Кофейная горечь

      — Мне кажется, официантка на меня засматривается.       — Вот именно, тебе кажется. Это из-за твоей футболки, принт максимально дебильный. Говорю честно, причём как твой лучший друг. Сладенько облизывать твой зад я бы точно не стал, — Скарамучча даже еще раз бросил взгляд на его футболку, отвлекаясь от еды. Его глаза слегка прищурились, когда он снова пробежался по принту: «Snezhnaya's Greatest Love Machine». — Господи, пиздец.       Ну всё, сцепились жаба с гадюкой.       — Так дебильный или пиздец?       Скарамучча смотрел на него уже молча, застывая со сжатым между деревянными палочками кусочком угря. Он очень надеялся продемонстрировать взглядом всё, что думает; брови показательно свелись к переносице. Тарталья лишь улыбался ему с присущим озорством, выжидающе смотря в глаза. Хэйдзо, Горо и Кадзуха так же, как и раньше, молча наслаждались шоу, спокойно кушая.       — Представь все самое худшее, что есть в мире. Вот это оно, — Скарамучча произнёс колко, тыкая палочками в сторону его футболки.       — Значит, у тебя и этого принта так много общего.       Хэйдзо хихикнул, прикрывая рот сжатой в кулак рукой. Он действительно был большим фанатом этих двоих, его буквально выносила их динамика. То, что они дружили в принципе, причём еще и были именно лучшими друзьями - тем более. Он соглашался на все посиделки с ними именно ради вот этих великолепных споров и пререкательств, причём ему тоже безумно хотелось в них поучаствовать.       — Хах, засчитано, — Скарамучча слегка ухмыльнулся. — Но, в отличии от некоторых, у меня хотя бы есть чувство вкуса. Это прекрасно помогает сгладить мою гадкую суть. А у тебя нет даже этого, понимаешь? Так грустно.       — А как же твоя шляпа? Это ты называешь чувством вкуса? — Тарталья тоже уже слегка ухмылялся, замечая, как Скарамучча превращается в готовящегося убивать кота прямо на глазах: распушившегося, показательно оголяющего когти и вот-вот готовящегося зарычать.       Буквально посягательство на святое.       — Что. Не так. С моей. Охуительной. Шляпой? — темноволосый холодно спросил, для каждого слова выдерживая лёгкую паузу; он повернулся в сторону Тартальи уже всем корпусом, окончательно отвлекаясь от еды. Кадзуха же с любопытством выглядывал из-за плеча Скарамуччи, жуя рис; взгляд алых глаз на секундочку упал на ту самую татуировку на шее. Кхм. Жевал уже медленнее, нейроны мозга на секунду перестали работать; тихий вздох сорвался с губ. Быстро взяв эмоции под контроль, Кадзуха снова перевёл все свое внимание на забавное пререкание этих двоих. Ворчащий и колкий Скарамучча казался ему таким очаровательным, таким милым; Тарталья выводил его на эмоции так легко.       Честно? За этим столом определенно творилось что-то не то.       Обсуждение криминалистики, а после - еды и макияжа; грязный стендап двух лучших друзей-придурков (причём один из них - сын Сёгуна), которым наслаждался, так-то, весьма известный детектив. Сын влиятельнейшей женщины страны, пытающийся нормально покушать, не заглядываясь на столь манящую татуировку на чужой шее, сдерживая желание снова запустить руку к любимым бёдрам. Тоже изредка усмехающийся, кстати, но так незаметно, что никто не видел.       И Горо. Самый нормальный, самый замечательный член этой разношерстной компании. Вестник здравомыслия, аккуратно скрашивающий общую картину своей адекватностью.       — Это же казан. Зонтик. Тарелка для супа. Грибная шляпка, — озорная улыбка даже не думала исчезать с лица рыжеволосого, что бесило Скарамуччу еще больше. Он молча выслушивал Тарталью, кивая после каждого вкинутого им сравнения, не сдерживая уже убивающей улыбки. А ведь ещё давненько, только-только после покупки этой великолепной шляпы, Тарталья её так расхваливал; зря Скарамучча не обратил внимание на подобранные им метафоры тогда. Видимо, у них было разное понятие прекрасного; Тарталья изначально рассматривал её как-то по-другому, точно не как шляпу. — Знаешь, еще похожа на ту херню, которую используют, чтобы скатываться с горок зимой. Как она называется, блин, не помню…       Вот же рыжеволосое быдло! Не понимает всей прелести этого прекрасного аксессуара, ну просто…       — Ледянка, — Кадзуха снова помог дополнить, кушая дальше. И вот именно с этого момента глаз Скарамуччи нервно задёргался.       — Ой, спасибо, Кадзуха!       — Ага, спасибо, Кадзуха, — Скарамучча даже обернулся в его сторону, чтобы эту самую «благодарность» получше выразить.       Кадзуха тоже слегка повернулся, нежно улыбаясь Скарамучче в ответ на его признательность. Признательность с ноткой сарказма, который Кадзуха прекрасно уловил в чужом тоне, но сделал вид, что нет. Сарказм, в который Скарамучча вложил эмоции не только насчёт его поправки, но и насчёт игры с бёдрами, Кадзуха был уверен. Его тембр был особенным, характерно недовольным; как в моменты, когда он лидировал в их маленьких играх.       Такой очаровательный       И тишина. Скарамучча снова сел нормально, возвращаясь к еде и чаю. Хэйдзо внезапно посмотрел по сторонам, аккуратно проверяя, нет ли той самой девушки официантки рядом.       — Дело не в майке. Уверен, что это симпатия, — Хэйдзо тихо произнёс, смотря Тарталье в глаза.       — Определенно симпатия, она глаз с тебя не сводит, — Горо улыбнулся, подтверждая слова друга.       Вот же клуб поддержки! Из-за них Тарталья точно зазнается и жизни нормальной не даст. Уже не даёт.       — Слышал, злой гремлин?       Скарамучча драматично вздохнул. Ага, вот об этом и речь. Такой вроде бы взрослый лоб уже, а стоит дать немного внимания, поддержать его сторону в спорах хоть раз - опять же, зазнается, как ребёнок, ну честное слово. Кто кому ещё родитель.       — Умри в муках, — Скарамучча произнёс уже спокойно, более не желая подкармливать Тарталью своей ворчливой реакцией, ведь ему это доставляло удовольствие; конечно Скарамучча знал. — Она просто ещё не заметила, я уверен. Заметит - вся симпатия моментально сдуется. И вообще, я бы посмотрел на реакцию твоей мамы, если бы она увидела вот это убожество.       — Она мне её и подарила, Мучча, — Тарталья не сдержал смешка, понимая, что прямо сейчас Скара сам же загнал себя в тупик; раскрывать эту деталь Тарталья сам не собирался. — Передам ей твои слова обязательно. Слово в слово. Особенно про убожество.       Блять. А вот этого не надо.       Скарамучча снова застыл. Мама Аякса была для него семьёй, отчасти. Человеком, что заботился о нём в далеком детстве; человеком, что никогда не забывал о нём, постоянно передавая привет почти во всех разговорах с Тартальей. Человеком, что продолжал интересоваться его жизнью, его успехами, здоровьем…       — Классная майка, забудь всё, что я сказал, — Скарамучча прекрасно понимал, как это выглядит; понимал, как это звучит. Как очевиднейший позорный проигрыш. Щёки слегка покраснели, сам он прикрыл глаза рукой, недовольно, но слегка смущённо вздыхая.       Тарталья, не сдержавшись, рассмеялся, заражая смехом и Горо с Хэйдзо. Он потрепал Скарамуччу по голове, почти моментально превращая его в лохматое синеволосое нечто. Кадзуха тоже не сдержал улыбки, замечая, как мило покраснели любимые щёки, каким милым он был в принципе. Во всех своих проявлениях.       