Кофейная горечь

      — Так мило, что ты выбрал именно набережную, — Кадзуха слегка улыбнулся, вновь проникаясь волшебной ночной атмосферой. В первый раз они были здесь, как знакомые, может, даже немного друзья, сплетённые друг с другом нечто большим. Прикрыв глаза, беловолосый глубоко вдохнул, наслаждаясь тихими звуками бьющихся волн и чистым морским воздухом. Безмятежностью. Он молча ожидал, понимая, что у Скарамуччи была определённая веская причина позвать его именно сюда. Котёнок с тяжестью находил в себе силы, смелость уцепиться за него; признать, что ему хочется остаться в его компании подольше, стараясь излучать уверенность, полную самодостаточность. Проявление всё той же его особенной гордости.       Которую, кстати, Скарамучча перебарывал ради него, что говорило о многом. Когда весь такой независимый, ненавидящий других людей кот подходит к тебе сам, чтобы погладиться - это наипоказательнейший жест.       Они молча сидели на лавочке, уже вдали от холодного для сидения парапета. Скарамучча рассматривал звёздное небо, кутаясь во второе пальто Кадзухи. Почему второе? Кадзуха, не желая мириться с безответственностью Скарамуччи, ввёл себе привычку держать в машине второе пальто. Чтобы чья-та вредная забывчивая задница не мёрзла, очевидно. Особенно сегодня, в этом чёртовом укороченном худи, лёгкой куртке (которая осталась на заднем сиденье машины по просьбе Кадзухи) и очевидно тонких джинсах. Холодной осенней ночью.       Скарамучча не был против, даже не пререкался, когда Кадзуха накинул ему на плечи своё пальто, нежно целуя в шею сзади. Дар был принят темноволосым без лишних вопросов и использован по прямому назначению. Пальто пахло невероятно, как будто сохраняя в себе частичку существа Кадзухи: его великолепного одеколона, тепла и шарма. Скарамучча искренне наслаждался любимым запахом, время от времени разглядывая звёзды и созвездия, или же светлые окна плавучих ресторанов, когда шея слегка затекала.       Из его груди изредка выходили тяжёлые, очевидно раздражённые вздохи, но Кадзуха продолжал молчать, сдерживая улыбку.       Рано или поздно они бы точно пришли к этому разговору; сбежать бы точно не удалось.       — Как я, блять, вообще мог не понять? — Скарамучча нарушил тишину внезапным возмущением, вынуждая Кадзуху приоткрыть глаза; уже позволив себе улыбнуться, он посмотрел на Скарамуччу, прекрасно догадываясь, в чём причина его возмущения.       — Ты никогда не спрашивал прямо, Куни.       Ах, Кадзуха снова обратился к нему по настоящему имени. Скарамучча уже успел соскучиться по тому, как красиво он его произносил. Эта маленькая уникальная деталь придавала их отношениям особую глубину.       — Да какая разница? Я же… я разбираюсь в этой теме, — Скарамучча смотрел на Кадзуху уже нахмурено; его мягкий взгляд и лёгкая улыбка действовали немного смягчающе. Немного.       Чувства Скарамуччи понять весьма легко: настолько важная упущенная деталь била по его эго; то, что Кадзуха всегда был так открыт, спокойно отвечая на его вопросы, но умалчивая ключевые детали - тоже. Наверняка хотел, чтобы Скарамучча спросил сам. Или, возможно, боялся оттолкнуть, но на вопросы, в противоречии, всегда отвечал так охотно и честно.       А он, Скарамучча, взял и не спросил, когда была возможность, доводя всё до абсурда. С Кадзухой в обнимочку, который, так-то, тоже мог бы и сразу сказать.       А теперь эта ключевая деталь взяла и всплыла максимально внезапно, причём настолько по-идиотски, что хотелось истерично рассмеяться.       Это ведь не какая-то мелочь, о которой можно умолчать. Хотя, с другой стороны, они были так похожи в своём отношении: Кадзуха, как и Скарамучча, тоже не хотел быть причастным к своему «титулу». Если смотреть именно с этого угла - важна ли эта деталь настолько сильно? Важна ли она для них и их отношений? Важна ли она для Скарамуччи, который сторонился своего прошлого и родословной точно так же, существуя, как уже совершенно другой человек?       Блять, ну какая же ирония.       Настоящий Кадзуха, Кадзуха, которого он знал, был самым обычным репетитором по литературе. Так ли важно, кто его родители, если сам он точно так же избегал всей этой политической туфты? Скарамучча мог поставить себя на его место, прекрасно понимая, почему он не сказал сразу.       Только проблема была немного шире.       Проблема ещё и в Скарамучче, который прекрасно понимал Кадзуху, но не знал, поймёт ли он его.       Скарамучча снова и снова возвращался к одной единственной мысли: как бы отреагировал Кадзуха, узнай он о его истинном происхождении? Сбежал бы, не желая связывать свою жизнь с человеком, что был причастен ко всей этой политической грязи точно так же? Прекрасный вопрос, провоцирующий собой хуеву тучу новых, таких же мрачных и отвратительных. Параноидальных.       