились; лицо как бы говорило: «поторопись уже, не заставляй меня ждать»       Этим взглядом Скарамучча перечеркнул всё свое былое послушание, но Кадзухе он определённо нравился; хотелось увидеть, как экспрессия этих холодных глаз будет меняться от действия к действию. Такой покладистый, если нужно, но вместе с тем — такой нетерпеливый. Не до конца прирученный.       Кадзуха резко развернул Скарамуччу, перегибая его через кухонную стойку; темноволосый рефлекторно обхватил края руками, как будто боясь упасть. Он почувствовал, как Кадзуха прижался к нему сзади, чувствовал его твёрдый член через ткань брюк, вжимающийся именно туда, где его ждали больше всего. Только Скарамучча обернулся, чтобы бросить еще один недовольный взгляд — тут же сглотнул, забывая, как дышать; беловолосый сразу же поймал его, устанавливая зрительный контакт. Чёрт, на него никто никогда не смотрел так, как Кадзуха. Никогда так нежно, как он; никогда так по-особенному страстно, как он. Это было чем-то за гранью.       Это была опасная похоть, дорвавшаяся, вместе с тем полная любви и обожания. Алые глаза не скрывали своих дальнейший намерений, обжигая точно так же, как и той ночью в машине.       Чёрт-чёрт-чёрт.       Так и говорил взглядом: «ты первый начал»       Скарамучча отвернулся, понимая, что не выдержит на себе жара этих алых глаз; этот взгляд уже пробирался куда-то внутрь, распаляя и его желание сильнее. Как горящая спичка и керосин.       — Какой прекрасный вид, Куни, — Кадзуха произнёс томно, наслаждаясь каждым изгибом столь обожаемого тела. Он провел ноготками от лопаток до поясницы, наслаждаясь тем, как Скарамучча выгибал спину в ответ на его ласку; совсем по-кошачьи. Сам же тянулся к его рукам.       — П-Просто поторопись уже…       — Тссс, котёнок. Сейчас мы играем по моим правилам, — Кадзуха отошёл, взяв в руки лубрикант, наливая жидкость на ладонь. — После всех твоих маленьких игр, всех твоих маленьких шалостей, всей твоей вредности - я обязан хоть немного отыграться.       — Ты смущал меня в разы больше. О-Отыгрываться за что? Т-ты просто ищешь повод, придур… — в него аккуратно проник один палец, сбивая с фразы; Скарамучча прикрыл рот рукой, сдерживая тихий стон. В ответ на такую наглость другая рука Кадзухи завела его руки за спину, сжимая и сдавливая на запястьях. — М-ммм, ч-чёрт, какой же ты…       — Никаких рук, Куни. Я хочу слышать каждый твой голодный стон.       Кадзуха объединил два в одном: желание подразнить и желание растянуть его перед тем, как перейти к делу. Но он делал это так неспешно, так медленно сладко, что это буквально превращалось в пытку. Нарочно не задевая той самой чувствительной точки Скарамуччи, вынуждая тлеть от желания большего.       — Ты так жадно сжимаешь его. Уже в разы легче после первого раза, малыш? — Кадзуха спросил с лёгкой улыбкой, наслаждаясь каждой заминкой в голосе Скарамуччи, различая каждую нотку желания; его тембр голоса казался таким собранным, но внутри он сгорал точно так же, как и Скарамучча в его руках. Один вид выгибающегося парня, мучающегося от желания, сводил с ума: его растрепанные тёмно-синие локоны, тяжёлое дыхание, срывающееся на тихие, такие нежные стоны, умоляющие о большем; портупея, вид его сочной задницы, так туго сжимающей всего один палец, который имел его с таким пошлым хлюпаньем.       Чёрт возьми, это разрушало любой самоконтроль, прогоняло любые мысли о мести, оставляя лишь одно единственное желание: отыметь его до беспамятства, до жалкого скулежа удовольствия, из раза в раз окуная в чистое блаженство каждым своим сильным толчком.       