Вопрос снова всплыл в его голове, как и тогда, на их первых посиделках в ресторане: ну как он мог не влюбиться? Не влюбиться вот в это чудо?       Отойдя от смущения, Скарамучча вернулся к чаепитию. Тарталья, Хэйдзо и Горо принялись обсуждать признаки симпатии, где Хэйдзо опирался на общий язык тела, а Горо - на глаза и химию, что в них таилась. Кадзуха тоже изредка что-то добавлял, внося своё уникальное видение. Честно, Скарамучча уже даже не слушал; он выкрутил голоса всех ребят на минимум, кроме Кадзухи. Всё, к чему он был внимателен - так это к общей обстановке за столом, внимательно следя за степенью отвлеченности троицы.       Когда разговор перетёк уже в активное обсуждение, Скарамучча взял чашечку с чаем в одну руку, пряча за ней лёгкую ухмылку. Идеальный момент. Даже если Кадзуха посыпется, даже если не справится с контролем эмоций и подставит его - Скарамучче плевать. Ему было принципиально важно выйти победителем; даже если это грозило превратить все его будущие смены в ад с очередными подколами Тартальи. Вот так наглеть и оставаться безнаказанным из раза в раз он больше Кадзухе позволить не мог.       Его ладонь робко легла на ногу Кадзухи, не предпринимая более никаких действий; намеренно создавая ложное впечатление лёгкой нерешительности и смущенности. Скарамучча почувствовал, как нога Кадзухи слегка вздрогнула даже от такого скромного жеста, а сам он сжал палочки для еды чуть крепче, спокойно продолжая разговор дальше. Тон даже на капельку не просел, продолжая быть всё таким же ровным, мелодичным и спокойным.       Как обычно, будто ничего и не было. Будто ничего такого не происходило. Скарамуччу это так искренне забавляло, ведь он догадывался, что творится в мыслях Кадзухи прямо сейчас; где-то там, за его стеклянной маской. То, как он вот так показательно вздрогнул - выдало его с головой. То, насколько он, все-таки, уязвим.       Вот так дразнить Скарамуччу, олицетворение злопамятности, было немного опрометчиво. Потому что если Кадзуха действовал аккуратно, соблюдая хоть какие-то, но рамки, то Скарамучча - нет. Темноволосый перешёл в маленькое наступление именно в тот момент, когда Кадзуха начал говорить:       — Симпатию очень легко спутать с обычной вежливостью, — Кадзуха умиротворенно произнёс, прекрасно чувствуя, как два шаловливых пальчика неспешно вышагивают по его ноге, всё выше и выше, от колена к бедру. Мысленно он трещал по швам, прекрасно понимая, до чего именно Скарамучча так неспешно добирался, каждым своим лёгким прикосновением слегка обжигая, ударяя током, пробивая на лёгкую дрожь. Всё вместе и сразу. Засранец. Кадзуха ведь не дразнился вот так, щадя его, соблюдая черту. А вот для котёнка этой черты не было; лишь брошенный Кадзухой вызов. И играл он грязно. Откровенно мухлюя. — Особенно это касается обслуживающего персонала. Думаю, нужно быть чуть аккуратнее с выводами.       И вот этот его мухлёж уже превращал мозг Кадзухи в кашу. Ещё и этот его лёгкий маникюр, что каждое прикосновение напоминал о себе, словно небольшие кошачьи коготки. Ах, вот бы они прямо сейчас впивались ему в спину, словно за единственную спасительную ниточку, что держала его между остатками здравомыслия, и уже бессознательным экстазом от каждого глубокого толчка…       Ох       Чёрт. Его мысли уже уходили не в ту стезю, определенно не в ту.       — Тут с Кадзухой, конечно, тяжело поспорить. Особенно учитывая то, что он через весь этот путь прошёл самостоятельно, — Хэйдзо подметил, слегка ехидно улыбаясь Кадзухе, на что беловолосый мягко улыбнулся ему в ответ, никак не комментируя очевидный намёк на его любимого шаловливого бариста. Бариста, чьи пальчики уже потихонечку приближались к его ширинке, убивая изнутри, прямо за его умиротворённым фасадом.       — Ой, поверь, — Тарталья махнул рукой, вклиниваясь, — со Скарой в этом плане всё просто: ты ему либо нравишься, либо нет. Ты точно не спутаешь вежливость с симпатией, ха-ха. Чаще всего он в принципе будет смотреть на тебя, как на насекомое.       — Как на червя, если точнее, — Скарамучча добавил, умиротворенно делая глоточек чая. Его пальцы добрались до заветной цели, и он видел боковым зрением, как Кадзуха посмотрел на него. Посмотрел в контексте разговора, обращая на него внимание, как на собеседника; не как на засранца, что положил ладонь на его ширинку уже в наглую. Он не мог себе позволить такого взгляда, такой роскоши; дьявольское хихиканье наполнило голову Скарамуччи. О, эти бедные, столь жаждущие алые глаза; глаза хитрого лиса, получившего расплату. Причём Скарамучча тоже начинал стремительно плавиться, чувствуя жар через ткань его брюк и прекрасно ощущая пальцами характерную твёрдость, говорящую о чужом возбуждении. Хах, так легко.       — И откуда у тебя постоянные клиенты, до сих пор загадка, — Тарталья усмехнулся, трубочкой перемешивая лёд в своем напитке.       — Скарамучча красивый, — Кадзуха внезапно произнёс, укладывая локти на стол и переплетая пальцы рук, чтобы уложить на них подбородок. — Очень красивый, тяжело не обратить внимания. Просто великолепный, — Кадзуха контролировал каждый вдох и выдох, чувствуя, как шаловливая ладошка принялась игриво поглаживать его промежность, посылая по всему телу волны тягучего возбуждения. Всё тело налилось желанием, а бёдра так и хотели толкнуться навстречу чужой ладони, так нуждаясь в ласке, в уже прямой стимуляции. Но он держал себя в руках. Держал лицо.       Даже когда рука Скарамуччи слегка дрогнула от его комплимента - он сдержал так и желающую сорваться игривую ухмылку и лёгкий смешок с нотками умиления. Котёнок оставался котёнком, стоило дать ему хоть немного ласки.       Ах, Кадзуха только сейчас заметил: Скарамучча закинул ногу на ногу? Беловолосый аккуратно бросил взгляд на чашку его чая, замечая, как мало напитка в ней осталось. Как показательно, обычно он пил в разы медленнее. Котёнок определенно мучил их обоих. Интересно, насколько сильно он мокрый прямо сейчас, потому что его хватка была определенно жадной, жаждущей…       Чёрт-чёрт-чёрт, мысли снова шли не в то русло. В голове всплыли воспоминания об их близости, только добивая: жар любимого тела; то, как оно прекрасно за всеми этими слоями одежды; то, какой он тугой, какой чертовски горячий; стонущий так красиво, так сладко, произнося его имя, словно единственное известное слово…       Теперь, когда они так сблизились; когда Кадзуха знал почти каждую его сторону, каким он был в его ласковых руках - сдерживаться было намного сложнее. Каждая часть существа нуждалась в Скарамучче, хотела его. Во всех возможных смыслах.       Кадзуха, вооружившись лопатой, закапывал сам себя. Причём осознано, не находя в себе желания и сил сопротивляться столь сладостным образам и воспоминаниям. Рука, всего лишь рука, играющаяся с ним, довела до такого. Как хорошо, что он не ел прямо сейчас - велик риск подавиться. Его внутреннее «я» дрожало, заворачиваясь в тугой узел, в то время как лицо оставалось собранным и спокойным. Сюр.       Скарамучча, кстати, тоже чувствовал нечто подобное. Такое интимное прикосновение и реакция Кадзухи тоже пробила на воспоминания; не сдержавшись, он сжал его промежность сильнее, в каком-то противоречивом желании ощутить его сильнее в своих руках.       