Сбежал бы, узнай всё то, за что он себя ненавидел?       Возмущение, лёгкая обида, желание выложить всё своё истинное «я» на блюдечке зудило: так хотелось всё рассказать, поиронизировать над этим, попроклинать вселенную с ее очевидно сломанной теорией вероятности. Сразу же услышать в свою сторону от Кадзухи всё то, что проецировал его же собственный пессимистичный мозг. Где здравый смысл, когда он так нужен?       «Соберись. Просто соберись. Выкинь всю эту грязь. Ты знаешь Кадзуху» — внутренний голос Скарамуччи произнёс уверенно, выдавая столь необходимую отрезвляющую оплеуху. Скарамучча укутался в пальто Кадзухи сильнее, прижимаясь щекой к мягкой ткани, что пахла так по-родному. Успокаивающе.       Так, но он ведь уже никак не связан со своей семьёй, не связан с родной страной. Тогда что именно могло бы оттолкнуть Кадзуху? Отлично, разум Скарамуччи работал в нужном направлении, очищаясь от лишней гадости; шестерёнки начинали крутиться так, как и должны. Кадзуха - не его мать, не его сестра. Он его не выбросит, как ненужную куклу, как не вписывающуюся шестерню. Не просто же так Скарамучча пообещал собрать себя кусочек за кусочком ради него. Он бы не стал разбрасываться столь важными клятвами, будь хоть немного неуверен в Кадзухе.       Скарамучча знал. Знал Кадзуху.       Знал человека, что протянул к нему свою руку прямо сейчас, конфискуя и его руку, замечая тревожную хмурость. Кадзуха мягко заглянул в глаза Скарамуччи, аккуратно сжимая его ладонь между своими руками: теплыми, нежными, такими аккуратными; держащими его, словно хрупкую маленькую бабочку.       У Скарамуччи от этого нежного жеста сердце заныло. Всё лишнее, всё тревожное было изгнано из его головы именно вот этими руками. Почти моментально. Любовь так интересна: моментами превращала его в идиота, последнего полудурка, кусок чистого смущения; а моментами - в самую сознательную, самую здравомыслящую версию себя.       — Почему ты мне не сказал? — Скарамучча спросил уже тише, лишаясь былой спеси.       — Это было не к месту в большинстве случаев, — Кадзуха вздохнул, отводя взгляд в сторону. — Это… сложно.       — Расскажи, это важно.       — Я хотел, чтобы ты увидел меня настоящим. Тем, кем я действительно являюсь. Равным себе, — Кадзуха сжал его ладонь чуть сильнее, уже слегка грустно улыбаясь. — Я боюсь, малыш. Искренне боюсь, что твоё мнение может измениться. Я не могу солгать тебе, не могу утаить что-либо, я не хочу.       Хотел, чтобы ты увидел меня настоящим. Равным себе.       Эти фразы прошлись эхом в голове Скарамуччи.       «О, Кадзуха, мы настолько равны, что ты даже не представляешь» — Скарамучча съязвил, удерживая эту колкую фразу в себе. Как ему вообще подвести к этому, как признаться?       — Отвечать на звонок при мне было, очевидно, опрометчиво, — Скарамучча хмыкнул, слегка усмехаясь. Кажется, не он один переживал всё это время: Кадзуха, оказывается, тоже был просто великолепным актёром. Скарамучча смягчил взгляд, укладывая вторую руку на чужие ладони, надеясь поделиться с любимым человеком и своим теплом тоже.       — Не опрометчиво. Честно, — лёгкая, светлая улыбка Кадзухи вернулась, его пальцы ласково поглаживали ладонь Скарамуччи. — Представь, если бы я ответил на звонок при тебе, а потом сразу же, подозрительно резко, сбежал бы.       — Это было бы твоё дело, Кадзу. Я не имею права лезть, это ведь буквально меня не касается.       — Ты мой парень, Куни, — Кадзуха слегка нахмурился, смотря на Скарамуччу чуть прищурившись, как будто слегка обижаясь на то, что ему в принципе приходилось уточнять столь важную и очевидную деталь самостоятельно. — У тебя бы появились вопросы, что совершенно нормально. Я ведь всегда был открыт тебе. Мы бы пришли к такому же исходу рано или поздно, причём всё от того же звонка.       Скарамучча вздохнул. Кадзуха был прав, он бы места себе не находил, умирая от противоречивых чувств, которые брали над ним контроль так легко. Но Кадзуха мог бы и раньше сказать, это бы всё так упростило. Может, он бы не чувствовал себя клоуном настолько сильно; щёки Скарамуччи слегка надулись, выдавая его внутреннее смятение с головой. Ах, он снова погрузился в своё ворчание и недовольство, принимаясь и дальше разглядывать звёзды, уходя в эскапизм.       — И вообще, Куникудзуши.       Скарамучча слегка вздрогнул, услышав полную формулировку своего имени, причём еще и произнесённую так резко. Его бровь вопросительно приподнялась, он перевёл всё своё внимание на Кадзуху, заранее настраиваясь на что-то… на что вообще? Блять, да он даже не догадывался!       — Ты ведь тоже мне прямо не сказал о том, что принадлежишь семье Сёгуна, — Кадзуха смотрел в синие глаза серьёзно, но его улыбка была такой необычной: с сомкнутыми губами, таящими в себе неизвестную эмоцию. Чертовски загадочная. — Будь я родом из Мондштадта, Сумеру или Ли Юэ - вряд ли бы понял сразу, — и лёгкая, уже читаемая и такая якобы невинная улыбка расплылась на губах. — Но я родился в Инадзуме, мой прекрасный принц.       