Баллада об ужасных чудовищах

Вергилий медлит. Слова - вычурные закорючки, отливающие синевой чернил на бледной бумаге, - вырисовываются как-то сами собой, бессознательно ложась идеально ровно и лаконично. И вместе с тем смотрятся до ужаса искусственными, лишенными эмоциональной окраски - совсем не под стать автору, до боли сжимающего стержень пера в ладони в порыве нахлынувшего презрения к проделанной работе. Светлые брови сдвигаются к переносице, морща лоб. Мозолистые пальцы невесомо, едва касаясь подушечками, пробегаются по тексту. Чтобы наверняка убедиться в реальности происходящего, Вергилий перечитывает его еще раз – результат его все так же не удовлетворяет. Ранее легкие прикосновения сменяются – он дёргано впивается в бумажку, безжалостно сминая и отбрасывая ее еще в еще стопку таких же, отличающихся разве что размерами и степенью раздражения неудавшегося писателя. В прочем, Вергилий и не претендует. Ему не интересна великая карьера, безбедное будущее и внимание общественности. Он никогда не представлял себя за столом безымянного книжного, с кипой автографов и очередью из молодых (а, может, и не очень) поклонников. И, тем не менее, он с особой аккуратностью придвигает к себе чистый лист, пустым взглядом пялясь на него, словно ища ответы на все вопросы, волнующие больной разум. Очевидно, ничего не находя. Всполохи предрассветных лучей озаряют золотом узкую, полупустую комнатушку, мягким каскадом отражаясь в стеклах витражного окна – огромного и единственного на все помещение. Светит едва-едва, горящую на столе лампу еще рано выключать, но не это важно - скоро рассвет. Четвертый подряд, на памяти Вергилия, который он встретил, не сомкнув век. Прищуренный взор, наконец, отрывается от бездушной бумаги, уделяя пару секунд своего внимания виду за окном – убогий район не отличался особой красотой или красочными картинами, чтобы им любоваться. Яркая пелена света настойчивым раздражением ударила по глазам - сказывался недосып, - щедро насыпая песка прямиком на слизистую. Вергилий мало беспокоился об этом, теша себя мыслью, что еще ни один полудемон (демон уж тем более) не умирал от недостатка сна. Да и в целом туманная усталость в теле – легко разгоняемая хорошей тренировкой с мечом, - оставляла после себя не более чем досадное ощущение с едва заметной мигренью. Правда, он не сможет уснуть, даже если попытается. Съедающая изнутри тревога не позволит, забьется прямиком под черепную коробку, транслируя отвращающие, до зубного скрежета, картины, спирающие дыхание и сжимая мышцы до болезненной ломоты. Не смотря на то, что каждый раз кошмары терялись в воспоминаниях и становились тусклее, эффект оставался неизменным. В любом случае – ему так куда лучше. Времени на необходимые вещи теперь, казалось, хватало с лихвой, что открывало дверь к новым возможностям. Это обнадеживало. Сосредоточится, как пару минут назад, уже не выходит. Нагнанный ворох неприятных мыслей бетоноукладчиком проходится по душевным язвам, беззастенчиво задевая каждую из них и вытаскивая наружу самое сокровенное, гнойными ранами копившееся внутри. На резко напрягшееся тело Вергилия реагирует Ямато - призывно вибрирует совсем близко, под боком - он не оставлял ее ни разу за прошедшие годы, предпочитая ежесекундно ощущать кожей могущественное оружие. Вергилий мгновенно замирает, расслабляя спину, и позволяет себе сгорбиться. Ладонь сама тянется к ножнам, перемещая катану поближе к телу, на колени, оглаживая замысловатые узоры и неспешно, с тихим металлическим звоном, обнажая сталь. Вергилий даже не дышит, скользя мутным взглядом по собственному отражению на лезвие. Но не находит там себя. Точнее, не того, кто смотрит в ответ каждое утро по ту сторону зеркала, тревожа болезненной бледностью лица. Нет. Тупая злость, устремленная в никуда (на самого себя), короткой вспышкой мерцает где-то на задворках сознания, не получая дальнейшего развития. Он видит лишь мальчишку. Загнанного ребенка, с неметафорическим испугом в осоловевших глазах, способного разве что цепляться за оружие больше его самого и размазывать грязными кулаками дорожки слез, пачкая и без того заляпанные щеки. Вечно