Бедный Кадзуха, такой ответочки он точно не заслужил. Ладно, может, и заслужил, ведь он первый начал. Но это же так жестоко, как так можно вообще? Скарамучча ведь прекрасно знал и понимал, насколько Кадзуха без ума от него, пользуясь этим вот в таком подлом ключе. На ужине, среди друзей. И все еще неважно, что Кадзуха начал первым.       — Здесь я согласен, — Тарталья улыбнулся, причём снова так по-родительски. Интересно, как быстро бы изменился его взгляд, стоило ему узнать, как жестоко его темноволосый отпрыск обращался со своим новоиспеченным парнем. — Я больше переживаю, что он убьёт кого-нибудь в будущем.       Фактически, да, Скарамучча мог бы. Того раздражающего парня, например, который преследовал его раньше на сменах, подкатывая в наглую. Ещё и обжёгся из-за него. Благо, больше он в кафе не объявлялся, что неимоверно радовало. Интересно, почему?       А беловолосая причина сидела рядышком. Надувшаяся, слегка обиженная и так сильно тлеющая от желания.       Причина, которую Скарамучча так жестоко изводил, переходя ко все более грубым и откровенным ласкам, наслаждаясь тем, как легко он смог его возбудить. Кадзуха был таким твёрдым, таким нуждающимся. Просто великолепно.       Хэйдзо, услышав от Тартальи последнее дополнение к фразе, снова перевёл на этих двоих всё своё внимание (вынуждая Скарамуччу замедлиться), прекрасно понимая, что будет дальше. Он даже не обратил внимание на официанта, который принёс им десерты.       Скарамучча, как и Кадзуха ранее, сжалился над ним, аккуратно убирая руку, чтобы не вызвать лишний подозрений. Кадзуха был одновременно и неимоверно благодарен, и так сильно расстроен. Ему нужен был Скарамучча, его руки, весь он, без остатка. Так сильно нужен, буквально необходим, но они здесь, за этим чёртовым столом, играющие друг с другом в эту дурацкую игру.       Придвинув тарелку с суфле из тёмного шоколада, Скарамучча бросил на десерт быстрый изучающий взгляд; спустя пару секунд он недовольно поморщился, уже заранее представляя отвратительный приторный вкус. Не очень хотелось пробовать эту сладкую бомбу, гастрономическое извращение, и ещё куча характерных нелицеприятных метафор; горький шоколад, судя по всему, был только в названии. Всё его недовольство сразу же перекочевало в ответочку Тарталье:       — Какой же ты сегодня болтливый, давно в колени не прилетало? — посмотрев на Тарталью, он слегка прищурился. — Раз я как-то тебя терплю пятнадцать лет, то и с чужим вниманием тоже как-нибудь справлюсь, — он посмотрел уже на Горо и Хэйдзо, слегка хмурясь. — Вы его разбаловали вниманием, а мне теперь страдать.       Услышав неловкий смешок Горо и какой-то подкол от Хэйдзо - он раздраженно ковырялся ложкой в десерте, более не вступая в разговор; все его мысли были забиты Кадзухой. Он успел заметить. Успел заметить эту пошлую дымку в алых глазах, когда бросил на него взгляд ненароком.       Как он вообще мог думать о чем-либо еще после этого?       Только он понимал, что таит в себе этот взгляд; этот особый оттенок алого, и Кадзуха знал это, специально вступая в зрительной контакт на мгновенье. Такая непримечательная, едва заметная перемена для тех, кто никогда этого взгляда не видел. Но для Скарамуччи он значил слишком много, говорил так много. Влиял напрямую.       Кадзуха чертовски хотел его, пожирая глазами. Нарочно не скрывая всех этих желаний для него, всё завуалировав в одном лишь взгляде. ㅤ

━─━────༺༻────━─━