Я знаю тебя, Куникудзуши.       И эта его улыбка, улыбка, затмевающая все.       Скарамучча чуть не подавился. Причём даже непонятно чем. Воздух стал таким охуенно тяжёлым за одно мгновение. Он молча смотрел на Кадзуху, не в силах проронить и слова; Скарамучча нахмурился так, как никогда раньше, демонстрируя весь внутренний пиздец, что прямо сейчас бурлил за бренной кожаной оболочкой. Синие радужки уже не были олицетворением неподвижного, более-менее спокойного по своей природе льда; они напоминали синее пламя прямиком из Геенны. Сжигающее, причём его же самого.       Мой принц       Мой прекрасный принц       Как много чувств он испытывал лишь от одной этой фразы. Причём таких разных, таких несовместимых. Кадзуха знал о его происхождении. Кадзуха не поменял своего отношения; его чувства остались такими же, ни малейшей перемены. Но ведь Скарамучча так ненавидел своё происхождение, свою причастность к этой семье. Но губы Кадзухи, словно кисти, окрашивали всё самое мерзкое, всё самое отвратительное в тёплые цвета, избавляясь от тёмных разводов на его душе. На так презираемой им уродливой родословной.       «Мой принц» звучало так по-особенному. Как обращение рыцаря; самурая, отдающего всю свою душу, всего себя. Фраза, произнесённая с таким трепетом, таким уважением к вкладываемому им смыслу.       А ведь Кадзуха даже его имя превратил в нечто такое… красивое, нежное.       Чёрт. Ну как. Ну почему. Сказал бы ему так кто-нибудь другой - бедолага был бы лишён роскоши разговаривать в принципе, а на лице бы красовался красивенький фингал, как подпись.       С Кадзухой всё работало по-другому, совершенно противоположно. Било прямо в сердце.       Облегчение разлилось в груди Скарамуччи. После того, как он чуть не задохнулся; после того, как почти разучился дышать - лёгкие снова наполнились кислородом, а каждый вдох был таким невероятно лёгким. Как никогда раньше. Будто он никогда и не дышал полноценно; снова это удивительное чувство.       Лёгкая, совсем едва заметная улыбка скрасила губы Скарамуччи. Он встал со скамьи, останавливаясь прямо перед Кадзухой, смотря ему прямо в глаза сверху вниз. Улыбка сменилась лёгкой ухмылкой:       — Не называй меня так. Я не хочу быть даже причастным к этой семье бесчувственных лицемеров, — тон Скарамуччи был таким гордым, таким острым. — Я так старательно насылал на них проклятья на протяжении почти всей своей жизни, причём ещё и каждую ночь. А теперь ты смеешь ставить меня на одно место с ними? Больше уважения.       Ах, как очаровательно.       Кадзуха, не сдержавшись, усмехнулся. Ну какой заносчивый аристократ, вы только посмотрите. Он бегло пробежался по своему так мило сидящему на Скарамучче пальто, замечая, как оно слегка распахнулось. Кадзуха, не сдержавшись, обнял Скарамуччу, прижавшись щекой к его животу через ткань, стараясь не задирать худи. Временно погреет так, а потом укутает. Этому вредному животику необходимо находиться в тепле.       — Я потому и подчеркнул: мой принц. Для меня. Как и Куникудзуши, коим ты являешься только для действительно близких тебе людей. Для меня в частности, — Кадзуха приобнял его руками, не отлипая от живота, сдерживая желание задрать худи и расцеловать любимую фарфоровую кожу. — Это не уничижительное обращение, наоборот: это деталь, которую я готов утопить в своей любви, как и твоё имя, мой маленький, мой любимый котёнок…       Скарамучча запустил руку в волосы Кадзухи, чувствуя, как каждое слово снова бьёт прямо в сердце; пальцы на второй руке сжались в кулак от смущения. Он ласково перебирал шелковистые алые локоны, не в силах сдержаться, контролируя каждое своё движение, чтобы не сделать больно. Аккуратно распутывал слегка запутавшиеся от ветра прядки. Они так красиво, так приятно перетекали между его пальцами; алый так естественно сменялся белым. Чистым, таким подходящим Кадзухе цветом.       — Если тебе неприятно, противно или больно - скажи мне об этом, пожалуйста. Я сразу же перестану, — Кадзуха оторвался от живота, уже приподнимая голову, чтобы заглянуть Скарамучче в глаза снизу вверх. Его руки всё так же обнимали и согревали, а алые глаза смотрели невероятно мягко, в то время как его брови слегка нахмурились, а щёки слегка надулись от того, что он слишком долго ожидал ответ. А Скарамучча не мог ответить, смущённо прикрывая губы ладонью, слегка сглатывая; всё его внимание было сосредоточено на таком милом лице Кадзухи, его объятьях, излучаемом им тепле. На нём всём. Звуки бьющихся волн, изредка кричащих чаек и общей уличной суеты ушли на второй план.       — Нет, ты можешь, просто…       — Просто что? — Кадзуха нахмурился сильнее, неосознанно прижимая Скарамуччу к себе чуточку сильнее.       Скарамучча умирал. Такой милый, слегка лохматый после его манипуляций с волосами, безумно красивый и просто, просто…       — Лисёнок, — Скарамучча тихо прошептал, чувствуя, как его щёки горят. Кадзуха определенно влиял на него уничтожающе, доказательства на лицо. Прокашлявшись, Скарамучча отвёл взгляд в сторону, стараясь выдать хоть что-то разумное. — Просто, ох, проболтаться спустя две недели знакомства о таких важных вещах… Я совсем идиот.       — Подожди, значит, я могу называть тебя…       — Не часто, — Скарамучча резко перебил, смущённо поглаживая висок.       Кадзуха не сдержал довольной улыбки, вновь прижимаясь щекой к тёплому животу. Если бы у него был хвост - он бы точно вилял им из стороны в сторону в каком-то бешенном темпе.       — Я так люблю тебя, Куни.       — Я… Я знаю, Кадзу. Я… — Скарамучча сделал глубокий вдох, — я тоже люблю тебя.       В мыслях Скарамуччи мелькнула та же мысль, что и у Кадзухи на ужине: «ну как он мог не влюбиться? Не влюбиться в это пушистое белое облачко»       Шаловливые ручки аккуратно проникли под его худи, игриво проходясь по спине, сразу же отвлекая от неловких мыслей. Перекидывая в чан с еще большей неловкостью.       — Кадзу, нет. Слов достаточно.       — Но ты такой красивый, такой милый, такой великолепный. Моё чудо. Я не могу, — Кадзуха поджал губы, вновь заглядывая Скарамучче в глаза своими алыми, такими щенячье-лисьими. — На что ты вообще надеялся, подходя ко мне вот так, малыш? Я ведь вижу всё самое вкусное, еще и твои бёдра так близко, а они так красиво мной помечены. Ты вообще понимаешь, какие они…       — Кадзу, — Скарамучча произнёс строго, но его щёки снова так мило покраснели. Холодный, снова такой неприступный, с этими лёгким показательным румянцем…       Кадзуха слегка надулся, тоже делая глубокий вдох. Он укутал Скарамуччу в пальто, как и хотел изначально. Лёгкий поцелуй в макушку от Скарамуччи напоследок моментально заставил его покраснеть, а сердце - участить ритм.       — Давай пройдемся? Я такими темпами точно окоченею, — Скарамучча, заприметив его милый румянец, не сдержал лёгкой улыбки. Кадзуха, кивнув, встал со скамьи, и, стоило ему заметить эту улыбку на лице Скарамуччи - он тут же застыл. Смотрел молча, слегка сжав губы; стук сердца отдавал в самых ушах.       — Что? У меня что-то на лице?       — Да, — Кадзуха выдохнул, чувствуя, как к щекам ещё сильнее прилило тепло. — Самая красивая улыбка из всех, что я когда-либо видел…       Улыбайся чаще, я прошу тебя       Скарамучча застыл точно так же, молча смотря на Кадзуху (пора бы вести счёт, сколько раз Кадзуха доводил его до этого придурошного состояния). Прикрыв ладонью лицо снова, он слегка усмехнулся, качая головой из стороны в сторону. Улыбка появилась на его лице неосознанно, считай случайно, обходя все пункты контроля. Чёрт. Скарамучча тяжело вздохнул, хватая застывшую беловолосую плюшку за руку; будет он стоять, морозить жопу из-за того, что кое-кому понравилась его улыбка…       Лучше он постарается показывать ее чуточку чаще. В качестве особого исключения, чтобы снова насладиться такой милой реакцией Кадзухи. Но дозированно, чтобы не привык.       Но Скарамучча не знал. Не знал, что Кадзуха никогда не сможет привыкнуть.       — Мы придурки, Кадзуха, — Скарамучча внезапно бросил, когда они подобрали более-менее удобный темп для прогулки.       — М? — Кадзуха, уже придя в себя, посмотрел на него заинтересованно.       — Я боялся рассказать тебе, а ты мне. Придурки, говорю же.       «Созданные друг для друга придурки» — Кадзухе хотелось вставить вдобавок, чтобы насладиться реакцией, но он сдержался.       — Для меня это показательно, на самом деле, — Кадзуха улыбнулся, замечая вопросительный взгляд Скарамуччи. — Мы оба боялись оттолкнуть друг друга, боялись разрушить всё то, что возникло между нами, — беловолосый ласково провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Скарамуччи, продолжая. — Только любовь так легко не разрушить. Слишком крепкое, способное выдержать многое чувство.       Скарамучча нахмурился, слегка покраснев; снова эти красивые смущающие речи. Он поймал большой палец Кадзухи своими, неосознанно запрещая смущать себя ещё больше. Распускает тут свои... пальцы.       — Вообще, я собирался рассказать обо всём, когда подвернётся более удачный случай, — Кадзуха тоже принялся ловить пальцы Скарамуччи, внезапно вливаясь в игру, так желая приласкать чужую ладошку. Он умиротворённо продолжил дальше, насмешливо замечая, как отчаянно Скарамучча начал выворачивать свою руку, останавливаясь на месте. — В машине, когда отвозил тебя домой впервые, сказать точно не мог. На ужине, когда готовился предложить встречаться - тем более, — он крепко, но аккуратно схватил Скарамуччу за пальцы, вновь принимаясь поглаживать его ладонь, улыбаясь. Когда дело касалось ловкости рук - с опытным фехтовальщиком соревноваться проблематично, увы и ах. Скарамучча сдался, недовольно поворачивая голову в сторону, пробивая Кадзуху на тихий смешок.       