Баллада об ужасных чудовищах

Вергилий, надменно приподняв подбородок, ледяной статуей замирает на месте, прикрываясь напускным безразличием. Лишь взглядом прослеживая каждое движение брата, вглядываясь в такое же, как и у него, лицо. И, тем не менее, с особой жадностью вслушивается в чужой голос, не пропуская ни единого слова. Благодаря чему моментально подмечает изменившийся тон. Данте лжет – ему не обязательно знать об этом наверняка, чтобы уверенно утверждать. Своеобразная «связь близнецов» или обычная эмпатия? Вергилий не уверен, и не то чтобы собирается развивать эту тему. Он рефлекторно поворачивает голову, вслед движениям брата, чуть морщась от противного звука. Однако, все равно оставляет без комментария каждое из действий Данте, с легким интересом ожидая дальнейшего его шага, точно предчувствуя нечто интригующее. И не ошибается. В очередной раз. Пышногрудые красотки? Что за бессмысленный фарс. От чего-то верилось в это с трудом. Вергилий не сомневался в личной жизни брата – наверняка он был популярен в своих кругах, внешность сыновей Спарды невозможно было назвать непривлекательной, – только если судить по потрепанному виду младшего близнеца, того, с большей вероятностью, зажимали демонические выродки. Как всегда в стиле Данте. На губах расцветает еле заметная усмешка, которую Вергилий спешит подавить - он не собирается провоцировать брата случайным жестом или несдержанным словом, точно не намеренно. И точно не сейчас, когда их отношения – столь метафорические и хрупкие – едва-едва продвинулись с места. Еще будет время, несомненно. Но портить все на корню он не собирается. Услышав собственное имя из уст брата, Вергилий удивленно вскидывает брови. Не столько от самого факта, сколько от того, насколько изломанно и напряженно оно прозвучало. Что-то неприятное заворочалось внутри, гулко скребясь по внутренностям, сдавливая грудь. Разговаривать с беспечно шутящим и несносным Данте Вергилий привык – потому что знал как и был к этому готов – еще с самого детства, во времена их словесных перепалок. А вот со столь уязвимым и серьезным Данте – нет. Еще не успел, не смог. Горькая мысль личинкой-паразитом забирается прямо под черепную коробку, вороша память. Неловкость равносильна потере контроля над ситуацией и Вергилия это категорически не устраивает. Он лихорадочно прокручивает в голове отрезки прошлого. Когда они разговаривали так в последний раз? А было ли это вообще когда-нибудь? Вергилий обескураженно застывает в собственных раздумьях, не находясь ответом. Слова – не то поддержки, не то обещания – застревают комом в горле, садня на языке приторной нелепостью, сдерживаемые не присущей ему нерешительностью. Хочется поступить иррационально – прошептать все невысказанное одними губами, безмолвно, хоть немного облегчая душевный груз. Но никогда так не поступит, упиваясь гордостью. Вергилий переводит хмурый взгляд, в попытке отвлечься, на миг ловя точно такой же взгляд брата. И чувствует, как земля уходит из под ног, стоит Данте продолжить свою речь. Он буквально выпадает на мгновение, оставаясь один на один со звоном в ушах, чувствуя, как неестественно вздрагивает собственное тело. Стоит ему прийти в себя – выражение лица меняется за секунды, ожесточенное грозной тенью враждебности, ухудшающейся с каждым новым словом близнеца. Желваки крепко напряглись под бледной кожей, обостряя черты. Вергилий стальным взором впивается в брата, прожигая раздражающую спину до дыр. Атмосфера холодной ярости с угрожающей тишиной повисает вокруг него невидимым барьером, подобно всем известным табличкам: «Не лезь – убьет». Только вот, как детей и наивных глупцов это никогда не останавливало, так и Данте лишь продолжает, видимо, плохо ощущая накалившуюся обстановку между ними. Вергилий, в свою очередь, почти не слушает что тот говорит дальше – звуки расплываются в мареве подступающих эмоций, сдавливая разрушительной силой, без времени на передышку. Разве что где-то на подкормке он автоматически обрабатывал информацию – исключительно из принципа. Спустя короткий промежуток времени – казавшийся бесконечной борьбой – он, наконец, отмирает. Медленно, подобно палачу, шагая в сторону Данте. – Неужели мечтал увидеть мою могилу? – Голос, не сменивший своего тона, сквозит неприкрытым ядом. Вергилий делает ещё один шаг, оказываясь почти за спиной Данте. Их разделяет какая-то жалкая пара метров, он бы вполне мог сократить расстояние в одно мгновение. Но вместо этого наоборот, нарочито медленно растягивает каждый жест, в попытке сохранить самообладание. – Мои извинения, что не оправдал твоих надежд, брат. – Коротко бросает тот. Вергилий реагирует словно ребенок, ведясь на провокации брата, не собираясь их игнорировать в пользу своего уязвленного эго. В памяти еще теплится – никогда не забывал, и вряд ли забудет, – как пламя окутывает его дом – жестокая ласка, не оставляющая после себя ничего, кроме пепла. Пожар буквально въелся в разум, ровно, как и потухший взгляд мертвых глаз, некогда смотрящих с любовью и заботой, навсегда отпечатался в ночных кошмарах. – Она спасла тебя, и что теперь? Нелепо прожигаешь свою жизнь, в угоду низменных человеческих слабостей. Забыл, что завещал нам отец? - Выплевывает он, приближаясь и резко хватая брата за плечи, разворачивая к себе, цепко сжимая пальцами ворот плаща. Кровля, под весом двух тел, опасно прогибается, скрипя. Что-то невыносимо уязвимое узлом затягивается прямиком под солнечным сплетением, пока Вергилий впритык наблюдает за спектром эмоций Данте, сжигая стужей голубых глаз. И ничего из увиденного его не радует. – Ты идиот, Данте, если и правда думаешь, что можешь обвинять меня так свободно. – Сил, чтобы признаться в собственной слабости, не хватает. Сказать, что и без того винил сам себя все эти годы тем более. Вергилий уже даже не смотрит на близнеца – скорее сквозь него, с особенно болезненным видом сжимая губы. События далекого детства из раза в раз раскаленным ножом врезались в воспаленный ум. В конце концов именно из-за этого он отправился на поиски, ради этого договорился с Аркхэмом и, пришел сюда, в Редгрейв. В моменте затухший гнев оживает с новой силой. Однако, Вергилий злится даже не на Данте, как бы ему не хотелось. Он крепче пережимает несчастную ткань одежды и неожиданно, для самого себя, находит освобождение внезапному импульсу – впивается в губы брата, сдерживая рвущийся наружу судорожный вздох. Действует с неотвратимостью танка, не позволяя заметить, как дрожат его руки. Поцелуй – если таким его можно назвать – выходит грубым, Вергилий, не сбавляя оборотов, кусаче терзает чужие губы, царапая и пуская кровь по неосторожности. Пользуясь заминкой Данте, пальцами крепко перехватывает его челюсть, языком врываясь в чужой рот, жаждущим путником слизывая насыщенный медный привкус.