убегающий, бессильный перед собственными страхами даже больше, чем перед реальными противниками. Он это изменит, дело времени. Как и сказал Аркхэм. Не смотря на то, что все ещё нельзя доверять полностью столь странному человеку, в его словах звучала доля истины, так сладко подкупающая. В окружении Вергилия ещё не было людей, подобных этому мужчине, а значит - он наверняка пригодится. Да и он уже пару раз продемонстрировал свою полезность. – Еще немного и я смогу. – Собственный охрипший голос неприятно режет по ушам, отдавая еле слышным эхом по комнате. *** Вечерний ветер холодит кожу, мурашками пробегаясь по всему телу – крыша высотки мало подходит на роль курортного пляжа. Плащ, полы которого беспорядочно развиваются по ветру, спасает лишь от силы, сохраняя тепло, но, не грея как следует. Вергилий не жалуется, он в целом молчит, старательно изображая статую имени себя, и внимательно осматривает город на горизонте – медленно заполняющийся разномастными огнями, мерцающими в сгущающихся сумерках. Губы невольно сжимаются в тонкую полоску. Вергилий бы мог даже сказать, что открывающийся вид вполне поэтичный – такого из окна его небольшого «пристанища» вряд ли увидишь, а наблюдать где-то еще, тем более намеренно, ему не приходилось. Вернее, он никогда не задумывался о таком. Редгрейв-сити, как и многие другие города, оживал по ночам. Улицы наполнялись светом, в основном, благодаря неказистым прожекторам у обочин, чуть реже - от фар вечно снующих мимо машин. Открывались различные вечерние заведения, встречающие гостей радушным приемом и горячей выпивкой. Город насыщался красками, звуками и людьми разной наружности и консистенции. Особой пикантности добавляла контрастная тьма за пределами центра.  Хотя, шастающие по углам редкие демонические твари, по видимому, местных не особо беспокоили, либо же те, в пылу белой горячки, принимали их за себе подобных, радушно отдаваясь в лапы монстрам. Недальновидно и глупо – как и подобает слабым людям. На холодном лице проскальзывает тень смутного отвращения, стоит в разум пробраться идее о низших тварях. Искореженные животной яростью морды всплывают в памяти, дразня невозможностью разрубить наглое, и, к сожалению, неосязаемое видение. Ладонь – уже в обыденных перчатках, – рефлекторно накрывает рукоять Ямато, любовно поглаживая, не более. Чуткий слух улавливает чужие - как всегда неаккуратные и расторопные, – шаги. Казалось, будто бы близнец даже торопился. Только вот Вергилию в это верится с трудом. Он неспешно оборачивается, замирая незаконченным действием в полуобороте, немигающим взглядом прожигая силуэт брата, нелепым красным пятном отсвечивающего на фоне серой рухляди. Стоит Данте появиться в поле зрения, как амулет на груди, надежно скрытый во внутреннем кармане, словно обретает свой собственный, отдельный от всего остального вес, вдавливаясь в грудь под тяжестью сложного чувства, сжавшего горло цепкой хваткой. Чувства, которому сегодня не суждено быть оговоренной вслух, поскольку Вергилий пришел сюда не ради этого. Он почти успевает удовлетворенно оценить вид повзрослевшего близнеца, пока тот не удосуживается открыть рот. Как всегда не сказав ничего полезного. Похоже, Данте не изменился ни на грамм. Вергилий и не собирался надеятся. Не то чтобы кто-то вообще действительно этому был удивлен. Слова вылетают из-под сжатых губ быстрее, чем Вергилий сам успевает их осознать. По всей видимости он схож с братом больше, чем предполагал. Или же дурость заразна. – Давно не виделись, брат. – Несмотря на прохладный тон, язвительные нотки все же прокладываются в голос. Он все же  поворачивается полностью, не торопясь делать первые шаги, но и не сводя глаз с напряжённой фигуры.  – Не нахожу слов от того, как рад тебя видеть. – Нарочито и до ужаса правдоподобно иронизирует тот, явно не собираясь уступать. Вергилий замолкает на пару мгновений, прежде чем коротко кивает головой себе за спину, указывая на стемневшее небо. – Ты опоздал. – Беззлобно журит он, словно нашкодившего ребенка – Я уже думал, ты не придёшь сегодня. Лёгкое подобие улыбки застывает на бледном лице - уголки губ лишь чуть-чуть приподняты, походя на усмешку.