Скарамучча давно не практиковался, ведь былая ловкость была ему не нужна; так бы он уделал Кадзуху моментально.       — Я понимаю причины, не нужно оправдываться, — Скарамучча произнёс уже серьезно, вздыхая. — Я рад, что мы в принципе поговорили об этом, — темноволосый повернулся в сторону Кадзухи, уже сжимая его ладонь в ответ. — Но я ведь не всё тебе рассказал.       — Я догадываюсь, о чём ты, Куни. Ты можешь рассказать позже, я не давлю на тебя.       — Нет. Я хочу сейчас, — Скарамучча сжал его руку сильнее. — Я так решил, так что выслушай всё, что я тебе расскажу. О таких вещах в принципе говорить сложно, и раз мы начали - я добью дело до конца. Скажешь хоть слово - откушу тебе нос.       — Ох, вау, — Кадзуха заулыбался от такой милой угрозы. Чёрт, это же реверсивная психология, теперь ему хотелось добиться этого маленького наказания. Нельзя-нельзя-нельзя. — Буду рад выслушать тебя, ты ведь знаешь. Может, давай снова присядем? — Кадзуха аккуратно запустил руку под худи, проверяя температуру тела, заставляя Скарамуччу слегка вздрогнуть. Согрелся, значит точно можно.       — Дурак, можно же просто спросить, — Скарамучча бросил на него настороженный взгляд.       — Не в твоём случае, — Кадзуха показательно убрал руки, снова так сильно умиляясь; внимательные глаза котёнка следили за каждым его движением. — У тебя просто… неправильное восприятие температуры.       Скарамучча показательно вздохнул, усаживаясь на скамью. Кадзуха уселся рядышком, бросая взгляд вперёд, куда-то за парапет.       — Еще раз повторяю. На кону твой нос.       — Я понял, котёнок. Без него я точно не выживу, игра не стоит свеч.       — Замечательно, — Скарамучча закинул ногу на ногу, тоже устремляя взор в сторону моря, — Ты никогда не задавался вопросом, почему я вот так спокойно живу в Ли Юэ?       Кадзуха молчал, легонько постукивая пальцами по колену. Он не знал, можно ли ему отвечать, полноценно следуя строгим правилам Скарамуччи. Кивать можно? Или показать большой палец? Ну разумеется он задавался этим вопросом, откровенно удивляясь тому, что его не ищет сама Сёгун Эи или вся его семья: очевидно строгая и консервативная.       — Ты можешь кивать, — Скарамучча уточнил, сложив руки на груди.       Кадзуха сразу же кивнул, не сдерживая улыбки. Господи, как же забавно всё это выглядело со стороны.       — Задавался, понимаю. Всё очень просто, Кадзу. Если кратко - моя родная мать согласилась «стереть» меня из семьи по просьбе приёмной. Звучит сложно, но на деле очень просто. Даже рассказывать об этом противно и неловко, будь проклят этот твой звонок; что-то из серии просмотра уродливых детских фотографий, — как красиво Скарамучча завуалировал фразу «стыдный пиздец», Тарталья был прав, Кадзуха определённо оказывал на него своё положительное влияние. Скарамучча вздохнул, слегка недовольно хмурясь. Рано или поздно они бы все равно пришли к этому разговору, Кадзуха заслуживал его доверия так, как никто другой. — Они знакомы лично и господи, сколько же проблем я доставил Нахиде, связавшись не с теми людьми.       Кадзуха внимательно слушал, аккуратно подправляя подол пальто, что сполз с ноги Скарамуччи. Он действительно ценил каждую крупицу информации и был неимоверно признателен за снова оказанное им доверие. Кадзухе хотелось знать о Скарамучче как можно больше.       — Меня использовали, подобрав с улицы. Воспользовались моей ненавистью, впрочем, я заслужил, — Скарамучча колко усмехнулся, а Кадзуха моментально нахмурился, ругая его за такие слова взглядом. Скара только начал, но Кадзуха уже был готов принести свой нос в жертву, лишь бы он не был таким грубым, не был столь строгим по отношению к себе. — Опущу парочку неуместных деталей из серии: я чуть не убил парочку человек и чуть не довёл девушку, «подчинённую»‎, до самоубийства. Мм, а если ещё вспомнить почти состоявшийся государственный переворот в Сумеру…       У Кадзухи глаза на лоб полезли. Так, подождите, что? Его взгляд прямо сейчас выражал кучу вопросов, что не скрылось от Скарамуччи. Этот взгляд последнему казался таким забавным; немного нетипичным, но очень уместным.       Ах, самая интересная и любимая часть Скарамуччи. Часть, где его жизнь снова лишилась смысла. Ему всегда хотелось быть кому-то нужным, хотелось исполнить определённую роль, для которой он был рожден. Его жизнь свелась к крайности в тот переломный момент; будучи олицетворением ненависти и обиды он был удобен, нужен тем людям. У него была своя роль, своя определённая цель.       — Ну да, я был несколько… проблемным подростком. Легко ведомым на почве агрессии и ненависти ко всему окружающему миру. Так вот, хм, следуя хронологии… — Скарамучча приложил палец к губам, как будто раздумывая. Актёрничал. — Я оказался почти при смерти, разбитый в пух и прах. Нахида спасла меня, за что я до сих пор не могу расплатиться. Я столько раз говорил ей, что её доброта губительна, — Скарамучча вздохнул. — А она даже не знала, кто я, что ещё комичнее. Спасла придурка, что покушался на её жизнь. Ребёнка. Сколько мне хоть было тогда? Тринадцать? Ах, а я был таким амбициозным, несмотря на юный возраст! Спасибо большое маме за то, что она вот так натаскала меня. Она большая любительница оружия, — Скарамучча специально уточнил; его тон был таким язвительным, как будто полным жизни, но его лицо, в противоречии, снова ничего не выражало.       Так вот почему нож в его руках выглядел так естественно, Кадзуха, наконец, получил ответ. Его взгляд был полон эмоций: грусти, сочувствия, непонимания, злости. Злости на людей, что вот так воспользовались ребёнком. Травмированным, надломленным ребёнком. Его рука сама потянулась к Скарамучче, отчаянно желая прикоснуться, дать хоть немного тепла, но его моментально сбила с толку лёгкая, такая чистая улыбка, появившаяся на любимом лице.       — Кадзуха, не нужно, — Скарамучча уложил свою руку на его ладонь сверху. — Это всё в прошлом, и отрицать мои ошибки не стоит, возраст - не оправдание.       Кадзуха, не сдержавшись, только-только хотел открыть рот, чтобы что-то сказать, но был моментально пойман в капканы серьезных, таких строгих синих глаз.       — Нос, Кадзуха. Помни о моей угрозе. Кусаюсь я больно.       Кадзуха вздохнул, поникши опуская голову. Он уважал их договорённость, безмерно уважал Скарамуччу, хоть его и душили чувства, желание поспорить, показать другую сторону всего им рассказанного.       — Так вот, — Скарамучча вздохнул, продолжая. — Идём дальше. Снова опущу парочку подробностей, перейдя к сути. Нахида усыновила меня, да. Мы с ней сильно сблизились за период, когда я лежал в больнице и она навещала меня. Наши судьбы схожи, на самом деле: оба были отвергнуты этим миром. Я сейчас не драматизирую или ещё что, жизнь прекрасно справилась без меня, — Скарамучча усмехнулся. — Она дала мне второй шанс, предложив договориться с моей родной матерью, для которой я был буквально чёрным пятном. Она предложила ей отказаться от меня; всех деталей я не знаю, но Эи согласилась, отдавая меня на полное попечение Нахиды. Мне хочется верить, что это её согласие - это остатки хоть какой-то, но любви ко мне. Понимание, что я не выживу в этой конченной семейке. Ах, да, повторюсь: я всё еще желаю им сгореть в аду. На девятом кругу.       Скарамучча глубоко выдохнул, прикрывая глаза. Всё. Он смог. Он излил весь этот пиздец, причём кратко и доходчиво. Честно, ему так не хотелось слышать многословную тираду от Кадзухи в духе: «ты ни в чём не виноват» или «ты просто попал не в те руки»       Он знал это, он действительно понимал. Но ему так же необходимо воспринимать этот опыт в негативном ключе, без лишних оправданий, чтобы не допустить старых ошибок. Тарталья и Нахида не могли находиться в его жизни вечно, потому он всегда помнил о том, кем он был раньше. Какой была его прошлая жизнь. Помнил каждую набитую шишку.       Он всегда был очень строг что к себе, что к другим.       Скарамучча рассказал всё это не ради того, чтобы получить поддержку или сочувствие; не ради того, чтобы услышать миллион придуманных для него оправданий. Рассказал из желания поделиться большим о себе, ведь эта часть прошлого - ключевая, неимоверно важная. Как и рассказ Кадзухи о его настоящих родителях. Доверие на доверие, открытость на открытость.       — Можешь говорить, — Скарамучча добавил уже тихо, откинувшись на спинку скамьи и задирая голову вверх, выпуская в холодный воздух пар изо рта. Кадзуха так мило молчал, ожидая его разрешения, темноволосый не сдержал лёгкой усмешки.       Кадзуха внимательно изучил синие радужки, как будто пытаясь понять, что именно чувствует Скарамучча; в чём именно он нуждается прямо сейчас. Видимо, обнаружив ответ, он аккуратно начал разговор:       — Я обязан угостить твою маму какими-нибудь хорошими пирожными. Что ей нравится?       Никаких речей, никаких философских размышлений? Господи, спасибо. Скарамучче так хотелось расцеловать Кадзуху за это молчаливое понимание; а ведь он видел, как тяжело ему было сдерживаться даже на момент разговора.       — Орехи, особенно Аджиленах; сухофрукты, цукаты, немного семечки. Вообще, она очень любит восточную кухню, так что можешь остановиться на нуге, пахлаве или рахат-лукуме. Не прогадаешь.       