      После оплаты счёта и прощания (Тарталья снова скинул Скарамуччу в руки Кадзухи) с несколько неловкими для Скарамуччи объятьями с Горо и Хэйдзо - парочка осталась наедине, всё еще стоя у двери ресторана. Прохладный ветер перебирал их волосы, слегка остужая распаленные умы. Кадзуха громко выдохнул, смотря на небо, а после и вовсе прикрыл глаза; причём выдохнул так тяжело, так грузно - будто держал его в груди весь вечер. Скарамучча сразу же понял причину. Не будто. Действительно держал.       Справедливости ради - сам виноват.       — М… Не хочешь погулять немного? — Скарамучча спросил, пряча руки в карманах куртки, не давая им окончательно замёрзнуть. Позвал погулять, потому что ему просто необходимо задать Кадзухе парочку важных вопросов, может, хорошенько на него наворчать; иначе он сегодня точно не уснёт.       Эта тема была приоритетнее любых игр, любых дразнилок.       — Да, котёнок, буду рад, — Кадзуха ответил тихо, уже открывая глаза, чтобы взглянуть на Скарамуччу. — Ох, я вижу, ты снова замёрз. Пойдем в машину? Там и решим, куда поедем.       Почему его взгляд был таким серьёзным? С теми же пылающими сдержанными нотками. Скарамучча слегка смутился, понимая, что эти алые глаза снова пробираются куда-то внутрь, задевая по пути его самые чувствительные точки. Кадзуха сдерживался, Скарамучча осознал: это было видно, чувствовалось даже в тоне. Глаза прекрасно показывали, что Кадзуха хотел с ним сделать после вот таких его хитрых и наглых игр. Маска слетела с его лица, более не скрывая истинных чувств.       Но Кадзуха продолжал держать себя в руках, как и тогда, за столом. Здесь не было никого, кто мог бы помешать им, чья реакция была бы излишней. Здесь был лишь Скарамучча и вся безграничная любовь Кадзухи к нему, которая и была тем самым очень важным сдерживающим фактором. Он не мог прикоснуться к нему и пальцем, не почувствовав, не заметив ответного желания. Не получив согласия.       Чёрт, ну как же Скарамучче хотелось надавить; как хотелось сломать этот хрупкий барьер. Хотелось убедиться, что именно он вышел из этой игры победителем, превратив Кадзуху в чистый комок желания. Чистый комок нужды. Одна лишь мысль об этом так тешила его эго, так искушала. А ведь надавить надо совсем немного, барьер был так хрупок.       Слегка улыбнувшись своим мыслям, Скарамучча взял Кадзуху за руку (причём не постеснявшись, ведь все мысли были заполнены лукавством), делая первый показательный шаг в сторону парковки. Почувствовав, что Кадзуха последовал за ним, Скарамучча ускорил шаг, взглядом выискивая нужную машину. Он чувствовал, как бережно, как аккуратно Кадзуха сжимал его ладонь, периодически ласково поглаживая его пальцы своими. Так робко. И все это в противопоставлении недавнему откровенно хищному и голодному взгляду, который, Скарамучча был уверен, все ещё никуда не исчез.       Блин, ну как же это мило. Ну почему. Почему он вот такой? Словами не описать, как это било прямо в сердце: Кадзуха был таким удивительным, таким милым, ну просто очаровательным. Его пушистым чудом.       Чёрт, теперь даже играть с чужим терпением хотелось не так сильно; Кадзуха ведь так старательно держался. В голове Скарамуччи пререкалось два голоса: совесть, как олицетворение светлой стороны, и хитрость, дерзость - олицетворение противоположной, причём явно доминирующей.       Усевшись в машину, оба неловко смотрели по сторонам. Скарамучча игрался пальцами с цепочками ремня на бедре, закинув ногу на ногу, наполняя салон тихим позвякиванием, а Кадзуха стучал пальцами по рулю, всеми силами стараясь не смотреть на любимые ножки. Оба создавали тихую мелодию: немного хаотичную, но несущую в себе там много чувств, так много невысказанных слов и эмоций. Ещё один тяжёлый вздох сорвался с губ Кадзухи.       — Вот так дразниться, зная, как я по тебе соскучился…       Скарамучча повернулся к Кадзухе и вопросительно приподнял бровь, причём в жесте лёгкого недоверия (и лёгкого удивления) к его словам. Кадзухе хватило наглости преподнести это вот так? После того, как он сам же первый и начал? Скарамучча тут мучался от моральной дилеммы, вспоминая о существовании совести, а этот наглец…       Нет, никакой пощады.       — Хах, вот как. Кажется, кто-то совсем обнаглел, — Скарамучча уже не скрывал лёгкой ухмылки, смотря так мило нахмуренному Кадзухе прямо в глаза. Теперь взглядом плавил уже он, топя засранца в своей решительной, такой хитрой синеве. Приблизившись, Скарамучча аккуратно провёл ноготками по его щеке, следя за каждой эмоцией, за каждой переменой. Взгляд Кадзухи медленно прошёлся по всему его лицу, останавливаясь на губах: слегка пухлых, таких сладких; излучающих всю эту лукавость. Беловолосый слегка сглотнул, чувствуя душащую потребность прильнуть к ним.       Ещё один тяжёлый выдох вырвался из его груди; Кадзуха нахмурился сильнее, отрывая взгляд от столь желанных губ. Алые глаза наполнились такой же решительностью и серьезностью, в терпении появилась показательная трещина; его рука снова улеглась на бедро Скарамуччи, сжимая его уже в разы сильнее, чем на ужине. Чем когда-либо в принципе.       — Не сравнивай, малыш, — Кадзуха слегка улыбнулся, смотря Скарамучче прямо в глаза. Установленный ими зрительный контакт был таким напряжённым: лёгкая хитрость против терпения, что уже трескалось по швам. Барьер был действительно так хрупок, а ведь Скарамучча даже не предпринял решительных действий. — Не сравнивай маленькую игру, ласку, с таким наглым нападением. Будь мы не на ужине…       — То что? — Скарамучча уже в открытую ухмылялся. Такой наглец, словами не передать. Водить его по лезвию ножа своими ласками - это, видите ли, не то же самое. Особенно по внутренней стороне бёдра, где он был чувствительнее всего и Кадзуха это прекрасно знал.       — Я бы не стал так сдерживаться, — Кадзуха ответил спокойно. Если бы Скарамучча полез к нему вот так, будь они наедине - он бы точно воспринял это, как сигнал: нужду в близости, нужду в нём. А в данном случае это могло быть просто игривой ответочкой без желания большего, как бы язык тела ни говорил об обратном. Его котёнок действительно отличался мстительностью и злопамятностью, внимательность просто необходима.       — О. Так ты сдерживался?       Скарамучча не мог спровоцировать его напрямую, не мог снова проделать тот же трюк с ширинкой и шаловливыми руками. Чтобы победа была слаще - необходимо было довести Кадзуху до состояния, когда он сам потянется к нему, сам же сломает этот чёртов барьер. Действовать аккуратно, как будто на поверхности, не пересекая водной глади.       — Очевидно, — Кадзуха усмехнулся, игриво проникая ладонью между закинутыми ногами, замечая, как любезно Скарамучча приподнял одну из них, позволяя его руке устроиться между ними поудобнее.       Только вот и Кадзуха прекрасно видел на первый взгляд невинные, но такие очевидные провокации. Ещё одна чёртова игра, будь она неладна. Не просто же так Кадзуха выделялся своей особой проницательностью.       — И что бы ты сделал, не будь ограничивающих факторов? — Скарамучча сдавил бёдрами его руку сильнее, вынуждая хорошенько почувствовать лёгкий жар его кожи через джинсы. Скарамучча закинул крючок в воду, показывая своё лёгкое возбуждение; дрожь, когда Кадзуха даже слегка двигал рукой, чтобы погладить его пальцами или проникнуть чуть глубже. Скарамучча знал, что он заметит.       — М, наверное, снова бы хорошенько поигрался с тобой, — Кадзуха уже нежно улыбнулся Скарамучче, причём в противоречии пошлым мыслям, что прямо сейчас терзали его разум. — Мне так нравится доводить тебя до состояния мольбы, лёгкого помешательства, когда всё твое тело, все твои мысли заполнены желанием. Когда ты невероятно мокрый, жаждущий, — Кадзуха смотрел прямо в глаза Скарамуччи, уже опаляя своим взглядом. — Отступающий от своей гордости, колкости, спеси, тающий прямо в руках. Нежный, чертовски хрупкий. Настоящий.       Скарамучча смотрел на Кадзуху уже молча, слегка покраснев. Нежная улыбка и вот этот его взгляд убивали. Блять. Ну вот как можно быть таким.       Один взгляд. Один чёртов взгляд и он вспомнил эту треклятую сцену на кухне. Слова Кадзухи, то, как он заполнял его, действительно превращая в нечто бесформенное, тающее от удовольствия...       Чёрт.       Теперь у Скарамуччи появилось еще одно жизненное правило: избегать вопросов, на которые Кадзуха может ответить красиво и красноречиво, полностью переворачивая ход игры, смущая уже его. Чёртов репетитор по литературе, который ещё и…       Точно, им ведь нужно поговорить. Снова вся эта атмосфера влияла на его мозг дурманяще, отвлекая от действительно важных вещей. Желание ворчать и возмущаться снова появилось в груди, прекрасно отвлекая от всей этой пошлой дымки.       — Поехали на набережную? — Скарамучча внезапно спросил, ослабляя хватку бёдер вокруг руки Кадзухи. Кадзуха её убирать, кстати, не торопился. Не желал, откровенно говоря. Но пришлось, намёк он понял.       — Конечно, котёнок. Только ненадолго, там ведь холодно, — Кадзуха, выключив освещение в салоне, завёл мотор, снова бросая на Скарамуччу выжидающий взгляд. Темноволосый посмотрел на него вопросительно, а после, сообразив, что именно от него хотят, показательно пристегнулся, ворчливо поглядывая на дотошного водителя. Кадзуха одарил его довольной улыбкой. — Хороший мальчик, ну просто умница.       Хороший мальчик       Бам. Идеальный, наиточнейший выстрел. Намеренный.       Воспоминания снова пробрались в голову Скарамуччи. Чёрт, как же ему было хорошо тогда, как же хотелось ещё. Почувствовать Кадзуху внутри, наслаждаться каждым грубым толчком, смешанным с нежными комплиментами и грязными пошлыми разговорами.       Причём «‎грубость» Кадзухи всегда шла бок о бок с учтивостью, и, что так противоречиво, так, казалось бы, противоположно - нежностью, внимательностью. Каждый грубый толчок бил именно туда, куда нужно, заставляя видеть звёзды, растворяться в удовольствии; каждое откровенно пошлое слово было мягким, сладким, игриво-нежным; его тембр, его голос нивелировал всю эту остроту, всю грязь, всю грубость. Всегда такой внимательный, думающий о нём, вкладывающий все свои чувства. Даже в таких проявлениях.       Такой хороший, замечательный; Скарамучча банально не находил других слов.       И он понимал, осознавал, насколько это горячо, насколько вкусно. Понимал, как сильно ему это нравится. Как ему нравится Кадзуха во всех этих проявлениях, во всём, что он делал...       Доказывая на практике, что Скарамучча действительно нуждался в человеке всё это время. Именно в нём.       Чёрт.       Ну вот он и признался себе. Признался, что ему это понравилось, что он, отчасти, нуждался в чём-то подобном. Пиздец. Из-за засранца и его слов бдительность ослабла моментально.       Ох, а когда Кадзуха был совсем нежен (как в их самый первый раз) - это вообще напоминало объятья облачка; лучик ласкающего солнышка.       Чёрт-чёрт-чёрт.       Скарамучча снова слегка покраснел, не сдерживая лёгкого выдоха. Блять, ну что ж за человек-то такой. Бьет в каждую слабость так точно, будто ненароком, параллельно так невинно и красиво посмеиваясь.       Погружает его во все эти чувства с головой снова и снова. Засранец.