Кадзуха добавил второй палец, замечая, как дрожь прошлась по чужой спине, а сам Скарамучча слегка задержал дыхание; он лёг щекой на стойку, тяжело сглатывая. Как только он более-менее привык, а мышцы слегка расслабились — сладкая пытка возобновилась; пальцы снова имели его неспешно, делая приятно, но не стимулируя так, как хотелось бы прямо сейчас со всем этим давящим возбуждением.       Ему так хотелось высказать беловолосому засранцу пару ласковых, но он сдерживался, потому что понимал, что тогда эта пытка точно затянется. Ему до безумия хотелось почувствовать член Кадзухи внутри вместо этих чёртовых пальцев.       — Такой хороший мальчик. Совсем скоро ты получишь то, что хочешь, — Кадзуха слегка усмехнулся, почувствовав, как Скарамучча сжался вокруг его пальцев сильнее. — Тебе так нравится, когда я хвалю тебя? Как мило, Куни.       Руки Скарамуччи сжались в дрожащие кулаки, на что Кадзуха лишь улыбнулся, замечая вот это еще одно маленькое подтверждение его слов. Он ласково погладил скованные запястья большим пальцем, не ослабляя хватки. Ему не нужно было видеть лица, чтобы понять чувства Скарамуччи: тело выдавало их с головой.       — Или, может, мне поиграться с тобой еще немного? Поверь, мне хватит терпения.       — Н-Нет…       — Плохо слышу, Куни.       Какой же он. Блять. Скарамучча определённо это запомнит. Запомнит даже несмотря на отупевший от желания мозг, причём из принципа. Так над его самолюбием не издевался ещё никто. Ещё и в такой манере. Кадзуха определённо отыгрывался за все.       Еще и желание делало его таким слабым, таким податливым для Кадзухи. Скарамучча действительно превращался в послушного мальчика, не в силах противиться своим чувствам и желаниям. Этот прекрасный белокурый лис был его самой главной уязвимостью.       — П-Пожалуйста, я хочу… б-блять, я хочу твой член, Кадзуха.       — Умничка. Такой хороший, такой послушный котёнок, — Кадзуха вытащил пальцы, замечая, как Скарамучча задрожал от предвкушения. Лёгкая ухмылка снова тронула губы; осознание того, что всегда такой нелюдимый, грубый и колкий парень прямо сейчас мечтает о том, чтобы его хорошенько трахнули — погружало в дебри похоти сильнее. Ему хотелось поиграться еще, хотелось подразнить подольше — но Скарамучча заслужил свою награду, держа свой грязный рот на замке. Кадзуха прекрасно понимал, как ему, наверное, тяжело было просто молчать.       Он отпустил руки Скарамуччи, снимая с себя ремень и расстегивая ширинку. Кадзуха чувствовал, как и его дыхание утяжелилось от предвкушения, ведь пытка была обоюдной; ему точно так же хотелось погрузиться в жар любимого тела всё это время.       Направив член ко входу, Кадзуха аккуратно ввёл головку, тяжело выдыхая от уже дурманящего жара. Скарамучча закусил губу, трясясь сильнее и чувствуя, как его растягивает то, что он так страстно желал все это время; стенки жгло от лёгкой боли, но после пальцев он чувствовал себя таким чертовски наполненным, что перекрывало весь дискомфорт; а ведь Кадзуха ещё даже не вошёл наполовину. Довольные стоны уже полились рекой, радуя слух Кадзухи.       — Очаровательно, — тихо сорвалось с его губ. — Не думал, что доведу тебя до такой крайности, причём снова. Ты такой чувствительный, такой жаждущий, — Кадзуха входил все глубже и глубже, наслаждаясь каждым сопутствующим стоном с довольной улыбкой, чувствуя, как и сам плавится от всех кружащих голову ощущений. — Вот так, умница, возьми его полностью, — Скарамучча снова сжался, заставляя Кадзуху тяжело выдохнуть. — Хах… хороший мальчик.       Чёрт, как же хорошо, как приятно. Сам факт наполненности превращал его в тряпку, ещё и его слова, похвала, добивали окончательно; Кадзуха растягивал его просто идеально, заставляя дрожать от удовольствия, вонзая ногти в кухонную тумбу.       