Как очаровательно, Кадзуха поплавился. В контексте рассказанной Скарамуччей истории такая внимательность к вкусам его мамы просто умиляла. Ему так хотелось с ней познакомиться, попить чаю, выразить признательность за то, что она вытащила Скарамуччу, уже его парня, из всего этого дрянного болота. Разглядела в нём всё то же, что видел он.       — Ох, так вот оно что, — Кадзуха уже улыбнулся, разряжая мрачную атмосферу, превращаясь в олицетворение солнечного лучика. Беловолосый действительно понимал, что Скарамучча не настроен на дальнейший разговор о прошлом, что дался ему так тяжело. Большинство ответов на свои вопросы Кадзуха получил, а уточнить что-то конкретное он точно сможет позже. — Сухофрукты ты ешь охотнее, чем что-либо другое из сладостей. Знаешь, манго ведь можно считать приторным, если опираться на твоё общее отношение к сладкому. Я даже понаблюдал, приходя к очень милому выводу…       Скарамучча посмотрел на него удивленно, слегка вопросительно приподняв бровь, как будто спрашивая: «зачем, блять, ты вообще этим занимался?». Причём с нотками явного любопытства, плещущегося в глазах. Он действительно ждал ответ, не скрывая интереса.       — Манго слаще того шоколадного суфле. Слаще большинства десертов, от которых ты отказывался из-за приторности. Но сухофрукты ты ешь, потому что тебя на них подсадила Нахида.       В яблочко. Скарамучча слегка прищурился.       — Ты прав и меня это бесит.       Кадзуха тихонько рассмеялся, прикладывая сжатую в кулак руку к губам. Сердце Скарамуччи моментально заполнилось теплом; он снова поражался вот этому волшебству: разговор о прошлом не оставил после себя осадка, как и тогда, на парапете. Можно было спихнуть на общую атмосферу набережной, конечно, но это было бы обесцениванием, ведь именно Кадзуха влиял на него вот так: исцеляюще, компенсирующе. Помогая заполнить все бреши, все пустоты его внутреннего «я» в роли любящего зрителя, подающего нужные для реставрации материалы.       Волшебник ебучий.       — Знаешь, что не даёт мне покоя? — Скарамучча внезапно вбросил, укладывая руки на живот. А вот он возьмёт и скажет ему правду; может, даже смутить удастся. — Знаешь, о чём я думал сегодня на ужине?       — Не знаю, но очень надеюсь, что обо мне, — Кадзуха очаровательно ему улыбнулся. Увидев, как Скарамучча прикрыл лицо ладонями, он слегка замялся. Резкое смущение темноволосого на секундочку выбило его из колеи.       Скарамучча проиграл, причём моментально. Как только подошла очередь признаться - он слегка сломался, понимая, как абсурдно всё-таки это звучит. И не только звучит, он действительно всё еще не мог смириться... со всем этим.       — Я переспал с сыном важнейшей шишки Ли Юэ, — парень тихо пробормотал в ладони, очень надеясь, что Кадзуха его не услышит. Как наивно, Скарамучча сам это прекрасно понимал.       Чёртов сын Нин Гуан (и плевать, что он раньше даже не знал этого имени, сейчас ведь знает) был его первым парнем. Первым во всех смыслах.       — Ах, Куни. Думать об этом на ужине, ещё и с друзьями…       «А ты мои бёдра лапал, придурок, засранец, дурак, идиот. Вот этот твой слегка осуждающий тон, блять, не к месту!» — внутренний голос Скарамуччи ворчал, причём справделиво.       — Заткнись. Не надо продолжа...       — Но да, я тоже думал об этом. Только ещё после самого первого раза, — Кадзуха довольно прикрыл глаза, улыбаясь. — Осознание того, что такой холодный, такой гордый принц Инадзумы превратился в милого покорного мальчика, стонущего моё имя от удовольствия…       — КАДЗУХА! — Скарамучча резко убрал ладони, вскакивая со скамьи, смотря на спокойно улыбающегося беловолосого уже уничтожающе. Уничтожающе от смущения и раздражения, что этот белокурый лис снова вёл себя вот так. — Я… Я клянусь! Я вскрою тебя когда-нибудь!       — Очаровательно. Только в извести не топи, — умиротворённая улыбка не исчезала, алые глаза смотрели в синие так безмятежно.       Скарамучча тяжело вздохнул, массируя переносицу. Щёки снова выдавали все его смятение с головой, как бы он ни старался скрыть его за маской безразличия. С Кадзухой всё это не работало совершенно.       Глубокий вдох, и еще более глубокий выдох.       — Нет, я погорячился со вскрытием, вряд ли бы я смог убить тебя. Что вероятнее - запер бы у себя в подвале, — Скарамучча наклонился чуть вперёд, застывая в десятке сантиметров от чужого лица с внезапной лёгкой ухмылкой, переходя на шёпот. — Использовал бы для своих целей до конца жизни. Сделал бы тебя зависимым. Зависимым от меня, намеренно скрывая от окружающего мира. Страшнее смерти, правда?       — Но я уже зависим, Куни, — Кадзуха тоже перешёл на шепот, отвечая на чужую ухмылку своей лёгкой, мягкой. Но хитрые искорки в глазах снова превращали её в нечто противоречивое, не читаемое до конца. — Я настолько симпатичный, настолько сильно тебе нравлюсь, м? Ты ведь понимаешь, какой это уникальный, хоть и зловещий комплимент?       Уже тяжелый вздох вырвался из груди Скарамуччи. Угрозы совершенно не работали.       — Лучше согрей меня, а не смущай. Ты намного теплее пальто. Правда, я всё равно его тебе не отдам.       Кадзуха, улыбнувшись, похлопал по своим коленкам приглашающе, на секунду обескураживая Скарамуччу таким прямым приглашением. Темноволосый, гордо хмыкнув, принял его, усаживаясь на них к нему лицом. Обняв любимое облачко, Скарамучча уткнулся в его плечо щекой, прижимаясь крепче, как к грелке.       Эта набережная снова останется в его голове в виде светлого воспоминания: как место сближения, признаний, искренних разговоров; местом, что срывало все покровы. Именно здесь Кадзуха признался ему в чувствах, именно здесь Скарамучча признался ему в ответ впервые, не найдя слов. Здесь их сердца приоткрылись друг другу. И отсюда Скарамучча уйдёт настоящим, открывшимся любимому человеку.       — Я очень хочу написать Нахиде и рассказать ей о нас, — Скарамучча прошептал в шею Кадзухи, слегка приподняв голову. Белокурые локоны мило терлись о его щёку; чёрт, ну как же приятно они пахли. Не сдержавшись, он потёрся о них носом, наслаждаясь лёгкой щекоткой. Кадзуха обнял его крепче, тихо урча и демонстрируя всё своё умиление от такого поведения; умиление от того, как Скарамучча был открыт для него, как сам же тянулся к нему.       — А почему именно написать? Почему бы не позвонить? Уверен, она будет рада услышать такую новость, если ты произнесёшь её своим голосом. Не в виде букв на экране.       — Потому что так мы поддерживаем связь большую часть времени. Она очень занятой человек, Кадзу. Позвонить ей вот так просто сложно. Разве ты можешь позвонить своей матери, когда вздумается?       — Не могу. Но написать смс с просьбой перезвонить, когда будет возможность - могу. Почему бы тебе не поступить также?       — Вы с ней определённо поладите, я уверен, — Скарамучча вздохнул, вытаскивая телефон из кармана. Усевшись на коленках Кадзухи ровно, он принялся сосредоточенно набирать сообщение, слегка щурясь от яркости телефона. — Готово, — он показательно тыкнул пальцем по экрану в последний раз, убирая телефон. Руки Кадзухи снова обвили его талию, надеясь поскорее прижать к себе. Уложив голову на плечо парня, Скарамучча хитро улыбнулся:       — Созвонюсь я с ней только через пару дней, правда. Знаешь, у малой властительницы Кусанали так много дел. Тяжело, наверное, управлять всем Сумеру…       — Что? — Кадзуха спросил неуверенно, отвлекаясь от ласковых поглаживаний спины Скарамуччи. Его рука буквально застыла на месте.       — Перефразирую. Тяжело, наверное, найти время на сообщение, когда ты правительница Сумеру. Тебе ли не знать, лисёнок? — лукавый и такой игривый голос Скарамуччи проскальзывал в голову Кадзухи так неспешно, проходясь кончиками пальцев по всему его нутру до дрожи, сбивая с концентрации.       Кто, чёрт возьми, сидел у него на коленях?       Почему этот человек вообще работал бариста???       — Нахида - правительница Сумеру? Подожди, почему ты сразу не сказал?       — Ты ведь не уточнял, Кадзу, а намёков я дал предостаточно, — Скарамучча приподнялся, заглядывая Кадзухе прямо в глаза со всё той же ухмылкой. Он провёл ноготками по его щеке, снова наслаждаясь такой милой, такой плюшевой хмуростью.       Так тебе, Кадзуха. Получай. Карта Уно реверс.       — Я буквально не мог на тот момент, ты запретил мне говорить.       — Но мог после, разве нет? — Скарамуччу не приостанавливал лёгких поглаживаний, аккуратно дразнясь. Этот маникюр сводил Кадзуху с ума, снова напоминая коготки хитрого котёнка.       И как теперь Кадзухе угощать её пирожными? Будет ли это вообще уместно? Под каким предлогом? Как она отреагирует в принципе?       — О боже, Куникудзуши… — Кадзуха взял его руку за запястье, укладывая на свою щеку и прикрывая глаза. — Мой хороший, милый и такой вредный Куникудзуши, я так тебя люблю, — он ласково потёрся о его ладонь, слегка улыбаясь. — Но ты такой засранец...       — От засранца слышу.       — Нет, малыш, — Кадзуха открыл глаза, смотря Скарамучче прямо в глаза. — Ты и только ты. Я обожаю тебя, мой шаловливый хвостик, — отпустив руку темноволосого и освободив свою - он притянул Скарамуччу за подбородок для поцелуя. Полного любви и обожания.       Для него Скарамучча готов быть кем угодно: пока эти губы улыбались ему, пока каждый их поцелуй был таким сладким и пьянящим, каждые объятья такими тёплыми. Пока Кадзуха существует в этом мире, дышит с ним одним воздухом, смотрит с ним на одну луну и звёзды - он готов быть кем угодно, даже самым последним засранцем. Только для него.       — Я тоже люблю тебя, — Скарамучча тихо произнёс, когда Кадзуха дал ему немного отдышаться, ласково сжимая его талию. — Люблю тебя так сильно... ㅤ