Первый толчок выбил из груди громкий и очень пошлый стон, экстаз сразу же пробежался по венам в виде электрического тока, ударяя прямо в голову; он был таким чувствительным, сходил с ума просто от того, что член Кадзухи был внутри. Этот резкий толчок был настолько приятным, настолько ошеломляющим, что он был готов кончить только от него, даже не прикасаясь к себе.       Кадзуха схватил его за плечи, вынуждая приподняться; как только темноволосый упёрся дрожащими руками в стол — Кадзуха взял его рукой за подбородок, приподнимая голову, вынуждая выгнуться и смотреть себе прямо в глаза снизу вверх. Ещё один сильный толчок, Скарамучча громко застонал, закусывая губу от удовольствия и утопая в поглощающих всё его нутро алых омутах. Зрительный контакт прямо сейчас возводил эту пошлость в абсолют.       — Смотри прямо на меня, Куни. Позволь мне насладиться твоим экстазом, я хочу видеть всё. Каждую эмоцию, каждую искорку.       Ещё один сильный толчок. Скарамучча еле сдерживал желание прикрыть глаза от удовольствия. Толчок. Кадзуха буквально выбивал из него кислород. Толчок. Каждую осознанную мысль, превращая в нечто бесформенное, сгорающее от блаженства.       Пойманный в ловушку что физически, что ментально.       — Чёрт, Дзуши, я говорил тебе, как в тебе хорошо? — толчки становились всё сильнее, ритмичнее, выбивая все новые и новые стоны, лаская слух Кадзухи; он видел, как красиво туманилась синева, как его глаза закатывались от удовольствия, полные любви. — Такой тугой, сводящий с ума, вот так жадно принимающий мой член, как послушный хороший мальчик.       — А-Ах, К-Кадзуха… — в голове больше не существовало других слов. Только одно единственное имя, которое он повторял как мантру под звуки пошлых шлепков. Не отрывая своего взгляда от чужих глаз, которые смотрели на него с особым наслаждением, удовольствием, так же не отрываясь ни на секунду. Рука Кадзухи легла на его шею, слегка её сжимая.       Толчок.       — К-Кадзуха, м-мх…       — Умничка, постони моё имя еще.       Толчок.       — К-Кадзу… А-Ах, Кадзуха…       Толчок.       Кадзуха перевёл взгляд ниже, наслаждаясь зрелищем: его член скользил вперёд-назад, погружаясь в тугую задницу Скарамуччи: весь такой скользкий, покрасневший. Нарочно задевающий то самое чувствительное местечко внутри каждым грубым движением.       — Кадз… Кадзуха…       — Мой покладистый хороший мальчик, с таким большим удовольствием позволяющий трахать свою узенькую жадную дырочку.       Скарамучча кончил с громким стоном, даже не прикоснувшись к себе. ㅤ

━─━────༺༻────━─━

      Он не разговаривал с Кадзухой почти всю дорогу, молча смотря в боковое окно, раздражённо сложив руки на груди. Откровенно дулся.       Сказать, что Скарамучча был смущён — ничего не сказать. Все его былые эмоции, все былое смущение от поцелуев, фраз, подколов — вообще ничего не стоили, покоясь где-то на верхушке айсберга. Прямо сейчас была квинтэссенция смущения, причём настолько сильного, что он был готов задушить себя своими же собственными руками, лишь бы его не чувствовать.       Кадзуха же безмятежно улыбался, постукивая по рулю пальцами в такт музыке с какой-то случайной радиостанции. Он перевёл все своё внимание на Скарамуччу, когда они встали на светофоре, улыбаясь так ярко, так счастливо, со стороны напоминая самое настоящее утреннее солнышко. На небе была определенно подделка, настоящее было именно здесь, за рулём.       Ага, и именно оно отымело его вот так.       Сначала нежно, как принцессу, а после — как последнюю шлюху. Причём Скарамучча так ему и сказал перед выездом, на что Кадзуха лишь рассмеялся, нежно целуя его в хмурый лоб.       — Сушеных персиков хочешь? — Кадзуха спросил умиротворённо, не отвлекаясь от дороги.       — Нет.